Читать онлайн "Камила"

За стеной у Мироновых загудела стиральная машина. Стояла она у них неровно, и на отжиме её таскало по кафелю, и это слышал весь подъезд уже третий год. Сейчас она как раз дошла до отжима, и от неё подрагивала батарея.

От этого он и проснулся.

Брюки валялись у кровати, скомканные, одна штанина вывернута наизнанку. Сверху свитер и носки.

Сам он лежал под одеялом, в майке и трусах, и одеяло было натянуто до подбородка, как он его всегда натягивал.

Значит, добрался нормально.

За стеной машина стукнула и затихла.

Голова не болела, в ней словно пульсировало — низко, ровно, и это чуть менялось, когда он поворачивал голову. Во рту было сухо и погано, и языком чувствовалась шершавость на зубах.

Он лежал, глядя в потолок.

Часы на тумбочке показывали десять двадцать три. Суббота.

Рядом с часами лежала её резинка для волос, две таблетки в фольге и чек, свёрнутый вчетверо.

Он повернул голову в другую сторону.

Её половина кровати была нетронута. Складка у подушки так и лежала — не посередине, а ближе к краю. Она делала её одним движением, не глядя, и он двадцать три года не понимал, как у неё это ловко получается.

— Камил, — сказал он в сторону двери.

В ответ была только тишина, по которой было понятно, что он в квартире один.

Он спустил ноги, посидел, нашарил тапки. Наступил босой ногой на её тапок, убрал ногу, надел свои.

В коридоре пахло куревом и ещё чем-то кислым и неприятным.

В ванной было темно, полотенце висело сухое. В комнате у сына кровать стояла нетронутая, на подоконнике стакан с чем-то засохшим на дне. Кирилл уехал вчера утром, сказал — до понедельника.

На кухне за окном мужики разгружали машину у магазина, и слышно было, как каждый раз хлопает борт.

Чайник был холодный. Её кружка сохла на решётке донышком вверх — вымыла перед тем, как уехать.

Он налил воду из-под крана, выпил. Налил второй стакан.

Пока пил, его взгляд остановился на клеёнке.

Жёлтые цветочки, по три в кучке. Камила всегда называла их дурацкими. Брали на рынке в позапрошлом году, она стояла и перебирала рулоны, спрашивала, какая ему больше нравится, а ему было всё равно. Он сказал: бери любую. Она взяла эту и потом два года говорила, что надо было брать в клетку.

Осталась ночевать у матери, подумал он.

Он стоял со стаканом и понимал, что в этой мысли что-то не то, но голова работала как через вату.

Вчера провожали Анатолича. Тридцать два года на комбинате, всё как положено, скинулись по тысяче, купили ему часы. Сидели в «Юности», наверху, там всегда пахнет столовкой снизу. Гардеробщица долго не могла найти вешалку, и Дёмин сказал: да брось на стул. Речь говорил он — по должности и потому что знал Анатолича двадцать лет. Кажется, хорошо сказал, хлопали, и Анатолич лез обниматься и попал ему мокрыми губами в ухо. Потом курили на крыльце, и Дёмин рассказывал про зятя, который взял кредит на машину.

Дальше не было ничего. Дальше только утро.

Он поставил стакан в раковину. Такое с ним случалось. В позапрошлом году на майских он так же не помнил, как ставил машину, а вышел утром — стоит между «нивой» и бордюром впритирку, даже ровнее, чем он трезвый ставит.

Телефон лежал на подоконнике экраном вниз, рядом с блюдцем, куда жена складывала мелочь. Он нажал кнопку — чёрный экран.

Пока искал зарядку, за окном опять хлопнул борт.

И тут он подумал: она не оставалась у матери. Никогда не оставалась. Анна Фёдоровна выматывала её часа за четыре, и Камила всегда уезжала последним автобусом и шла от поворота пешком, и говорила: лучше через мост в темноте, чем ещё одно утро с ней.

Зарядка нашлась за тумбочкой. Он воткнул, подождал.

Телефон показал два процента и не включался. Он постоял над ним, потом сел на табуретку и стал ждать.

Экран ожил минут через пять.

Он набрал.

Гудок. Второй. Третий.

«Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети».

У тёщи связь всегда брала плохо. Одна палка, и то на крыльце.

Он поставил чайник, отрезал хлеба и съел.

Через десять минут набрал ещё раз.

«Абонент недоступен».

Написал: «Камил, позвони как сможешь». Смотрел на экран, пока не ушло.

Потом оделся и пошёл в гараж.

На улице было мокро. Ночью прошёл дождь со снегом, асфальт стоял чёрный, в колеях вода, к бордюрам прибило листья, и они лежали плотно, как приклеенные.

У четвёртого подъезда стояла «газель», и из неё выгружали окна.

Он шёл через двор и думал про машину. Ему казалось, что вчера он что-то задел, — не вспоминалось ни где, ни обо что, но чувство было.

Гаражи начинались за школьным забором. Сорок второй, третий ряд с краю.

Замок открылся с первого раза. Он щёлкнул выключателем, лампа под потолком помигала и загорелась, и стало видно, как в луче висит пыль.

Машина стояла ровно, носом к воротам.

Заднее левое крыло было смято, фонарь разбит.

Он присел на корточки, и колени хрустнули.

Вмятина была глубокая, с ладонь, и шла назад, к фонарю. Краска по краю потрескалась.

От фонаря осталось меньше половины. Красные осколки лежали внутри, на отражателе, и ещё сколько-то на полу под бампером.

Он потрогал пальцем край вмятины.

— Ну ёлки, — сказал он вслух.

Он стал вспоминать, где мог зацепить, и не вспомнил. Мало ли где. Задом он сдавал раз десять за вечер: у «Юности», у магазина, тут вот.

Он поднялся, отошёл к воротам и посмотрел издали.

Свежая.

Надо менять, подумал он. С разбитым задним остановят на первом же посту.

Открыл переднюю дверь — посмотреть, не оставил ли сигареты, — и оперся рукой на пассажирское сиденье.

