Читать онлайн "В плену крови"

— Ну что, готов? — тихо спросил Кристиан, с маниакальным усердием поправляя галстук-бабочку на моей шее. Его ладони, пахнущие лавандовой помадой, едва заметно дрожали, а голос звенел, как перегруженный клавесин.

— К чему? — скучающе спросил я. — К параду павлинов?

Из-за тяжёлых дубовых дверей, украшенных резными драконами, доносился гул, напоминающий жужжание улья: неразборчивая болтовня, шелест кринолинов, лязг серебра о фарфор, перезвон ложек для икры и те нелепые звуки, с которыми тугие пробки выскакивают из бутылок с шампанским. Фортепиано фальшивило вальс Шопена, словно старуха, напевающая под нос забытую мелодию.

— К встрече с уважаемыми людьми! Сегодня в этом зале соберутся все сливки общества, какие только живут в округе. Для тебя это хороший шанс завести полезные знакомства и погрузиться в культурную общину. — Убрав руки от галстука, мой иноземный друг переключился на заострённые лацканы фрака, стряхивая с него несуществующие пылинки.

Его слова меня знатно позабавили.

— Культурная община… — саркастично фыркнул я, непроизвольно закатив глаза. — Эти «сливки» прокисли ещё при Екатерине Медичи. Их понятие об искусстве ограничивается ценником аукциона Сотбис и умением отличать бургундское от бордо. — И, как ни прискорбно, именно за счёт таких неразборчивых господ из высшего света я всё ещё могу посещать мероприятия вроде сегодняшнего.

Кристиан на мгновение замер, а в его глазах — этих сверкающих оливках, плавающих в янтарном бренди, мелькнуло что-то острое.

— Осторожнее с выражениями, мой друг, — сказал он, обозначив границы дозволенного коротким жестом. — Сегодня среди гостей будет барон Георг Балан-Водэ. Этот особняк — лишь одно из его владений. О нём все говорят как о человеке, чей нрав напоминает вечернюю грозу: прекрасен в своём безумии, но сметает всё на своём пути. Но ещё говорят, что он настоящий коллекционер талантов. И я намерен преподнести тебя ему сегодня вечером в качестве редкой жемчужины. Так что ты должен сыграть свою роль безупречно. И… прошу, хотя бы на время прикуси язык! Твоя язвительность сейчас как нож без рукояти. Одно неверное движение, и вмиг поранишься сам! — одёрнув уголки лацкана, Кристиан словно поставил точку в этом вопросе, оставляя едва заметный сальный след на атласе.

Я медленно выдохнул, предвкушая долгие часы в очередном карнавале тщеславия.

— Очень постараюсь. Да и не переживай ты так, для меня это не впервые. И не на таких банкетах бывал. Может, войдём уже, пока твои «культурные» друзья не выпили всё шампанское? — спросил я, кивнув на двери, ведущие в зал.

Кристиан нервно засмеялся, поправляя напомаженные тёмные локоны. Его энтузиазм напоминал мне фейерверк. Яркий, но явно затянувшийся.

— Хорошо. Только помни: здесь практически никто не говорит по-английски. Так что держись поближе ко мне, дитя туманного Альбиона, — напоследок усмехнулся он, собираясь с духом.

Его волнение можно было понять. Причудливо выглядящий иностранец мог показаться его знатным друзьям слегка подозрительным. Однако мне и вправду не раз доводилось вращаться в кругах высшей аристократии. И пусть мой опыт ограничивался лишь владениями старушки-Англии, я смутно догадывался — богатые мира сего одинаковы под любым небом.

Стоило им только узнать о моём необычном ремесле, как смазливые черты лица чудесным образом преображались в очаровательную невинность, а мрачный взгляд, растрёпанные волосы и худощавая фигура с сутулыми плечами вмиг становились частью эксцентричного образа. Не знаю, отчего знать так сильно влечёт к искусству. Но лишь краем уха услышав, что я — художник, писавший портреты многих особ, известных в их кругах, аристократы сами льнули ко мне, как мухи к разлагающемуся плоду. Так что моему спутнику не о чём было переживать.

Вряд ли сегодняшний вечер сможет меня хоть чем-нибудь удивить…

Набравшись смелости, Кристиан решительно толкнул высокие двери, и мы наконец вошли в просторный двухъярусный зал, где мраморные кариатиды, словно безмолвные стражи, поддерживали потолок, расписанный сценами из «Божественной комедии». Сотни свечей, мерцая в хрустальных люстрах, окутали нас своим теплом, пока мы пробирались сквозь толпу гостей, затянутых в парчу и бархат. Воздух, густой, как застывший крем-суп, пропитался жасминовым ароматом, терпкими нотками розмарина и воска, смешанных с чем-то неуловимо затхлым, будто стены особняка веками таили в себе множество нераскрытых тайн.

Ступая по отполированному до блеска паркету, я поражался тому, сколь безжалостно излишняя роскошь убивает любое очарование и шарм, сводя всю уникальность местного колорита к до ужаса банальной выставке собственного невежества. Весь этот калейдоскоп блеска и золота, где бриллианты на дамских шеях сверкали холоднее лунного света, смех звенел фальшью, как треснувший колокольчик, а каждое движение гостей напоминало заранее отрепетированную мизансцену.

