Выберите полку

Читать онлайн
"По Цельсию до 1100"

Автор: Ирин Кахр
Глава 1 …чёрный лебедь, белый лишь во сне…

Тяжёлая и бесконечная от ожидания смена, наконец, закончилась. И народ потянулся в раздевалки. Скучным молчаливым потоком. Идя в самом хвосте очереди, ведь моя рабочая точка находилась дальше всех, я изнывала от желания обогнать, ну или хотя бы попинать впереди идущих, для ускорения. Но не делала этого. Не хотелось лишаться денег.

Рабочая дисциплина у нас на комбинате регулировалась только одним — премией. А точнее, её урезанием. Опоздал на смену — минус пять процентов, вошёл в раздевалку после смены раньше положенного — минус десять, поругался с коллегами — минус пятнадцать, вступил в спор с начальством — минус двадцать, не выполняешь порученную работу — минус двадцать пять, выполняешь непорученную — минус тридцать, застукали спящим — минус тридцать пять и так далее, до самого критичного — застали поющим, танцующим, читающим — минус сто. В таком темпе зарплата таяла на глазах.

Впрочем, так дисциплина регулировалась почти повсеместно. Только в учебных учреждениях лишали накопленных за учёбу баллов, а на работе — денег.

Правда, последний пункт появился только лет двадцать пять-тридцать назад, ещё до становления Его Превосходительства Генсека первого. Так говорила мама, и пусть этого не писали в учебниках Новейшей истории, я ей верила и жалела, что не помню то время. Наверно было здорово.

Танцевать не только под Новый год, выходя на центральную площадь города всем коллективом комбината, и то только потому, что за это единственный раз в год делается надбавка к зарплате. Петь не только гимн в начале рабочей смены, а читать не только должностные и всякие там инструкции по охране труда.

Нет, дома никто не запрещал петь, танцевать или читать. Но в установленное время и, ни в коем случае не мешая соседям. Как будто чтением их можно побеспокоить. Если, только... Я хихикнула, представляя, как читаю Мастера и Маргариту вслух, и в полный голос.

— Ты что? — тут же покосилась на меня рабочая с цеха. Я торопливо проглотила улыбку и опустила глаза в пол.

— Ничего! Просто мышечная судорога.

Да, улыбаться и смеяться — у нас тоже запрещено. Правда, негласно. Работа может и должна вызывать положительные эмоции, но нужно уметь использовать их для повышения производительности. В противном случае это может привести к ослаблению внимания и допущению ошибок. То есть «выполнение порученной работы неправильно — минус сорок пять процентов премии»! И неважно, что смена закончилась. Я буду считаться присутствующей на работе, пока не доберусь до дома. И если допущу недозволительную вольность, любой будет вправе накатать на меня докладную.

Хвост очереди втянул меня в медпункт.

— Фамилия? — строго спросила необъятная медсестра с повадками цербера.

— Хорн! — привычно выпалила я в ответ. Другая девушка в халате сидела за столом. Она нашла мою фамилию в списках, и снисходительно кивнула коллеге. Та тут же развернула меня боком и в одно касание приставленным прямо к одежде пневмошприцом сделала прививку. Очередную и обязательную. Их делали нам каждый день в начале и конце смены. Говорили, что она профилактическая, от всех болезней. Лично я в это не верила. Хотя бы, потому что неизменно раз в два-три месяца простужалась. Но продолжала «колоться» вместе со всеми. Исключительно из желания сохранить зарплату. «Отказ от прививки» стоил девяносто пять процентов премии. Так что если им не жалко тратить на меня недействующую вакцину, я уж тем более потерплю.

А терпеть приходилось. Не знаю, как у остальных, у меня место укола всегда дико чесалось. Казалось, что там вдруг посыпается пара десятков мелких паразитов, которые, ползая под кожей, вызывали тем самым невероятный зуд. На моё счастье, гадостное ощущение проходило уже через полчаса, но и за это время я успевала разодрать плечо до кровавых царапин.