Ладонь ушла в мокрое.

Он отдёрнул руку и посмотрел на неё. Мокрая до запястья и холодная.

Нажал на сиденье ещё раз, сильнее. Из поролона выступила вода, и на обивке осталось тёмное пятно от ладони.

Куртку кинул, наверно. Вчера был ливень.

Сигарет в машине не было. Он закрыл дверь машины, погасил свет в гараже, повесил замок.

У ворот стоял Ковалёв из соседнего бокса, курил.

— Палыч, ты чего в такую рань?

— Да так. Смотрел кое-что.

Ковалёв кивнул, затянулся.

— Вы ж вчера Анатолича провожали?

— Провожали.

— Ну и как он?

— Нормально. Часы подарили.

Ковалёв покивал, будто это была важная новость.

— Я тебя видел вчера, — сказал он.

— Где?

— Так тут. Я выходил, у меня Найда на улицу просилась. Смотрю — ты заезжаешь.

Евгений посмотрел на него.

— Во сколько?

— Да с полпервого где-то. — Ковалёв зевнул. — Я на часы не глядел, я спросонья был.

Он кинул окурок и растёр подошвой.

— Ты б ворота-то закрывал за собой. У Мишки прошлой зимой аккумулятор унесли.

Он ушёл, шаркая по бетону.

Евгений постоял ещё немного и пошёл к дому.

Дома он разделся в прихожей и повесил куртку на крючок.

Рядом висела вчерашняя, в которой он ездил на проводы. Он снял её, чтобы освободить место, подержал в руках и повесил обратно.

Она была сухая.

Он посмотрел на телефон.

Ничего. Ни пропущенных, ни сообщений.

Половина одиннадцатого.

Он набрал тёщу. Гудки шли долго, она всегда искала аппарат по всей квартире и всегда потом говорила, что не слышала.

— Алё?

— Анна Фёдоровна, здравствуйте. Камила ещё у вас?

Пауза.

— Как у нас? Жень, она вчера уехала.

Он открыл рот и не сразу нашёл, что сказать.

— Во сколько уехала?

— Так с последним. Я её до остановки проводила, ещё говорю: ой, дождь-то, куда ты. А она — доеду до поворота, а там дойду.

Он молчал.

— Она ж мне ещё ночью звонила, — сказала тёща. — Я велела, как дойдёт, позвонить, я же не усну.

— Ночью.

— Ну да. В начале первого. Сказала — всё нормально, иду уже. Я говорю: чего у тебя голос-то такой? А она — ветер, мам, я тебе из дома перезвоню.

— И перезвонила?

— Так я и жду, — сказала тёща. — Я думала, вы спать легли.

Он молчал.

— Жень? Она что, не дома?

— Не знаю, — сказал он. — Дома её нет.

Трубка помолчала.

— Как нет?

— Так. Нет. Я утром встал — нет.

— Господи. А звонил ей?

— Звонил. Не берёт.

— Так, может, она к Нинке заехала?

— Может.

— Жень, ты позвони Нинке.

— Позвоню.

Он ещё послушал, как она говорит — что надо было её не пускать в такую погоду, что она сама виновата, что не уговорила остаться, — и положил трубку.

Потом сел на табуретку.

Автобус приходит на поворот в двадцать три ноль пять. Восемь километров — часа полтора, а по такой погоде и два. Значит, в первом часу она должна была быть дома.

Может, он спал и не слышал, как она вернулась. Но её сейчас нет.

Он набрал приёмный покой. Женский голос спросил фамилию, потом велел ждать, и в трубке было слышно, как кто-то ходит, как далеко разговаривают и как звякает металл о металл. Голос вернулся и сказал: не поступала.

Дежурная часть долго не брала. Потом взяли, и на фоне работал телевизор.

— Сколько прошло?

— Ночь.

— Заявление примем, но вы сначала знакомых обзвоните, — сказал дежурный. — Обычно находятся.

Он обзвонил. Валю с её работы — та ахала и переспрашивала. Ирку. Соседку с четвёртого. Раису Петровну, завуча. Все говорили одно и то же и все спрашивали одно и то же, и он четыре раза повторил про последний автобус и про поворот.

Нину он набрал последней.

— Нин, Камила у тебя не была?

— Нет. А что?

— Мать сказала тебе позвонить, может, ты её видела.

— Не видела. — Пауза. — Жень, а что случилось-то?

— Домой не пришла.

Нина замолчала.

— Как не пришла, — сказала она уже другим голосом.

Она стала спрашивать — когда, во сколько, что он уже сделал, — и он отвечал коротко, потому что делать было нечего, он всё уже сделал.

— Я сейчас соберусь и приеду, — сказала Нина.

— Не надо. Я поеду посмотрю.

— Куда посмотришь?

— По дороге. Может, она ногу подвернула, может, сидит где.

— Жень.

— Я поеду, — сказал он.

Сначала он заехал на автостанцию — узнать про вчерашний последний рейс.

Водители сменились. В окошке сказали: приезжайте в понедельник, тогда и спросите у того, кто вёз.

Диспетчерша посмотрела на него через стекло.

— А что случилось-то?

— Жена вчера этим автобусом ехала. И не дошла.

Женщина помолчала.

— В полицию заявляли?

— Утром звонил. Сказали, сначала знакомых обзвоните.

— Вы съездите и напишите заявление, — сказала она. — Устно они не засчитают.

Он поехал на поворот.

Вышел, постоял на обочине. Асфальт, мокрая трава, столб с расписанием. Мимо шли машины и обдавали брызгами, один раз пришлось даже отступить в траву.

Он прошёл метров двести в сторону города, смотрел под ноги и в кусты. Потом в обратную.

— Камила! — крикнул он.

Прошла фура, и после неё стало очень тихо.

Он сел в машину и поехал дальше.