За последние несколько лет вся эта позолоченная мишура уже успела мне порядком наскучить. Как человек с богатым воображением, избалованным глубиной теней и игрой полутонов, я давно разгадал их суть: светские собрания — не более чем театр абсурда, где статус служит шпагой, а фамильный герб — ржавым щитом. «Марионетки в бархатных перчатках», — мелькнуло в моей голове, пока я наблюдал, как маркиз с лицом выдохшегося трагика размахивает тростью, имитируя дуэль с тенью. В то время, как его спутница в платье цвета увядшей розы кокетливо роняет платок к ногам седого генерала, но её взгляд остаётся пустым, как незагрунтованный холст. Искусство фальши, доведённое до завидного автоматизма. Будто кукольник дёргает гостей за невидимые нити.

Разодетые в дорогущие наряды и облитые приторным парфюмом аристократы высших цветов общества, словно стая попугаев, повторяли сплетни, приправленные ядом: восхищались собственными победами, смаковали чужие падения и с радостью шептались о тех, с кем ещё минуту назад обменивались любезностями. Я не понимал их языка, но смысл был ясен. Эти улыбки, острые как бритвы, эти носы, вздёрнутые к потолочным фрескам, словно молящие богов о снисхождении, были красноречивее тысячи лживых слов. А вдоволь натрепавшись, влиятельные господа, как ни в чём не бывало, продолжали ритуальный обход вокруг витрин с фамильным серебром, зон для курения, игровых уголков и широких столов, переполненных выпивкой и всевозможными угощениями, что едва успевала подносить торопливая прислуга.

— Bună seara!Dragă Christian, cine este cu tine?

Недолго думая, я галантно поклонился, коснувшись губами перчатки, пропитанной мышьяковой белизной. Леди притворно рассмеялась в ответ, однако лицо её оставалось бездушным, словно улыбка фарфоровой куклы. Не дожидаясь продолжения беседы, Кристиан поволок меня дальше, едва ли не держа под локоть.

— Кто это был? — тихо спросил я.

— Супруга одного моего приятеля. Пустяк, не стоит внимания…

Конечно. Какая уж там супруга на фоне банкиров, заложивших родовые поместья ради пачки банкнот. Вдов, оплакивающих собственную совесть, как вышедший из моды кринолин. Или циничных поэтов, торгующих одами за обед в Тюильри. Тем не менее, я лишь кивнул в ответ, продолжив слепо следовать за своим торопливым спутником.

Но что было и правда удивительно: даже для моей избалованной английской натуры размах мероприятия весьма впечатлял. Хоть я и разлюбил подобные великосветские балаганы, но сегодняшний вечер позволил мне на мгновение ощутить себя дома, пусть и среди людей совершенно иной культуры, в сотнях миль от родных земель. Пожалуй, за это я мог даже поблагодарить сегодняшний банкет, хоть и приехал в Румынию с совершенно другой целью, о которой порой забывал и сам. Проходя мимо витрины с этрусскими вазами, я неожиданно поймал взглядом собственное отражение — призрака в чёрном фраке, с копной непокорных тёмных волос и медовыми глазами, в которых застыли тени былых страстей.

Отражение без утайки показывало того, кем я стал: художника-неудачника, добровольно превратившегося в гробовщика искусства. Мастера, не утратившего навыка, но растерявшего всякое вдохновение. И хотя мир порой ещё мерцал перед моими глазами отблеском былых красок, теперь это больше напоминало взгляд сквозь мутную пелену. Цвета потеряли дерзость, а от некогда эмоциональных абстракций остались лишь бесформенные осколки. Словно бледное эхо самих себя.

И именно эти размышления напомнили об истинной цели моего пребывания здесь…

Идея о посещении Румынии появилась ещё зимой, едва наступил новый 1893-й год. Однако тогда мне не хватило решимости для столь авантюрного путешествия, да и время года было не самое подходящее. Поэтому я покинул Лондон лишь в конце весны, отправившись в долгий путь до Восточной Европы.

В этом спонтанном и по-своему отчаянном путешествии я надеялся найти то, что пробудит давно угасший в сердце трепет вдохновения и даст моему творчеству новую жизнь. Ведь некогда мои картины дышали жизнью, каждый мазок был пульсом, каждая композиция — исповедью. Я прятал в буйстве красок частицы собственной души, а лёгкая абстракция среди привычных форм превращала холсты в живые существа. Высший свет обожал эту игру. Любой богач мог заказать в свои чертоги банальный портрет, отражающий скупую реальность, но лишь избранные искали для себя чего-то более сложного, в конечном итоге получая от меня настоящие картины-загадки, над которыми гости могли ломать головы до самого рассвета.