После медпункта народ, наконец, двинул в раздевалку. И я радостная понеслась вслед за всеми. Приняла душ, украдкой заклеила в очередной раз разодранное плечо лекарственным пластырем, переоделась. Хорошо ещё, что выход из раздевалки никем не регламентировался. Ждать очереди, чтобы выйти на улицу, я бы точно не смогла. А так запихав спецовку комом в пакет, забросив на плечо сумку, я почти всегда первая выходила на свежий воздух. Особенно после ночной смены.

И пускай воздух на территории комбината вряд ли можно было назвать свежим, особенно когда иной день со стороны цеха переработки подванивало чем-то вызывавшим примитивные рвотные рефлексы буквально у всех, я предпочитала, пять-десять минут простоять на улице в ожидании автобуса, чем провести ещё хотя бы секунду внутри помещений.

Ведь каждый раз по окончании смены меня буквально раздирало желание действовать. Хотелось прыгать, бегать, петь, танцевать, просто орать от безумного восторга. И всё это, несмотря ни на какую степень усталости. Даже наверно наоборот, чем сильнее я уставала, отработав тяжёлые двенадцать часов, тем мощнее разгоралась внутри меня оголтелая жажда жизни. И это тоже приходилось прятать.

Вот и сейчас, отвлекая себя от желания помурлыкать пришедшую на ум мелодию и всё ещё зудящего плеча, я рассматривала выходящих из здания раздевалки людей.

За два года работы на комбинате, я так и не смогла привыкнуть к тому, что ночные бдения, и не только они, делали людей похожими на зомби. И непросто похожими. Молчаливые, хмурые, с тёмными провалами пустых глаз. Никто меж собой не разговаривал, не улыбался ярким лучикам весеннего солнца, с автоматической сосредоточенностью ожидая автобуса. Ну, реально, зомби. Живые трупы.

А ведь я знала, что две женщины слева от меня — заядлые огородницы, и, встречаясь в городе, на выходных, могли обсуждать огородные темы часами. В то время как здесь стояли рядом, молча и почти не глядя друг на друга.

Илай Бай, крепкий, всегда гладко выбритый парнишка, заядлый любитель футбола — аккуратно, словно замедленный бег трусцой, переминаясь с ноги на ногу, ждал автобуса куда сильнее, чем я. Потому что только дома мог узнать о результатах новых розыгрышей, или чего там, в футбольном мире происходит.

Мужчина-каланча и пухлая девушка-плюшка чуть впереди — встречались. Выходя за проходную, девушка неизменно вешалась на локоть кавалера, и они уходили вместе в сторону автостоянок. Ходили слухи, что она увела мужчину из семьи, но скрывали отношения на работе они не поэтому. На комбинате запрещалось паре, неважно законных супругов или гражданских, работать в одной смене. Едва такое доходило до начальства, попавшихся тут же наказывали лишением части премии — восемьдесят процентов долой, и разводили по разным цехам, или даже по разным бригадам. И всё потому что отношения могли ухудшить работоспособность трудящихся, разлагая дисциплину.

Те, с кем я работала, стояли кружком, к которому я не примыкала. И мы наверно выглядели самой оживлённой группой на всей автобусной остановке. Хотя обсуждаемая тема, работа и ещё триста шестьдесят пять раз работа, вызывала зевоту не только у меня.

Мимо, неуклюже толкнув в плечо и не извинившись, прошёл невысокий бородач.

— Привет, Игнэт! — вполголоса бросила я вслед, но он не оглянулся.

Игнэт Корташ. Много лет назад мы с ним ходили вместе в один детский сад и считались закадычными друзьями. Убегая от воспитательницы за веранду, мы с упоением горланили там любимые песни и мечтали, что когда вырастем, убежать из страны, чтобы там, за границей, петь для людей со сцены.

После садика мы даже пошли вместе в школу, но через год родители Игнэта уехали и увезли его с собой. На долгие годы я потеряла друга детства из виду. Нашла здесь на комбинате. Какое-то время мы даже общались. Я узнала, что за границей он всё-таки побывал, и как когда-то мечтал — пел в хоре, но почему ушёл, не рассказывал, как и не рассказывал, что заставило его вернуться на родину. И не просто на родину, а ещё и в родной город. Не думаю, что его тянуло поработать на нашем чудесном комбинате.