Мост был через четыре километра. Старый, в две полосы, тротуар в полторы ноги, перила по пояс, крашенные суриком в позапрошлом году. Внизу шла Вязьма — тёмная, низкая, ноябрьская. Под левой опорой была отмель, камни и ил.

Он остановился, включил аварийку и вышел.

Подошёл к перилам, положил на них руки и посмотрел вниз.

Сурик был шершавый и холодный.

Вода. Камни.

Между камнями, у самой воды, стояла банка из-под краски. Той самой, суриковой. Её, видно, бросили, когда красили перила, и она так и простояла две зимы.

Он смотрел на банку.

Слева от опоры вниз шла тропинка — натоптанная, рыбацкая, с корнями поперёк.

Сзади прошла машина, и его обдало ветром.

Он убрал руки с перил, вытер их о куртку и пошёл к машине.

Заявление приняли в четвёртом часу.

Дежурный переписывал приметы медленно, печатными буквами, и один раз переспросил, как пишется отчество. Евгений сидел напротив и смотрел, как он пишет.

— Ждите, — сказал дежурный. — Будет что — позвоним.

Он поехал домой.

Дома он не стал раздеваться. Сел на табуретку в кухне, в куртке, и сидел.

За окном темнело. У магазина включили фонарь, и стало видно, как идёт мелкий снег.

В какой-то момент он поймал себя на том, что смотрит на её кружку. Встал, взял её с решётки и убрал в шкаф, к остальным.

Потом достал обратно и поставил как было, донышком вверх.

Позвонили в шестом.

— Гущин Евгений Павлович?

— Да.

— Вам надо подъехать. Пионерская, шесть. Спросите дежурного.

— А что там?

— На опознание, — сказал голос.

Он держал трубку и смотрел на клеёнку.

— Это, наверное, ошибка, — сказал он.

— Может, и ошибка, — сказал голос. — Вы подъезжайте.

Коридор был с зелёной панелью до пояса.

Женщина в регистратуре не подняла головы.

— Присядьте пока. У нас сейчас все заняты, вас пригласят.

Он присел. Напротив сидела семья, и одна из женщин всё время поправляла на другой платок.

Вышел санитар с бумагами.

— Гущин? Вы ей кто?

— Муж.

Он сказал это и услышал, как оно прозвучало. Как в анкете.

Санитар пошёл вперёд, он за ним.

В комнате было холодно и пахло хлоркой поверх чего-то ещё.

Каталка. Простыня.

Санитар взялся за край простыни у изголовья и приостановился.

— Я вам лицо показывать не буду, — сказал он. — Не надо вам.

— А как тогда.

— По руке. Вот тут смотрите.

Он отвернул простыню сбоку.

Рука лежала вдоль тела, ладонью вниз, пальцы полусогнуты, и это была её рука, он знал её лучше своей, он держал её в загсе и держал в роддоме и держал в автобусе, когда ездили хоронить её отца, и на безымянном было кольцо, которое не снималось лет двадцать, потому что мыло не помогло, и нитка не помогла, и оставили его.

Под ногтями было чёрное.

Слюна во рту стала густой, и её стало много, он сглотнул, но она не ушла.

— Да, — сказал Евгений.

— Точно?

— Да.

Санитар опустил простыню.

В коридоре он подписывал бумаги на подоконнике, потому что стола не было, и ручка плохо писала.

— А нашли-то где? — спросил он, чтобы не молчать.

— Под мостом. На отмели, у опоры. Мужики утром шли, увидели.

Евгений перестал писать.

— Под мостом?

— Ну а как, — сказал санитар. — Там тротуар в полторы ноги, перила низкие. Тёмное всё на ней, дорога скользкая, ночь. Водитель не заметил, наверно.

— Кто не заметил?

— Так тот, кто сбил. Милиция сейчас оформляет. Полиция, тьфу. Наезд, неустановленное транспортное средство, так и напишут.

— Их таких знаете сколько.

Он вышел на крыльцо.

Было уже совсем темно. Над воротами горел фонарь, и в его свете шёл снег, мелкий и мокрый, и таял, не долетая до асфальта.

Он постоял, достал телефон и держал его в руке.

Потом набрал Нину.

— Женя? — сказала она сразу. — Ну что? Нашлась?

— Нашлась, — сказал он.

Нина замолчала. Он слышал, как она дышит.

— Женя.

— Нин.

— Женя, не молчи.

Он посмотрел на фонарь над воротами, на снег.

— Я её сейчас опознал, — сказал он. — Нин, ты к матери съезди. Не звони, а съезди. Я не могу.

— Господи, — сказала Нина. — Господи, Женя.

— Ты съезди, ладно?

— Съезжу, — сказала она. — Сейчас поеду.

Он убрал телефон в карман.

Постоял ещё.

Снег шёл всё так же, и таял, не долетая до земли.

Глава 2. Земля

Он пошёл к машине.

Она стояла у забора, третья от угла. Стекло сзади залепило мокрым снегом, и он не стал его сметать.

Сел, закрыл дверь.

В салоне было тихо. Слышно было только, как он дышит.

Он положил руки на руль, обе, как держат при езде.

Двигатель не заводил.

Так он просидел, пока не запотело стекло.

Потом опустил своё.

В салон пошёл холод и мокрое, и сразу стало слышно улицу: где-то за домами шла машина, и на воротах позвякивала проволока.

Он достал сигареты. В пачке было две.

Прикурил с третьего раза, потому что задувало. Первые две спички задуло сразу, третью он прикрыл ладонью.

Курил, выставив руку с сигаретой в окно, и стряхивал туда же. Пепел не долетал до земли, его сносило вбок.

Забор был кирпичный, и наверху шла металлическая полоса, и на полосе лежал снег ровным валиком.

Он смотрел на этот валик и думал, как сказать.

Позвонить надо было сейчас. Утром сын узнает от чужих: тётка позвонит, или кто-нибудь из ребят напишет, потому что к утру будет знать весь город.

Значит, сейчас.

Автобусы оттуда до восьми. Последний он уже не успевает, а других нет. Значит, автобусом не приедет. Значит, выйдет на трассу и встанет на обочине с рукой.