Однако за последнюю пару лет я не написал ни одной картины, что заставила бы дрогнуть… моё собственное сердце. В какой-то момент мои холсты стали заполнять лишь чопорные семейные портреты в масках благопристойности, безжизненные пейзажи и прочие до ужаса заурядные работы, безупречные в своей посредственности. Всё, что делало мои картины уникальными, в одночасье пропало, словно по дьявольскому щелчку. Но что было хуже всего — я больше не чувствовал той радости, когда каждый новый мазок ложился на белоснежный холст. Любой намёк на удовольствие от процесса безвольно сгорал в ежедневных творческих муках, оставляя после себя лишь пепел рутины. Будто я лишился неуловимой частички собственной души, без которой моё существование стало абсолютно бессмысленным.

Должно быть, именно это состояние и принято называть «выгоранием». Даже мои заказчики, казалось, начали замечать перемены и фальшь. Поток заказов иссякал с каждым днём, словно ручей в летнюю засуху. И по иронии судьбы, от полного забвения меня внезапно спасло другое занятное ремесло, которое я впоследствии всей душой возненавидел. Но именно оно теперь приносит мне деньги и, что важнее, позволяет оставаться в кругах, где имя гораздо важнее таланта.

Реставрация. Я освоил это ремесло несколько лет назад из чувства любопытства и желания попробовать что-то новое, занимаясь им параллельно с живописью. Но кто бы мог подумать, что именно эта работа станет моим спасением. И моим же проклятием. Ведь несмотря на всю благородность своего нового дела, я испытывал колоссальное унижение от того, что, будучи художником, вынужден впредь лишь копировать и восстанавливать чужие шедевры, подражая создавшим их гениям. И какая насмешка! Неспособный создать ничего своего, я оказался удивительно хорош в воскрешении чужих творений. Будто сама судьба решила сыграть злую шутку, превратив меня из творца в… эстетического падальщика.

Хотя, если быть честным, могло быть и хуже. Ведь возвращение под крыло деспотичных родителей, что с самого начала желали мне иной судьбы, было не лучшей альтернативой. Пусть я и благодарен им за помощь в продвижении моего дела. Связи отца и приданое матери так или иначе помогли мне попасть в высший свет, удержаться в котором можно было лишь благодаря трудолюбию и таланту. К счастью, и того и другого у меня хватало.

Как оказалось, лишь до поры…

Но я чувствовал, что где-то в глубине души, под слоями цинизма и разочарования всё ещё тлела та искра, что когда-то зажигала во мне страсть к творчеству. Она напоминала о себе в те редкие моменты, когда среди пыльных полотен в мастерской я вдруг замечал проблеск настоящего искусства. Когда в груди сжималось что-то старое, знакомое и… невыносимо болезненное.

Потому я и отправился в это безумное путешествие в тщетной надежде, что где-то там, за границами привычного мира, мне удастся раздуть этот угасающий огонь. Хотя разум подсказывал: возможно, некоторые вещи утрачиваются навсегда.

Почему же я выбрал именно Румынию? Думаю, на это повлиял один из моих коллег по ремеслу, с которым мы состояли в небольшом творческом клубе. Два года назад он вернулся из Бухареста, пребывая в состоянии, близком к экстазу. «Самое удивительное место из всех, где мне довелось побывать!» — восторженно повторял он. Тогда я лишь снисходительно улыбался этим рассказам, считая их обычным преувеличением. Но когда творческий кризис наступил мне на горло, я вдруг вспомнил его бесконечные описания. О причудливых дворцах, будто сошедших со страниц готического романа, о людях с лицами, хранящими многовековые тайны, о природе, где каждое ущелье словно дышит древними легендами.

Терять мне всё равно уже было нечего. Так почему бы не последовать его примеру? Если Румыния и вполовину так прекрасна, как он её описывал, то где же еще искать утраченное вдохновение, как не в этом уголке Европы, где, кажется, само время течет иначе?

И первые дни в Бухаресте действительно казались воплощением тех восторженных рассказов. Город раскрывался передо мной как старинная книга с позолоченными страницами. Широкие бульвары, вымощенные брусчаткой, вздымались к небу в обрамлении дворцов в стиле бозар, где каждый завиток лепнины шептал о былом величии. Я бродил по улицам, где восточная роскошь соседствовала с цыганскими трущобами. Зарисовывал старух в намитках, торгующих чесноком у ближайшего монастыря. Наслаждался блюдами местной кулинарии в ресторане «Casa Capșa»

Карпаты же представали передо мной живыми. Их склоны, покрытые изумрудными лесами, дышали туманами, а горные реки пели песни на языке, понятном лишь сердцу. Особенно меня поразили закаты над Тимишоарой, когда солнце, как раскалённая монета, катилось за горы, а тени домов вытягивались, словно когти хищника. Именно тогда я впервые за год достал этюдник. Но стоило мне коснуться кисти, и волшебство тотчас рассыпалось в прах, оставляя после себя лишь грязные пятна на палитре.

Кристиан, как своеобразный гид, водил меня по самым колоритным местам. Мы посещали деревушки, где время, казалось, застыло где-то в средневековье, охотились в лесах, где тени между вековыми дубами извивались, будто живые, и ходили в круиз по вечернему Дунаю, в чьих водах игриво отражались городские огни.