Почему вдруг перестали общаться — не помню. Вряд ли этой причиной могла стать наша попытка заняться сексом по пьяни. Хотя тогда он всё испортил. Сказал странную фразу, которую я полностью и не запомнила. Что-то типа «счастлив тот мужчина, что знал свою женщину девочкой». Или может быть, это звучало как-то иначе. Но главное, что упоминание о детстве отрезвило меня лучше любого вытрезвителя. Своё главное правило - не спать с друзьями — я нарушить не смогла. Но как мне помнится, Игнэт не сильно-то и обиделся. По крайней мере, мы продолжали много общаться, болтая о книгах и музыке. Пока однажды, он не ответил на е-майл и не стал игнорировать меня на работе. Впрочем, иной раз он ещё здоровался, но большую часть времени ходил как все остальные. Хмурый, нелюдимый, молчаливый.

Мои размышления прервала подошедшая мастер смены, и молча сунула мне в руки записку. «Крайний срок сдачи инструментов ..., включительно. Невыполнение п2.3 Общей инструкции — сорок процентов премии».

Понимание, что в записке стоит сегодняшняя дата, а мастер отдала мне её, не утруждаясь объяснениями, меня прошибло до самого позвоночника. Значит, она уже заранее решила, что накажет меня. И как я могла забыть про сдачу инструментов на проверку?!

— Имарис, ты куда? — крикнули вслед, едва я сорвалась с низкого старта в раздевалку.

— Спасать премию! — отмахнулась я. Конечно, я по определению опоздаю на автобус. Но учитывая, что в этом месяца как раз из-за автобуса я уже потеряла два раза по пять процентов премии за опоздание на сменно-встречные собрания, позволить себе потерять ещё сорок я просто не могла.

— Что это? — кладовщицу явно не радовало моё появление в начале рабочего дня.

— Мои инструменты.

— Зачем?

— На проверку! — Предчувствуя, что разговор в духе двух глухих или идиотов затянется, и я опоздаю и на дополнительный автобус тоже, я показала записку. — Вот, мне мастер напомнила! У меня сегодня последний день сдачи!

— Серьёзно? — после вопроса заданного таким вот по-настоящему растерянным тоном, я засомневалась. И глядя на то, как женщина торопливо защёлкала компьютерной мышкой, неуверенно пробормотала:

— Ну, раз мастер решила, значит...

— Вообще-то, инструменты вам сдавать только через неделю!

— Но... — я сама ещё раз перечитала мастерскую записку. Сегодняшняя дата из текста не исчезла.

— Наверно, какой-то сбой... — пожала плечами кладовщица, становясь в разы милее и спокойнее. Неужели, почувствовала вину, что я прискакала сюда выполнять очередной дурацкое требование нашего комбината, и, упуская возможность, оказаться дома пораньше? — Ну, давайте, давайте, я приму!

О записке и странном поведении мастера, я думала ещё минут пять, пока выйдя из здания, не увидела тот самый дополнительный автобус, который уже готовился отъехать. Впрыгнула на ходу. Благо водитель сделал широкий жест, чуть притормозил. Заскочила в гостеприимно распахнутые двери, и вцепилась в поручень, тяжело дыша. Всё-таки физическая подготовка для таких вот марафонов у меня очень слабая. И в школе, и технаре, и даже в институте я сдавала все нормы исключительно на уровне — не пролететь по баллам.

Вот вся моя жизнь такая. Ну не умею я укладываться в рамки. В одних мне тесно, в других — до размеров не дотягиваю. Точность — не мой конёк, совершенно.

В детстве это наверно было не так уж критично. Дети все эксцентричны, кто больше кто меньше, стремление выделиться пусть не поощрялось, но и не преследовалось, сильно. Самое серьёзно, что мог услышать детсадовец или школьник младших классов, это выговор «Ну что же ты, будь как все!»

Дальше, сложнее. Ведь пресловутое «будь как все» становилось уже не директивой, а приказом, доведённым до абсурда. Помниться последние два года школы меня даже кошмары преследовали. Во снах я, глядя в зеркало, видела вместо себя усреднённую от всех одноклассников безликую фигуру. Усреднённую ото всех, и от девочек, и от мальчишек. Жуть!