Ночью, в снег, в такую погоду.

Этого допускать было нельзя.

Значит, надо сказать так, чтобы он не поехал.

Сначала сказать, что всё уже сделано и делать нечего. Потом сказать, что завтра с утра. Потом уже остальное.

Он проговорил это про себя.

Потом попробовал вслух, тихо:

— Кирюх, ты только не пугайся.

Не то.

Он затянулся.

— Кирюх, тут такое дело.

Тоже не то. Так говорят, когда машину поцарапали.

Он посидел ещё.

Мимо проехала машина, и её фары прошли по забору слева направо, и валик снега на секунду стал жёлтым.

Он докурил до фильтра, обжёг пальцы и щелчком отправил окурок в темноту.

Потом достал телефон.

Экран засветился. Одиннадцать процентов.

Он открыл контакты и пролистал до «Кирилл».

Палец лежал на кнопке.

Он положил телефон на пассажирское сиденье, экраном вниз.

Через переднее стекло было видно забор и снег на нём. Он смотрел туда.

Досчитал до десяти.

Потом взял телефон обратно.

Сначала — что всё сделано. Потом — про утро. Потом остальное.

Нажал.

Гудок.

Второй.

Он нажал отбой.

Положил телефон на колено и вытер ладонь о штанину. Ладонь была мокрая.

Достал вторую сигарету, покрутил в пальцах и убрал обратно в пачку.

Поднял стекло.

Стало тихо, как было.

Набрал ещё раз.

— Пап?

— Кирюх.

— Ну?

— Ты где сейчас?

— У Насти. А чего?

— Настя рядом?

— Рядом. Пап, ты чего?

— Выйди на кухню.

Стало тихо. Потом хлопнула дверь.

— Всё, вышел. Чего?

Он смотрел на забор.

— Мамка вчера от бабушки не вернулась, — сказал он.

— В смысле не вернулась?

— Так. Не пришла домой. Я утром её искать поехал.

Кирилл молчал.

— Кирюх.

— Ну.

Он держал руль левой рукой, хотя не ехал.

— Её нашли.

— Где нашли? Она в больнице, что ли?

— Нет.

— Пап.

— Она умерла, Кирюх.

Трубка молчала.

Он слушал эту тишину и ничего в ней не слышал.

— Кирюх.

— Чего.

— Я сейчас от неё еду.

— Откуда.

— Из морга. Я её опознал.

— Ты чего мелешь-то.

— Я говорю как есть.

— Пап, ты пьяный, что ли?

— Я трезвый.

Сын дышал в трубку, коротко и часто.

— А как… — Он не договорил. — Она где была-то?

— Под мостом её нашли. На отмели.

— Как под мостом?

— Она с автобуса шла. Через мост.

— И чего?

— Не знаю пока, Кирюх. Говорят, машина сбила. Разбираются.

— Кто говорит?

— Там сказали. В морге.

— То есть точно не знают?

— Не знают, — сказал Евгений. — Никто пока ничего не знает.

Опять стало тихо.

— Я сейчас приеду, — сказал Кирилл.

— Автобусов уже нет.

— Я на попутке.

— Не надо на попутке.

— Пап.

— Утром, — сказал Евгений. — Утром приедешь. Сегодня всё равно ничего не делается, всё в понедельник.

— Ты один там?

— Один.

— А тётя Нина?

— Я ей звонил. Она к бабушке поехала.

Кирилл замолчал надолго. Потом сказал, уже другим голосом, высоким:

— Пап, а как так-то.

Евгений сидел, держа телефон у уха.

— Не знаю, — сказал он.

— Как это не знаешь.

— Так. Не знаю пока.

Он подождал.

— Ты один не сиди, — сказал он. — Слышишь? Пусть Настя с тобой побудет.

— Ага.

— Утром приедешь.

— Приеду.

— Ну давай.

Он не убрал телефон от уха, потому что сын не положил трубку.

— Пап.

— Да.

— А это точно она?

Евгений посмотрел на забор, на снег.

— Точно, — сказал он.

Трубка отключилась.

Он положил телефон на сиденье и сидел ещё какое-то время, не заводя.

Потом завёл, включил дворники, и они пошли по стеклу, и стало видно улицу.

Приехал Кирилл в воскресенье, к обеду. До подъезда его довела Настя, но наверх не пошла, постояла и ушла обратно к остановке.

Он разулся, поставил ботинки носками к стене.

— Привет.

— Привет.

Они постояли в коридоре.

— Есть будешь? Я пельмени поставил.

— Не знаю. Давай.

На кухне Кирилл сел не на своё место, а на её. Потом заметил и пересел.

Евгений положил ему, положил себе. Сели.

Кирилл поел немного и отодвинул.

— Пап, расскажи.

— Что рассказать.

— Всё. Я ничего не знаю.

Евгений положил вилку.

— Она в пятницу к бабушке поехала, — сказал он. — С утра. Обратно должна была последним автобусом, как всегда. Она с поворота пешком ходит, ты знаешь.

— Знаю.

— Я вечером на проводах был, у нас Анатолич уходит. Пришёл, лёг. Утром встал — её нет.

— И ты сразу не хватился?

— Я думал, она у матери осталась.

— Она ж никогда не оставалась.

— Ну вот. Я потом это и подумал.

Кирилл смотрел на него.

— Дальше.

— Позвонил бабушке. Она говорит — уехала. Позвонил в больницу — не поступала. В милицию звонил, они говорят: обзвоните знакомых сначала. Я обзвонил. Потом поехал по дороге смотрел, до поворота и обратно. Заявление написал.

— А потом?

— А потом позвонили и сказали приехать.

Кирилл сидел, положив руки на стол.

— И там точно она?

— Кирюх.

— Ну а вдруг.

— Я её руку видел, — сказал Евгений. — С кольцом. Это она.

Кирилл убрал руки со стола.

— А как это вышло-то?