Он поселил меня в своем таунхаусе. Точнее, в его румынской вариации. Том же английском комфорте, но с местным колоритом в виде резных ставней и виноградных лоз, обвивавших балкон. Наши отношения сложно было назвать настоящей дружбой. Скорее уж, взаимовыгодным союзом. Мы познакомились, когда я писал портрет его молодой жены. Кристиан тогда выступал не только как сопровождающий супруг, но и как переводчик с почти безупречным английским. Большинство же местных жителей говорили на своем певучем наречии, звучавшем для моего уха как колдовские заклинания, смешанные со славянскими мотивами.

Но постепенно волшебство начало меркнуть. Новизна впечатлений, как краска на фасаде, стиралась под дождём будней. И чем больше я видел, тем меньше восторгался. Прекрасные замки превращались в просто старые здания, горные пейзажи — в стандартные виды, а местный колорит — в набор туристических клише.

Вдохновение, за которым я приехал, упорно не приходило.

И уж конечно, его не стоило искать на званом вечере у какого-то провинциального землевладельца. Среди фальшивых улыбок, притворного блеска и пустых разговоров. Румыния открылась мне сначала как настоящая сокровищница, но очень скоро показала, что даже самые роскошные ларцы могут оказаться пустыми.

Пройдя вперёд, стараясь не отставать от Кристиана, я чувствовал на себе оценивающие взгляды замужних дам, что всегда сопровождаются притворным хихиканьем в ответ на пошлые шутки их кавалеров. В подобных местах я часто вызывал особое внимание у женщин. Не только из-за заметной и, чего уж скромничать, привлекательной внешности. Но и потому, что среди этой седой и важной публики я выглядел как милый щенок среди вышколенных борзых. Хотя возможно, сегодня мой слегка растерянный вид и мрачноватая физиономия слишком откровенно кричали: «Смотрите-ка! Простолюдин забрёл не в свой монастырь!» Впрочем, если уж быть совсем честным, к высшей аристократии я действительно имел отношение примерно такое же, как уличный кот к королевскому двору. Разве что шерсть почище.

А вечер тем временем тянулся, словно плохой роман. Я бродил среди зеркал, в каждом из которых отражался чуть более уставший вариант меня самого. Реставратор. Подделка под художника. Человек, который вдыхает жизнь в чужие шедевры, пока его собственные мечты покрываются патиной. Большую часть времени Кристиан держался рядом, стараясь познакомить меня со всеми, кого только знал в этом зале. Так очередь наконец дошла и до того самого барона.

— Multa sanatate, domnule!

Я поклонился, ловя на себе оценивающий взгляд мужчины. Его лицо напоминало плохо пропечённый пирог, а узкий лоб — топографическую карту с ручьями волнообразных морщин.

— Încântat de cunoștință!

Кристиан затараторил на румынском, жестикулируя так оживлённо, что его напомаженные локоны запрыгали, словно живые. Я разобрал лишь своё имя — Эдгар Ван Хёрст. И слово «pictor»

— Он восхищен твоей «Женщиной с воронами»

Я помню эту картину. Портрет властной герцогини, прячущей лицо в тени ладоней, пока из-за её спины хищно взмывала в пустоту стая чёрных как смоль воронов, символизирующих тьму, витавшую вокруг её персоны. Банальная работа, если честно. Но людям она нравилась.

— Однако его больше интересует твой… реставрационный талант.

Барон вдруг окинул рукой стену, где висели портреты его предков. Ряд суровых лиц с одинаково холодными глазами. И после очередной румынской тирады Кристиан произнёс:

— Он хотел бы в будущем поработать с тобой в этом направлении. А насчёт проблемы с вдохновением, Георг приглашает тебя поселиться в его охотничьем домике близ Поенари. Говорит, там очень недурные виды и своеобразная атмосфера.

Я притворно улыбнулся, наблюдая, как барон вытирает пот со лба платком с монограммой.

— Ага, как же. Что ж, скажи его сиятельству, что я очень тронут, — устало пробормотал я, — но я приехал сюда не для работы над его скучной коллекцией полотен. Да и вдохновение едва ли стоит искать в компании чучел медведей и запаха древесной плесени.

Кристиан нервно закашлялся, перевирая мои слова в приемлемый отказ. Барон фыркнул, окинув взглядом мой поношенный фрак, купленный три года назад в одной из лондонских лавок.

— El crede că arta este un serviciu, nu?Ei bine, atunci, slujește un om nobil.

— Он говорит… э-э… — мой переводчик замялся, — что если ты действительно верен искусству, то не должен отказывать благородному и очень уважаемому человеку в его просьбе. И, между нами, тебе правда стоит подумать! Барон достойно оценит твою услужливость.

Я вновь поднял глаза на портреты его предков. Всё те же надменные позы, те же холодные глаза. История рода, написанная маслом и пропитанная высокомерием.

— Вот как? Что ж, передай господину Балан-Водэ, что я служу только двум господам — свету и тени. И оба они удивительно равнодушны к титулам.