Ещё хуже стало здесь, на комбинате. Почти год я работала вообще без премии. Меня штрафовали за всё. Из списка совершённых нарушений я умудрилась не нарушить только одно — «Нарушение этической дисциплины», и то потому, что излишне яркая в поведении поначалу я отпугивала всех возможных кавалеров, а потом и сама отшивала осмелевших, боясь, от общения с ними получить коллапс мозга. Ни один из них не тянул на вменяемого собеседника, а со стенками я могла пообщаться и без их участия или посредничества.

Говорят, человек привыкает ко всему. Я тоже человек, и тоже сумела привыкнуть. Не научиться, но отковырять в своём словаре слово «надо». Вставать по будильнику в шесть утра, после двух часов сна. Не задрёмывать от недосыпа на работе, глотая втихаря разнообразные таблетки и запивая их бешеными порциями кофе. Не ругаться с коллегами, потому что научилась игнорировать косые взгляды и словесные выпады. Научилась в буквальном смысле закусывать язык, чтобы при общении с начальством не сказать лишнего. Хотя мою козырную фразу «работала бы лучше, вы бы меня пристрелили, лишь бы не платить», мастер смены помнила до сих пор.

Приучилась, не рваться всем помогать, чтобы не оказываться застуканной за выполнением не порученной работы. А сколько я объяснительных написала, прежде чем «научилась» выполнять порученную работу правильно?! Мне думается, тот год, не было ни единой смены, когда придя на сменно-встречное собрание, я не услышала свою фамилию в связи с каким-нибудь нарушением или замечанием. Исправилась. «Вину свою признаю, впредь обязуюсь быть более внимательной». Пусть и в большинстве случаев я в принципе не была виновата. Ни на грамм! Но...

— Хорн, вот любите вы себя оправдывать! — сказала мне однажды старшая дневная мастер. А я, тогда ещё болтливая и безбашенная, лишь пожала плечами:

— А вы покажите мне человека, который в трезвом уме и твёрдой памяти согласится признать себя виноватым?

За год я потеряла и трезвый ум, и твёрдую память, и научилась, не задумываясь, писать любые объяснительные, признавая и вину и собственную тупость, серость, и всё прочее, на что указывало начальство.

Сложнее оказалось с пением, танцами и чтением. Но и это я научилась скрывать. Книги старалась покупать маленькие и носила их во внутреннем кармане спецовки, читая, запершись в туалете, изображая диарею или запор. Чтобы не петь, крутила в голове слова песен, отстукивая ритм пальцами по бедру, а оставаясь в одиночестве и ногтями на столе вслушиваясь в звуки. Танцы? Заменила быстрой походкой и лёгким покачиванием вслед движениям автобуса или трамвая. За общим колыханием мои танцевальные па вряд ли кому могли показаться чем-то достойным внимания.

Тайный агент, блин.

Но лучше так, чем постоянно терять в зарплате, а, то и оказаться уволенной. А другой работы у нас в городе почти не было. То есть была, но для тех, кто не сумел пройти медосмотр и попасть на комбинат. Работа в городе — это как клеймо идиота или инвалида, и на человека, решившего променять комбинат на город, смотрели едва ли не как на государственного преступника.

При этом удивительное дело, но рисковые всё же находились. В основном — мужчины. Возможно, потому что они легче переносили гонения? Или может быть несмотря на ярлык «беглеца-туниядца» мужская сила всё же требовалась? Я не знаю. Лично меня перспектива остаться без работы и средств к существованию — пугала.

Собственно, вот ещё одна моя странность. Мне страшно не хотелось «быть как все», и всё же я боялась выделяться. И чем старше я становилась, тем глубже укоренялся во мне этот страх, превращая в «усреднённое чудовище» из детских кошмаров. Возможно, это бы произошло много раньше, если б я так не цеплялась за книги и музыку. Вероятно, именно они — мои спасители.

«Здесь всё то же, то же, что и прежде,

Здесь напрасным, кажется, мечтать...»

Прекрасные стихи, автора которых я не помнила, но это не мешало мне думать, что написал их человек, живший в таком же «душном» от запретов и правил обществе. И мысль, что он сумел не потерять желание творить, что под давлением его чувство прекрасного не притупилось — меня безумно радовала.