— Не знаю.

— Пап, ну как не знаешь.

— Так и не знаю. Её под мостом нашли, внизу, на камнях. Мужики утром шли и увидели.

— Она что, упала?

— Не знаю.

— Ну там же перила.

— Перила низкие, — сказал Евгений. — Тротуар узкий. Там если машина близко пройдёт…

Он не договорил.

— То есть её сбили?

— Так говорят. В милиции так думают. Наезд, машину не установили.

— Нашли её кто?

— Ищут.

Кирилл помолчал.

— А номер? Кто-нибудь видел?

— Никто ничего не видел, Кирюх. Ночь была, дождь со снегом. Там камер нет.

Сын сидел и смотрел в тарелку с остывшими пельменями.

— То есть его вообще не найдут, что ли?

— Найдут, — сказал Евгений.

Кирилл встал, отнёс тарелку в раковину и ушёл в свою комнату.

Дверь он не хлопнул, а прикрыл.

Евгений доел, помыл обе тарелки и поставил на решётку.

Вечером он заглянул. Кирилл лежал на кровати в куртке, лицом к стене. Ботинки стояли в коридоре, а он лежал в носках, и на левой пятке была дырка.

Он постоял в дверях и вышел.

Ночью на кухне горел свет.

Он встал и дошёл до двери. Кирилл сидел за столом и ел холодные пельмени, вилкой, прямо из кастрюли. Смотрел он при этом в клеёнку.

Евгений вернулся и лёг.

Хоронить назначили на среду. Раньше тело не отдавали.

До среды он ходил по конторам.

Сначала надо было получить справку.

В морг он приехал во второй раз, стоял в очереди из трёх человек, и все трое молчали. Женщина впереди держала паспорт и мяла уголок обложки.

Потом в загс. В загсе было тепло и пахло цветами, потому что в соседнем зале расписывали. Через стенку играла музыка, и один раз захлопали.

Ему выдали свидетельство. Он посмотрел на него, сложил вдвое и убрал во внутренний карман.

— Вы в файлик уберите, — сказала женщина. — Помнётся ведь.

Файлика у него не было.

В конторе за баней пахло стружкой и лаком.

— Гроб какой берём?

— А какие есть.

Женщина развернула к нему ламинированный лист.

— Вот этот шесть двести. Вот девять. Тут обивка получше, но тут уже двенадцать.

— Давайте девять.

— Табличку писать?

— Пишите.

— Фамилия, имя, отчество, годы. Больше ничего не пишем, потом на памятнике всё будет.

Она подвинула к нему бланк, и он написал печатными буквами, и на отчестве нажал сильнее, чем надо, и ручка продавила бумагу.

— Памятник через год приходите, — сказала она. — Раньше нельзя, земля садится.

— Понял.

— Ленту как подписываем?

Он посмотрел на неё.

— В смысле как?

— Ну — «от мужа», «от родных и близких». Или «любимой жене».

Обогреватель в углу щёлкнул и выключился.

— От мужа и сына, — сказал он.

Она записала.

— Музыку будете?

— Не будем.

— Автобус нужен?

— Нужен. Один.

— На сорок человек один?

— Влезут.

Вышло двадцать три тысячи с копейками. Он считал столбиком на обороте квитанции, которая лежала у него в кармане, — за газ, октябрьская. Отдал деньги, получил чек, квитанцию сложил вчетверо и сунул обратно.

— Вам ещё в столовую надо, — сказала женщина. — На Луговой берите, там дешевле. И заранее, а то у них в среду поминки уже стоят.

— Чьи?

Она посмотрела на него.

— Не знаю чьи. Стоят.

В столовой на Луговой заведующая вышла к нему в халате, вытирая руки.

— На сорок человек? Возьмите по четыреста. Салат, первое, второе, компот, блины.

— Заливное можно?

— Можно. Плюс по шестьдесят.

— Давайте.

Она записала в тетрадь, отдельной строчкой, и он посмотрел, как она это пишет.

Копать он ходил договариваться сам, на кладбище.

Мужиков было двое, оба в телогрейках, сидели на перевёрнутом ящике у сторожки и пили чай из термоса.

— Четыре двести.

— Дорого.

— Земля тяжёлая, — сказал тот, что постарше. — Сверху камень, внизу вода. Вчера одну копали — до обеда провозились.

Он отдал деньги. Второй, помоложе, спросил, где место — рядом с кем.

— С отцом её. Там оградка на двоих.

— Найдём.

Он пошёл обратно между рядами и по дороге посмотрел на оградку. Она была покрашена в голубое, и краска местами облупилась до ржавчины. Камила красила её позапрошлым летом и просила его помочь, а он в тот день ставил тёще забор.

Нина приехала в понедельник, привезла матери таблетки и осталась помогать.

Помощи было немного. Она садилась, начинала перебирать в комоде и через пять минут сидела с какой-нибудь кофтой на коленях. Один раз он зашёл, а она держала домашние тапки и плакала над ними.

— Нин. Ты матери помоги. Я тут сам.

Соседки носили еду. Тётя Валя с третьего принесла кастрюлю борща, Ирка с работы — котлеты в контейнере с надписью маркером «Гущин», кто-то оставил под дверью пакет с пирожками, и он так и не узнал кто. Он говорил спасибо и ставил в холодильник.

Борщ он потом вылил, потому что прокис.

Кирилл из комнаты почти не выходил. Выходил в туалет, на кухню и покурить на лестницу — раньше он при отце не курил, а теперь курил, и они об этом не говорили.

Один раз он вышел и сказал:

— Пап, а её вещи куда?

— Пока никуда.

— Нет, я в смысле… — Он замолчал. — Ладно.

И ушёл обратно.

Вечером в дверь позвонили. Пришли две женщины из школы, которых Евгений не знал в лицо, и передали конверт. Сказали: от коллектива. Он сказал спасибо. Конверт положил на тумбочку в прихожей и вспомнил про него только через день, а потом пересчитал — там было одиннадцать двести.