Кристиан перевел только половину, разбавив остальное комплиментами. Барон нахмурился. Но затем внезапно расхохотался так, что его пиджак едва не лопнул по швам. Он что-то крикнул через весь зал, и к нам тотчас подбежала служанка с подносом, полным кристальных стопок со сливовой водкой.

— Nu ești dintre cei timizi!Nu-mi place, dar o respect! Până jos!

Часть слов мне всё же удалось разобрать самому. И его реакция меня вполне устроила. Я выпил залпом. Алкоголь обжёг горло, оставив послевкусие чернослива и чего-то горького.

— Mulțumesc,«вино»«где найти туалет?»

Барон что-то сказал моему спутнику, многозначительно посмотрев на мои руки. А затем бесследно растворился в толпе, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и неудобных предложений.

— Эдгар! Ну я же просил вести себя прилично! — прошипел Кристиан, хватая меня за локоть с силой, достаточной для того, чтобы остановить разъяренного быка, но недостаточной, чтобы заставить меня раскаяться.

— По-моему, всё прошло прекрасно, — я ухмыльнулся, лениво вращая пустую стопку. — Он же не вызвал меня на дуэль. А это уже прогресс по местным меркам.

— Прогресс?! — Кристиан закатил глаза так выразительно, что мог бы преподавать актерское мастерство в театре. — Я переводил твои слова так, будто переписывал кровавые сцены Шекспира для детского утренника! Скажи, ну почему с тобой так сложно?! И почему ты вообще так ненавидишь реставрацию? Ты ведь… — он развел руками в поисках подходящей метафоры, — ты как волшебник, возвращающий жизнь тому, что считалось потерянным навсегда!

Я провел ладонью по лицу, ощущая, как под кожей пульсирует знакомая боль.

— Волшебник? — фыркнул я. — Скорее уж таксидермист, набивающий чучела умерших шедевров. И я не ненавижу реставрацию. Просто мне тошно от мысли, что я подделываю вдохновение давно почивших гениев, пока моё собственное медленно умирает от нехватки воздуха. Что в этом деле можно любить?! — Мой голос прозвучал резче, чем планировалось. В висках застучало: опять эти проклятые мигрени, начавшиеся после рокового заказа на воскрешение сгоревшего Рембрандта.

— Господи, ты просто невыносим! И вообще… ох, смотри-ка! — внезапно оживился Кристиан, по щелчку сменив тему и вновь схватив меня за локоть, — там же маркиза де Валенти! Она обожает искусство и…

— И выглядит так, будто последний её портрет писался еще при Наполеоне, — прервал я, освобождаясь от его хватки. — Нет уж, хватит с меня болтовни.

Мой друг вздохнул с выражением человека, безуспешно пытающегося объяснить попугаю теорию эпициклов. После чего подхватил с ближайшего стола бокал с бурлящим шампанским, окончательно утратив надежду познакомить меня хоть с кем-то. Оно и к лучшему.

Через некоторое время за окнами особняка наступила ночь, а в зале почти не осталось людей, с кем мне не довелось бы побеседовать. Как оказалось, у Кристиана достаточно много друзей, что было совершенно не удивительно. С его даром убеждения он мог бы заставить рыбу купить велосипед, а меня — поверить, что этот вечер не был полным провалом.

В оставшееся время я просто бродил туда-сюда, разглядывая «сокровища» хозяина дома: потёртые гобелены, пыльные витрины с безделушками и прочие свидетельства богатства, не подкрепленного вкусом. Каждый экспонат здесь будто кричал: «Смотрите! Я дорогой!»«Я прекрасен…»

В конце концов, я не выдержал и отвёл Кристиана в сторону от основной толпы, остановившись возле лестницы, ведущей на второй ярус зала. Мой друг стал куда хуже стоять на ногах, слишком сильно налегая на алкоголь за последний час. А значит настал отличный момент для тактического отступления.

— Надо же, — торжественно заявил я, подхватывая его под руку, — ты выглядишь так, будто готов либо обнять весь мир, либо послать его ко всем чертям. В любом случае, думаю, нам пора домой.

— Нет-нет! — замотал головой Кристиан, едва не потеряв равновесие, — Вечер только начинается! Вот увидишь…

— Того, что я уже увидел, — перебил я, направляя его к выходу, — более чем достаточно для одного вечера. Давай-ка лучше проветримся, пока ты не устроил какую-нибудь нелепую сцену.

И мы почти ушли прочь, когда музыка в зале заметно притихла, а из-за спины стал доноситься заговорщический шёпот и тихие женские вздохи. В тот же миг я остановился, рыская взглядом в попытке найти источник этого внезапного интереса.

Мне понадобилось не больше секунды, прежде чем взгляд сам остановился на мраморной лестнице, по ступеням которой неторопливо спускался вниз незнакомый мне человек. В отличие от прочих гостей в их унылых тёмных нарядах, он был одет в изящный бирюзовый костюм старинного покроя, словно сошедший прямиком с пыльных витрин минувших веков.