Автобус качнуло на повороте, при выезде на финишную прямую перед проходной, и я очнулась. Поправила сумку, перехватила пакет — приготовилась. Осталось одно и последнее — проскочить пропускные терминалы, и добежать в числе первых до другого автобуса, который повезёт нас домой. А промедлю, то вместо дрёмы в почти комфортных условиях, буду болтаться мартышкой на поручне, стоя в проходе.

Подбегая, то есть, подходя быстрым шагом к проходной (ведь бегать-то на территории комбината — это нарушение стоимостью аж в пятьдесят процентов), и доставая на ходу пропуск, я краем глаза отметила, что людей в форме охраны за терминалами стоит как-то непривычно много. Вместо обычных трёх-пяти человек, среди которых иной раз попадались и женщины, не меньше десятка хмурых напряжённых мужчин. Уверенно могла сказать, что видела их всех раньше. Но сейчас они выглядели иначе, строже.

«Наверно какие-то учения», — мелькнуло в уставшем мозге. Походило на правду. Усиленный наряд в ожидании террористической атаки. Но кому нужно нападать на комбинат? Городским безработным? Я хихикнула. И благо дело, в этот раз рядом не было никого, кто мог отследить мои эмоции.

Ну, кроме охранников. Шутя, я подмигнула ближнему и взяла под козырёк несуществующую фуражку, отдавая по-военному честь. Молодой человек удивлённо скосил на меня взгляд, но больше ничем себя не выдавая, походя на гвардейца у Букингемского дворца, которым запрещено как-либо двигаться во время несения караула.

Подавив новую усмешку, я выскочила на улицу и спустя минуты две три уже стояла на остановке в толпе удивлённо оглядывавших по сторонам. Вместе со всеми я завертела головой. Не из солидарности или желания не выделяться. Совсем нет! Я отчаянно хотела увидеть заветный автобус, готовый отвезти таких опоздашек, как я, домой. Но его не было! Обширная стоянка поражала непривычной пустотой.

Молчаливое ожидание продлилось от силы минут пять. Потом по толпе прокатилась первая волна обеспокоенного шёпота, который ещё через короткое время превратился в недовольный гул. Люди хотели домой. Технически я тоже, и в другое время стояла бы возмущалась, как и остальные. Но сейчас молчала, поражённая количеством недовольных. Каждый второй. Слишком много. Неправдоподобно много!

Я снова завертела головой. Но, теперь не ища автобус, а шаря взглядом по лицам людей, стоявших вокруг. Лишь пара-тройка человек выглядели знакомыми, но не больше. Опять-таки, если вдуматься, в этом не было ничего странного. Комбинат большой, крупных цехов штук пять, а уж сколько мелких подразделений я даже никогда пыталась узнать. Не требовалось. А значит, почти нормально, что в толпе опоздавших я никого не знала. Но... Как получилось, что в полусотне людей собралось столько нетерпеливых? Столько.... Таких, как я?

Просигналив из-за поворота дороги, вынырнул большой автобус, типа тех, что возили нас по комбинату, и лихо подрулил к остановке. Возмущения стихли мгновенно. А едва двери открылись, народ ринулся занимать места. Да так рьяно, что я инстинктивно отступила в сторону, боясь попасть под чужие ноги. Но, даже зайдя последней, легко нашла свободное место. Как люблю, у окна. Сказывалось, что автобус нам решили подогнать большой.

Села, почти утонув в удобном кресле, и тут же ощутила, как из головы мгновенно выветрились все левые, да и правые тоже, мысли. Усталость, накопившаяся за бессонную ночь, сковала тело коматозным параличом, и я, откинув голову на жёсткий подголовник, задремала ещё раньше, чем автобус, наконец, тронулся.

.
Информация и главы
Обложка книги По Цельсию до 1100
в процессе

По Цельсию до 1100

Ирин Кахр
В произведении: 18 глав
Настройки читалки
Размер шрифта
Боковой отступ
Межстрочный отступ
Межбуквенный отступ
Межабзацевый отступ
Положение текста
Лево
По ширине
Право
Красная строка
Нет
Да
Цветовая схема
Выбор шрифта
Times New Roman
Arial
Calibri
Courier
Georgia
Roboto
Tahoma
Verdana
Lora
PT Sans
PT Serif
Open Sans
Montserrat
Выберите полку