Он записал эту сумму на квитанции, слева, отдельно.

Ночами лежал и считал.

Сорок человек. Столовая по четыреста с носа — шестнадцать. Гроб девять. Копка четыре двести, сказали, земля тяжёлая. Венки. Автобус.

Он вставал, шёл на кухню и писал на обороте той же квитанции столбиком, потом складывал и убирал под сахарницу.

Один раз сумма не сошлась, и он пересчитал три раза, и все три раза выходило по-разному. Оказалось, что он два раза вписал автобус.

Один раз, часа в четыре, поймал себя на том, что лежит и слушает подъезд. Наверху у Мироновых кто-то встал попить, потом легли.

Он не знал, зачем слушает.

Спал он часа по три. Ложился в одиннадцать, лежал, вставал в два, сидел на кухне, ложился опять.

На её половину он не перекладывался.

В понедельник, после конторы, он поехал в гараж за стремянкой.

Стремянка была длинная, в салон входила только по диагонали, через пассажирское сиденье. Он опустил спинку, положил стремянку и придержал её рукой, чтобы примерить, войдёт ли.

Ладонь ушла в мокрое.

Он убрал руку и посмотрел на неё.

Потом нажал на сиденье ещё раз, всей ладонью.

Между пальцами выступила вода.

Четвёртый день. В гараже холодно, воздух стоячий, тут ничего не сохнет.

Он вынул стремянку и поставил её к стене.

Нажал ещё раз, у самой спинки, где стык. Вытащил руку, посмотрел.

На подушечках осталось тёмное.

Он растёр большим пальцем. Мелкое, с крупинками. Песок и грязь, какая бывает с обуви в такую погоду.

Он открыл бардачок — поискать, чем вытереть.

В бардачке лежали документы, аптечка, моток изоленты и её перчатки. Тонкие, кожаные, на осень. Она их там держала и всегда забывала, и каждый раз, садясь, говорила: о, вот они где.

Он подержал их и положил обратно.

Евгений вытер руку о тряпку с верстака и постоял, глядя на сиденье. Потом достал из угла тепловую пушку, размотал удлинитель, поставил её на пол, направил в открытую дверь и включил.

Загудело так, что стало не слышно улицу.

Он взял метлу и стал мести, чего не делал года три. Вымел из-под верстака сухие листья, окурки, обрезки провода, а под стеллажом нашёл детскую варежку, красную, на резинке.

Кириллу было лет пять. Камила её тогда искала целый день, обошла весь садик, а потом нашла в машине, под сиденьем, и сказала: вот вечно так, ищешь по всему свету, а оно у тебя под задницей.

Он подержал варежку и положил обратно на стеллаж.

Через два часа он выключил пушку.

В гараже стало тихо, и в ушах остался гул.

Сиденье было горячее и жёсткое, и от него шёл запах горелой пыли. Пятно осталось — просто стало светлее остального.

Он потрогал его ладонью. Сухо.

Потом наклонился и понюхал.

Пахло тиной.

Он выпрямился, постоял, закрыл дверь машины. Открыл, наклонился и понюхал ещё раз.

Пахло горелой пылью и тиной.

Он поднял спинку, закрыл гараж и поехал домой. Стремянка так и осталась стоять у стены.

Кабинет у Романа Юрьевича был холодный, на подоконнике чайник с перекрученным шнуром.

— Присаживайтесь, Евгений Палыч. Соболезную.

Он сел.

— Когда вы последний раз видели жену?

— В пятницу утром. Она к матери уезжала.

— Созванивались за день?

— Нет.

— А обычно?

— По-разному.

Следователь писал.

— Вы сами в пятницу вечером где были?

— На проводах. У нас мужик с комбината на пенсию уходил, тридцать два года отработал.

— До скольки?

— До половины двенадцатого где-то.

— Как домой добирались?

— На машине.

Роман Юрьевич поднял голову и посмотрел на него поверх бумаги.

Евгений выдержал взгляд.

— Я выпивши был, — сказал он. — Не буду врать.

Следователь положил ручку.

— Много?

— Прилично.

— И сели за руль.

— Сел. Я, знаете, как выпью — по мне не видно. Хожу ровно, говорю нормально. Меня никто и не держал.

— Дорогу помните?

Евгений помолчал.

— Нет. Не помню.

— Совсем?

— Помню, как курили на крыльце. Дальше утро.

— Со мной такое бывает, — сказал он, потому что следователь молчал. — Не первый раз. Вы это запишите, чтоб честно. Я не хочу, чтоб потом всплыло, что я скрывал.

— Я записываю.

Он писал долго. Евгений сидел и смотрел на шнур чайника.

— Машина ваша где стоит?

— В гараже.

— Съездим посмотрим?

— Поехали.

В гараже следователь обошёл машину, присел у заднего левого крыла, потрогал вмятину так же, как он сам в субботу.

— Это когда?

— Да я не помню. Задом где-то сдал и зацепил. Со мной бывает.

— В ту ночь?

— Может, и в ту.

Роман Юрьевич посмотрел на него снизу, от крыла.

— А фонарь?

— И фонарь. Он у меня и раньше треснутый был, а теперь совсем.

Следователь провёл пальцем по краю вмятины, посмотрел на палец и вытер о штанину.

Потом заглянул в салон, посмотрел на сиденья, ничего не сказал. Постоял, оглядел бокс — верстак, метла у стены, стеллаж, красная варежка на нём.

— Убрано у вас.

— Мёл вот на днях.

Обратно ехали молча.

Уже у отдела следователь сказал:

— Конфликты в семье были?

— Нет.

— Не жаловалась ни на кого? Никто не угрожал?

— Нет.

— Долги, кредиты?

— Нет.

Он вышел, потом наклонился к окну.

— Евгений Палыч, я вам сразу скажу, чтоб вы не питали. У нас таких дел за год штук пять-шесть. Трасса, ночь, никого нет. Камер там нет, ближайшая на заправке. Осколков на месте не нашли, следов торможения нет.