Неужели он был здесь всё это время? Нет. Быть не может! Я бы непременно заметил его раньше. Слишком уж яркой, почти неестественной печатью лежала на нём абсолютная непричастность к этому блёклому миру. Его движения были чересчур плавными, словно он не шагал, а практически скользил по воздуху, не производя ни звука. Он был молод и поразительно красив, в отличие от остальной знати. Нетронутая морщинами кожа отливала мерцающей белизной, как утончённый фарфор, просвечивающий на свету. Роскошные светлые волосы струились мягкими волнами, переливаясь, точно позолота на старинной миниатюре. Всё в нём было безупречно и оттого слегка пугало. Он казался созданным из контрастов. Хрупкий, как первый зимний лёд, но в то же время непоколебимый, словно вековой утёс.

— Кто это? — настороженно прошептал я, не в силах оторвать взгляд от его глаз, что в переполненном людьми зале будто бы впивались именно в меня. Пусть и привлекало в них совсем другое.

Они были глубокого алого цвета, как кровь на чистом снегу. Я никогда раньше не встречал людей с таким удивительным цветом глаз, хоть и, кажется, слышал о подобном явлении. Однако сейчас, в полумраке высокого зала, они казались чем-то совершенно неестественным. Будто за ними скрывалась не радужная оболочка, а глубокая бездна, налитая вином потаённого прошлого. Эти глаза беспощадно приковали меня к месту, едва блондин остановился у подножья лестницы. И в этот момент всё моё существо пронзила странная, неведомая тревога.

— Его зовут Вильгельм, — прошептал Кристиан, внезапно оживившись. — Редкая птица в нашем кругу. Не думал, что он соблаговолит появиться сегодня. Он… что-то вроде призрака высшего света. Приходит лишь тогда, когда сам пожелает.

Затем пригнулся ближе, и от его дыхания пахнуло шампанским с примесью чего-то сладковато-перебродившего.

— О нём мало что известно. Знаю лишь, что он — последний отпрыск рода Лазарус, чьи корни уходят так глубоко во тьму веков, что его предки жили ещё во времена, когда эти земли звались Валажским Княжеством. Мой дед клялся, что был знаком с одним из них и вечно млел от этого факта, как школяр перед борделем. Говорил, их состояние столь велико, что свои богатства они хранят не в банковских чеках, а исключительно в золоте. В том самом, что хранится в пузатых сундуках с гербами, запертых где-то в их родовом замке.

— В замке? — удивлённо переспросил я, повернувшись к Кристиану.

Я видел местные крепости. Развалины и музеи, каменные скелеты былого величия. Но чтобы кто-то всерьёз до сих пор жил в таком месте?

— Да, в замке, — раздался за моей спиной голос, мягкий, словно бархат, но холодный, как сталь. Он прозвучал так внезапно, что я тотчас вздрогнул, будто вор, застигнутый на месте преступления.

Обернувшись, я увидел перед собой Вильгельма, ехидно ухмыляющегося моему испугу. Его рубиновые глаза напоминали взгляд кота, загнавшего в угол беспомощную мышь. Приторная улыбка была безупречной и совершенно неестественной. Слишком белые зубы, слишком сухие губы, слишком много холода в мимике, словно высеченной на лице каменной статуи. Он был почти на голову выше меня и слегка шире в плечах. От чего его бесшумное появление казалось ещё более неожиданным.

— Простите моё внезапное вторжение, — галантно произнёс он. Его английский лился как шёлк, скользящий по обнажённой коже. Ни намёка на акцент. Лишь лёгкая, грассирующая мягкость, будто он говорил на этом языке дольше, чем существует сама Англия. — Я не хотел прерывать вашу беседу, но моё любопытство взяло верх.

Его взгляд скользнул по мне, как морозный ветерок по спине.

— Вы ведь не здешний, верно? Приехали поглазеть на местные диковинки?

Я раскрыл рот, но Кристиан, перебивая, выпалил первым.

— Мой друг Эдгар — художник из Лондона! Приехал искать в наших краях свою новую музу. Ведь его собственная, кажется, испустила дух без надежды на воскрешение! — насмешливо фыркнул он, всё хуже контролируя собственный язык.

Однако Вильгельм даже не удостоил его взглядом, проигнорировав словно назойливую муху. Всё его внимание сейчас было приковано ко мне. Это пугало и интриговало одновременно.

— Ах, Лондон… — произнёс он, растягивая слово так, будто смаковал редкий сорт вина. — Я помню каждый свой визит в этот удивительный город. В особенности чудесных людей, с кем мне довелось повзаимодействовать. Но ваш друг обмолвился о некой музе. Чем же вы занимаетесь?

Он вытянул вперёд руку, опираясь на трость с изящной гравировкой. Чёрный лак её поверхности мерцал, как крыло ворона при свете люстр.

— Пишу картины. Вернее, писал, пока не растерял к этому страсть, — признался я, хотя обычно не откровенничал с незнакомцами о своих творческих муках. Но в его взгляде было что-то гипнотическое, заставляющее говорить правду, словно он уже знал её и лишь ждал, когда я наберусь решимости.