— И что?

— И то. Работать будем. Но вы настройтесь.

— На что?

— Что не найдём.

Евгений посидел, глядя перед собой.

— Понял, — сказал он.

— И вот ещё что подумайте на досуге. — Роман Юрьевич выпрямился, потом опять наклонился. — В таких историях чаще всего кто-то из ближнего круга. Не в смысле умысла, вы не подумайте. В смысле — просто рядом ехал. Сосед. Знакомый. Кто-то, кто в ту ночь по этой дороге домой возвращался.

— И что?

— Испугался и уехал. Сплошь и рядом. Вы поспрашивайте своих, кто где был.

Он выпрямился и пошёл к дверям отдела, потом обернулся.

— И машину пока не чините, — сказал он. — Пусть постоит.

— А чего ей будет.

— Ничего. Пусть постоит.

Заключение отдавали во вторник, и надо было ждать.

Он сидел в коридоре на кушетке. По коридору два раза прошла женщина с ведром, второй раз попросила поднять ноги.

Через сорок минут вышел эксперт — молодой, лет тридцати, в халате поверх джинсов.

— Гущин? Вот. Распишитесь. Это в загс, это в контору.

Евгений взял папку. Расписался. Не встал.

— Можно спросить?

— Спрашивайте.

— Сколько она была жива?

Эксперт посмотрел на него, потом сел рядом на кушетку и положил руки на колени.

— По травмам и по тому, как лежала, — минут двадцать. Может, сорок.

— Сорок минут.

— Может, и меньше. Точнее не скажу.

Евгений держал папку двумя руками.

— Она в сознании была?

— Какое-то время — скорее всего, да. У неё не было такой травмы головы, которая сразу отключает.

— Значит, ей было больно.

Эксперт помолчал.

— Да.

— Сильно?

— Евгений Палыч.

— Я спрашиваю.

— Сильно, — сказал эксперт. — Переломы рёбер, таза, правой голени.

Евгений кивнул. Он открыл папку и стал искать глазами строчку, которую вчера не смог разобрать.

— Тут написано... аспирация. Это что?

— Она захлебнулась.

Евгений поднял голову.

— Там воды сантиметров пятнадцать, — сказал эксперт. — Она лежала лицом вниз. Двигаться уже не могла: ни таз, ни нога не работали.

— Пятнадцать сантиметров.

— Да.

— Это же ничего. Это по щиколотку.

— Этого хватает.

Евгений сидел и держал папку.

— А если бы её нашли? — сказал он.

— Когда?

— Ну сразу. Через пять минут.

Эксперт снял очки, протёр краем халата.

— Через пять — может быть. Через десять — вряд ли. Через двадцать — нет.

— А её нашли утром.

— А её нашли утром. — Он надел очки. — Я вам скажу как человеку: это ничего бы не изменило. Если б её и нашли сразу, там уже было поздно. Вы себе не накручивайте.

Он встал, забрал ручку и ушёл.

Евгений вышел на крыльцо и сел на ступеньки. Ступеньки были мокрые. Он это почувствовал и не встал.

Мимо прошли две женщины с пакетами, и одна говорила: а я ей сказала, что не буду.

За забором работал компрессор — включался, гудел, замолкал, включался опять.

Он просидел, пока не заболела спина. Потом встал, отряхнул штаны сзади и пошёл к машине.

В машине он положил папку на пассажирское сиденье, на пятно. Подержал руку сверху.

Потом переложил её назад.

Дома он открыл папку ещё раз и прочитал всё, от начала.

Половину слов он не понимал. Он читал их вслух, по слогам, и от этого они не становились понятнее.

Одну строчку он перечитал четыре раза.

«Время наступления смерти — в пределах 00:40—01:00.»

Он посмотрел на часы на плите. Двадцать минут восьмого.

Потом закрыл папку и убрал в шкаф, к документам.

Вечером он постучал к сыну.

— Костюм надо. У тебя есть?

— Нет.

— На выпускной был.

— Он маленький стал.

Они поехали в «Одежду» на Советской и купили брюки и рубашку. Пиджака в размер не было. Продавщица сказала: возьмите на размер больше, ушьёте.

— Не будем ушивать, — сказал Евгений.

Взяли без пиджака. В машине Кирилл держал пакет на коленях и смотрел в окно.

— Пап.

— Да.

— А гроб открытый будет?

Евгений вёл и смотрел на дорогу.

— Закрытый, — сказал он.

Кирилл кивнул и больше ничего не спросил.

Автобус подали к десяти. Он стоял у подъезда, и водитель не глушил двигатель.

Людей пришло больше, чем он считал. Он стоял у двери и смотрел, как заходят, и на сороковом сбился. Последние ехали стоя, держась за поручни, как в городском.

Анна Фёдоровна села впереди и всю дорогу молчала, а когда выехали за город — начала говорить и уже не переставала.

На кладбище было очень скользко, и одна женщина упала, ещё когда шли от автобуса.

Он держал Анну Фёдоровну под руку, и она говорила не переставая: что земля тяжёлая, что в такую погоду не хоронят, что у неё в феврале сорок дней по сестре, что валенки не надела, а надо было.

Он говорил: да, да.

Яма была вырыта аккуратно, землю сложили с одной стороны, и она была не чёрная, а рыжая, глинистая, и блестела.

Гроб несли четверо — он, Ковалёв, Дёмин и муж Нины. Кирилл шёл сзади, в чёрной куртке поверх новой рубашки, капюшон на голове, руки в карманах.

Крышку заколачивали быстро, четырьмя гвоздями. Он смотрел на ботинки того, кто заколачивал, — ботинки были рабочие, с налипшей глиной.

Когда стали закапывать, сзади кто-то заплакал в голос. Он не обернулся посмотреть кто.

Земля шла по крышке гулко, потом всё тише.

Кирилл стоял с той стороны, у оградки. Он бросил горсть и потом долго тёр ладонь о ладонь, а глина не оттиралась.