— И, стало быть, вы надеетесь вернуть её. Поэтому проделали столь долгий и наверняка полный трудностей путь лишь для того, чтобы оказаться… здесь? — он очертил рукой помещения зала и окинул их взглядом столь презрительным, что мне стало почти стыдно за своё присутствие. — Разве в Лондоне недостаточно утончённо-скучных вечеров?

Я невольно рассмеялся. Наконец-то кто-то сказал вслух то, о чем я думал весь вечер. Похоже, этот человек единственный, кто понимает меня в этом зале. Глядя на то, сколь скучающим был его взгляд и тоскливым голос, я будто бы посмотрел на своё собственное отражение.

— Вы совершенно правы. Изначально я искал в Румынии нечто такое, от чего кровь стыла бы в жилах, а сердце забилось чаще. Но нашел лишь шампанское, которое, кажется, разбавили водой. И разговоры, достойные провинциального клуба садоводов.

Вильгельм задумчиво прикоснулся к подбородку тонкими пальцами.

— Как занятно. Быть может, я смогу вам помочь, предложив нечто более… будоражащее?

Он бросил беглый взгляд на Кристиана, и тот вдруг забормотал что-то невнятное, после чего поспешно ретировался прочь из зала, будто подчиняясь незримому приказу. Странно, обычно его не так-то просто согнать с места. Не знаю, что заставило моего приятеля уйти, но я находил эту ситуацию немного неловкой. Однако Вильгельм лишь задорно рассмеялся, прихлопнув меня по плечу.

— Похоже, ваш друг решил нас оставить. Должно быть, выпитое шампанское дало о себе знать. С кем не бывает. Не желаете ли продолжить нашу беседу на балконе, подальше от толпы? Этот коктейль из дешёвых духов, пота и притворства уже начинает действовать мне на нервы.

Мы определённо поладим.

— Читаете мои мысли, господин Лазарус, — ответил я, чувствуя, как внутри что-то тревожно забилось, но любопытство по-прежнему перевешивало страх.

— Можно просто Вильгельм, — поправил он, лёгким движением касаясь моего плеча. Холод его пальцев чувствовался даже сквозь плотную ткань. — И давай перейдём на «ты». В знак… зарождающейся дружбы.

Он произнёс это с такой сладостной интонацией, что у меня невольно перехватило дыхание. Этот человек напоминал старинный яд в хрустальном флаконе. Изысканный, дорогой, но смертельно опасный. И самое ужасное — мне уже хотелось сделать глоток.

Вильгельм взял трость подмышку и ловким движением подхватил с подноса последний бокал шампанского, будто заранее знал, что он останется именно для него.

— Как будет угодно, — ухмыльнулся я, чувствуя, как попадаю в паутину, сотканную из шёлка и стали.

Мы скользнули к одной из арочных дверей, где лунный свет, преломляясь в витражных стёклах, рассыпался по полу мерцающей мозаикой. Второй этаж особняка давал желанную отстранённость от шумящей внизу толпы, а полукруглый балкон открывал чарующий вид на боковой двор, где среди геометрически подстриженных тисов замерли в вечном танце фигуры нимфов и фавнов. За кованой оградой особняка раскинулся город. Его огни утопали в ночном тумане, сверкая, как театральные декорации, увиденные сквозь неплотный занавес. Ветер обнял нас желанной прохладой, смывая с кожи липкий налёт светских притворств.

— Совершенно иной мир, не правда ли? — Вильгельм оперся на балюстраду, и лунный свет очертил его профиль. — В такие моменты начинаешь как никогда ощущать сладость свежего воздуха. К слову об этом. Ты куришь, Эдгар? — спросил вдруг он.

— Никогда не находил в этом удовольствия. Хотя в моём кругу всегда хватало любителей посмолить.

— Похвально. А что насчет алкоголя? — его алые глаза сверкнули, словно рубины в темноте. — Говорят, Бодлер писал свои «Цветы зла»

— Бодлер мог позволить себе такой стиль. Его гений прощал всё. Я же… — голос сорвался, и я внезапно ощутил всю горечь признания, — всего лишь пустышка. Мои руки помнят движения кисти, но душа забыла язык красок. И всё же алкоголем я иногда грешу, хоть и очень редко.

Вильгельм повернулся ко мне, продолжая вертеть в руках бокал с шампанским.

— Расскажи мне о своем стиле. Каким он был, когда ты ещё… чувствовал?

Я закрыл глаза, позволив ожить воспоминаниям.

— Думаю, его можно было назвать «натурализмом с оговорками». Я стремился не просто перенести реальность на холст, а дополнить её хаотичными, абстрактными эмоциями. Точная анатомия, безупречная перспектива, но всегда с элементом недосказанности и какой-то едва уловимой экспрессии. Словно истина начала растворяться прямо на глазах у зрителя. Как будто он видит лишь её часть, а остальное должен домыслить сам.

Мои пальцы непроизвольно вывели в воздухе знакомый жест — широкий мазок, каким я когда-то создавал свои знаменитые «искажённые фоны».

— Например, портрет герцогини Моргутской. Её прелестное лицо было прописано до последней ресницы, но платье превращалось в водопад синевы. Или «Танцовщица в сумерках».

Вильгельм задумчиво провёл пальцем по краю бокала, заставив стекло звенеть.

— Ты описываешь это так, будто уже похоронил эту часть себя.

— Потому что так и есть, — горько усмехнулся я. — И что хуже всего, дабы продолжить безбедное существование, мне пришлось использовать более стабильное и прибыльное дело. Теперь я по большей части реставрирую чужие шедевры, как гробовщик, подкрашивающий трупы. Или скорее уж, как дурацкий попугай, лишь имитирующий человеческую речь. Реставрация — почётное и надёжное ремесло, не спорю. Но оно как… как поцелуй сквозь вуаль. Ты ощущаешь лишь форму. Но не жар.

Вильгельм повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнул странный огонь.

— Знаешь, несмотря на всё, что ты сказал, я отчётливо вижу, что в тебе ещё живёт искра. Та, что горела в Гойе, когда он писал «Сатурна»

Вопрос повис в воздухе, словно лезвие гильотины. Я постарался внимательнее вглядеться в силуэт Вильгельма, что словно не отбрасывал тени. В бледно-розовые губы, из которых не выходил пар. В стеклянные глаза, что невозможно было прочесть.

— Я вижу… иллюзию, — наконец прошептал я. И в этот самый момент, впервые за последние годы, в груди на мгновение вспыхнуло что-то живое. Страх? Азарт? Надежда? Или последний вздох вдохновения, что ещё живёт внутри меня, но никак не может пробудиться?

Его смех прозвучал как шелест старинного пергамента.

— Прекрасный ответ, — улыбнулся он. — Как и было обещано, я постараюсь тебе помочь. Поверь, в этих землях ещё остались места, где спит настоящая магия. Наверняка Кристиан водил тебя лишь по проторенным тропам, словно очередного восторженного туриста. Я же покажу тебе истинное сердце Румынии. Такое, от которого кровь стынет в жилах, а душа наполняется чувствами, коих раньше никогда не испытывала. Поверь, у меня в этом вопросе имеются… — Вильгельм сделал паузу, будто взвешивая слова, — особые познания. К тому же мы отлично проведём время!

Ветер внезапно усилился, обвивая нас холодными пальцами. Где-то вдали раздался волчий вой. Протяжно, словно скорбь по покойнику.

— Во всяком случае, до моего отъезда, — продолжил вдруг он.

— Отъезда?

— Именно. Долгие путешествия заметно утомляют. Поэтому совсем скоро я отправлюсь в родную обитель Лазарус. В тот самый замок, что тебя так заинтересовал.

— И что же ждёт тебя дома? — не удержался я от вопроса.

— О, ты даже не представляешь… — В его улыбке появился странный азарт. — Но не тревожься, mon ami!

Что-то в его словах заставило моё сердце биться в ускоренном ритме. То ли предвкушение, то ли древний инстинкт, кричащий об опасности

— Что ж, очень признателен, — наконец выдохнул я.

— Замечательно! Рад это слышать.

Внезапно я заметил кое-что любопытное.

— Ты так и не выпил. Неужто такой интересный разговор? — сказал я, глядя на нетронутый бокал в его руке.

— Ох, верно. Но на самом деле я просто не очень-то люблю шампанское. Предпочитаю… другие нектары. Да и у этого, — его слова оборвались одним долгим глотком, после которого бокал бесследно опустел, — удивительно кислый вкус.

Я не нашёл, что ответить. Луна, выглянув из-за туч, осветила его лицо, прекрасное и пугающее, как лицо ангела на надгробии. И в тот момент я понял, что уже втянут в игру, правил которой не знал. Но выйти уже не мог.

Какое-то время мы с Вильгельмом продолжали стоять на балконе, болтая на самые разные темы. И с каждой минутой этот таинственный аристократ затягивал меня в свои сети всё сильнее. А когда время стало подбираться к полуночи, гости банкета начали постепенно расходиться, включая и нас двоих. Выйдя к подъездной аллее, освещённой колеблющимся светом газовых фонарей, мой новый приятель проводил меня к экипажу. Внутри уже сидел Кристиан. Бледный, словно призрак.

Но прежде чем я залез внутрь, мы с Вильгельмом обговорили планы и назначили встречу на завтра.

— Увидимся, Эдгар, — сказал он, захлопывая дверцу. В мерцающем свете его улыбка казалась слишком широкой, обнажая белые зубы. И на мгновение мне показалось, что его клыки выглядят чересчур заострёнными. Но, должно быть, это всего лишь игра теней.

Экипаж тронулся, и я уставился в тёмное стекло окна, где моё бледное отражение смешивалось с пробегающими тенями ночного города. Всю дорогу до дома Кристиан молчал, а я продолжал разглядывать открывающиеся виды, размышляя о случившемся. Этот вечер всё-таки смог меня удивить. И пусть что-то во мне до сих пор кричало об опасности, усталость и отчаяние успешно заглушили этот голос. Ведь если Вильгельм и вправду может вернуть мне творческий азарт, пусть даже ценой, о которой я боюсь размышлять… разве это не стоит риска?