Когда закопали, мужики выровняли холмик лопатами, обхлопали его плашмя и воткнули в изголовье табличку.

Табличка была деревянная, покрашенная белым, на ножке. Буквы чёрные, по трафарету.

Он прочитал её всю, от начала до конца, хотя сам эти слова и писал.

Лента на венке заворачивалась от ветра, и он её поправил.

Поправил и второй раз, через минуту, потому что её опять завернуло.

В столовой на Луговой столы поставили буквой «П».

Он сел с краю, чтобы удобно вставать. Себе налил компот.

Люди подходили по одному. Клали руку на плечо.

— Держись, Жень.

— Держусь.

— Ты нам звони, если что.

— Позвоню.

Нина встала, начала:

— Камилка была светлый человек, она…

И запнулась.

Раиса Петровна, завуч, постояла рядом с компотом, ничего не говоря. Потом сказала:

— У нас в том году мальчик погиб из девятого. Камила Игоревна не пустила класс на похороны. Сказала: дети не должны видеть гроб. Мы с ней спорили, я на неё кричала даже. — Она помолчала. — Она упрямая была. Я потом поняла, что она права.

Евгений слушал. Он про это не знал.

Дёмин через стол, с набитым ртом:

— А меня она на родительском собрании отчитала. При всех. Я Серёгу не отпустил на соревнования, сказал — учись давай. А она встала и говорит: Павел Николаевич, у мальчика талант, а вы его в землю. При всех, при всех родителях. Я красный сидел. — Он прожевал. — Я потом его отпустил. Сам возил два месяца.

Соседка с третьего этажа, полная, в платке:

— А она мне кошек таскала. Подберёт на помойке, принесёт: Валентина, у тебя балкон тёплый, пусть поживёт. У меня три кошки из-за неё.

Кто-то засмеялся, и сразу перестал.

Тётя Валя, тоже с третьего, сказала не в стол, а куда-то в сторону:

— Она в последнее время всё худая ходила. Я ей говорю: Камилка, ты чего? А она — ничего, теть Валь, всё нормально.

За столом стало тихо на секунду, и разговор пошёл дальше.

Евгений смотрел в тарелку.

Ближе к концу Нина принесла из кухни блюдо.

Он посмотрел на блюдо.

— Нин. Я заливное заказывал.

— Так они говорят, заливного нет. Не успели.

— Я в понедельник приходил и заказывал. Я его оплатил.

Нина стояла с блюдом.

— Жень, ну какая сейчас разница.

— Разница в том, что я деньги отдал, — сказал он, не поднимая голоса и глядя не на неё, а на блюдо. — И в том, что ты пошла и сама решила. Ты бы спросила сначала.

Нина постояла.

Потом отнесла блюдо в дальний конец, поставила и села там.

Больше в тот день она к нему не подходила.

В четверг он вышел на смену.

Он не собирался — в отделе кадров сказали, что положено три дня, и начальник цеха сказал: сиди дома, Палыч, никто тебя не гонит.

Он вышел.

В цеху с ним здоровались осторожно, вполголоса. Кто-то хлопал по плечу и проходил мимо, не глядя в лицо. Дёмин молча дал ему свои перчатки, потому что он забыл дома свои.

Смена прошла нормально. Он вёл наряды, ходил по участку, два раза ругался с электриками из-за пускателя.

В обед он сел в бытовке, развернул то, что взял с собой, и обнаружил, что это котлеты Ирки, в том самом контейнере с надписью «Гущин». Он их доел. Контейнер вымыл под краном и убрал в сумку, чтобы вернуть.

Домой он приехал в седьмом часу и обнаружил, что не помнит ничего из смены, кроме пускателя.

Кирилл уехал в пятницу, к своей девушке.

Он собирал сумку и сказал:

— Я на выходных приеду.

— Приезжай.

— Пап, ты нормально?

— Нормально.

Кирилл постоял в прихожей, обулся, взялся за ручку.

— Ну я пошёл.

— Иди.

На выходных он не приехал.

На девятый день собрались дома, человек десять.

Нина приехала с утра, привезла кутью в кастрюле и всё делала сама. Он вынес из комнаты стол на кухню, а из кухни — на середину комнаты, и они его накрыли.

Анна Фёдоровна не приехала — Нина сказала, что она слегла.

Кирилл приехал к пяти, один, и уехал в восемь, сказав, что ему рано вставать.

Посидели часа полтора. Говорили сначала про неё, потом про школу, потом про то, что дорогу на Луговой так и не сделали, а обещали ещё летом.

Тётя Валя всё смотрела на её место за столом. Место было пустое, и на нём стояла рюмка, накрытая куском хлеба.

К десяти стали расходиться.

Он подавал куртки в прихожей, придерживал дверь, всем говорил спасибо. Тётя Валя, обуваясь, держалась за косяк.

— Ты не сиди один, — сказала она. — Ты Кирилла позови ночевать.

— Позову.

— Позови, Жень.

— Позову, теть Валь.

Он закрыл на замок.

В комнате остались сдвинутые стулья, тарелки, недопитые рюмки. Пахло чужой едой и чьими-то духами.

Он собрал посуду, перемыл, поставил на решётку. Расставил стулья — четыре к столу, два к стене.

Открыл форточку, постоял у неё, пока не замёрз, и закрыл на щеколду. Во дворе у второго подъезда кто-то долго не мог завестись.

Потом пошёл по квартире, как ходил всегда перед сном: кран в ванной — до упора, газ — все четыре, свет в комнате у сына, дверь — на два оборота.

Камила это называла обход. Говорила: Жень, ты как сторож. А он говорил: сгорим — будешь знать.

В комнате он поправил покрывало на её половине. Оно съехало, когда кто-то из гостей клал туда сумку.

Складку у подушки он не тронул.

Кириллу он не позвонил.

В двенадцатом часу он разделся, повесил брюки на спинку стула, лёг и натянул одеяло до подбородка.

И заснул сразу — первый раз за девять дней.