Читать онлайн "Здесь, на земле"

1

Девушка стояла на утёсе и глядела, как в мутных волнах мелькает спина тюленя. Вскоре к нему присоединился ещё один, потом ещё и ещё. Тюлени рявкали, как собаки, приветствуя друг друга (этого она, конечно, не могла слышать, но воображение помогало). Наконец появился особо крупный — вожак, чей мех отсюда, с утёса, казался не то седым (выцветшим), не то грязно-пегим. Стая устремилась за ним, и вскоре исчезла в волнах. Девушка всё не отводила взгляд.

Послышались шаги. Она заранее знала, кто это, и не стала оборачиваться. На плечи ей опустилась тёплая медвежья полость.

-- Всё ждёшь его? — с нежностью и участием спросил инспектор. — Надеешься, как и раньше...

-- Нет, Коннор, -- ответила она; ей стоило большого труда не повиснуть на шее у молодого человека и не разрыдаться. — Не надеюсь… Но жду. Правда, жду. Ведь всякое может быть…

-- Мэри, -- Коннор сам обнял девушку, и она не стала противиться, -- знаешь, что я вчера в трактире слышал об этих наших… друзьях из моря? Мне рассказывали, у них там король, Меллир. А у короля — супер-гвардия. С ружьями, со штыками, с кремнёвыми замками. И носят шапки с помпончиками, будто заправские матросы.

Мэри смешно наморщила нос:

-- Кто это тебе рассказывал?

-- Старина Джей.

-- Джек Блэк?

-- Ага, он самый.

-- Ну, ему можно верить… Он у нас знаток во всём, что касается сэлки. Когда говорят, что сам Джей в молодости жил на дне морском, у меня нет оснований сомневаться.

-- Даже, -- хмыкнул юноша, -- при всех тех глупостях, что он несёт? Ну какие ружья — а тем более кремнёвые замки — под водой? Что до шапочек, ты сама сегодня видела эту стаю. Войско Меллира… Скажи, разве заметила что-то подобное?

-- Нет, конечно.

-- Ну вот…

-- Глаза могли обмануть меня, дорогой. Однако... что у Джея кожа дублёная, старость и морщины её не берут, и сам он чёрен, как будто много лет под водой просидел…

-- ...может объясняться, например, его любовью к виски. Ну брось, Мэри, брось, мой bonnie bairn*! (*“Дорогое дитя“. — гэльск.) Тюлени эти, конечно же, неразумны. Я знаю; я учил в средней школе основы зоологии. Твой брат стал одним из них, я знаю, -- но твоего брата уже не вернуть. Он — животное.

-- И это говорит сотрудник Чародейского совета…

-- На дворе, как-никак, девятнадцатый век. Даже искренне верующие люди — а я, смею молвить, таковым был всегда…

(«Ну вот», -- она улыбнулась украдкой, смахивая слезу. -- «Теперь пойдёт заливать, мол, Бог — это на деле природа, и даже чудеса подвластны её законам. Всё как обычно». Такие разговоры, на самом деле, утешали её; за них-то она Коннора и любила). Инспектор тоже заметил, что Мэри плачет; крепче обнял её, и она зарылась носом в его колючий плащ.

-- Правду сказать, -- вздохнул он, -- я бы сам хотел, чтоб было так, как ты веришь. И чтобы — ружья, пушки на колёсах, золотой трон под водой. И чтоб тюлени оказались разумными. Ведь тогда твой Дэви действительно мог бы вернуться. Ты была бы счастлива, а больше мне ничего не надо!

-- Я и так счастлива, -- она, уже не стесняясь, захлюпала носом. — Потому что у меня есть ты. И потому, что мы — сэлки — не оставлены на произвол судьбы, как думал бедный Дэв, а внесены в реестр Большого совета, наряду с эльфами, феями, не говоря обо всех про…

-- Поедешь со мной в Эдинбург? — шепнул инспектор.

-- Да, милый. Да! Только ещё парочку недель — чисто для вида — поупираюсь. Брата пододжу… а потом махну на всё рукой. Прилюдно. И пусть народ в деревне знает, что я выбрала тихое, спокойное семейное счастье.

-- Здесь, на земле, в отличие от Дэви.

-- Да, именно так.

Вокруг стелился густой туман, но они не чувствовали ни сырости, ни холода. В волнах снова мелькнула спина какого-то сэлки (впрочем, возможно, это был просто тюлень? Как бы там ни было, Мэри и её спутник уже не смотрели…)

2

Море было как большой неровный лист стали, покоящийся в свете солнца. Там, где неведомый молот оставил выбоины, лучи гасли, не спеша прикоснуться к холодной и тёмной поверхности, словно не желали греть и озарять плотное вещество, от которого веяло недобрым. Но там, где серая поверхность, напротив, бугрилась и лезла вверх, солнце играло вовсю, даже делая море слегка голубоватым. Врата Меллира, готовые принять многих жителей деревеньки -- если те, конечно, признают свою двойственную природу, -- были столь же холодны, суровы (и столь же не располагали к себе), как врата какого-нибудь дома призрения.

В море виднелась ярко освещённая фигура; если приглядеться, было видно — это тюлень, Солнце играло на волнах, вздымаемых им, создавало вокруг веретенообразного тела жёлтый ореол — и он качался в этом ореоле, плывя вперёд.

Потом достиг пёстрой кромки скал. Выбрался на жёлто-коричневый песок. Смешно вскидывая ласты, пополз по камням.

Вскоре это уже был не тюлень — чем выше и дальше он карабкался, тем больше удлинялись руки и ноги, тем более массивной и широкой становилась грудь.

Нанконец, он — сэлки, морской оборотень? кто-то другой?! -- стоял на вершине громадного утёса, обнажённый, мускулистый и стройный. Вдруг — дёрнулся от холода, чихнул… замер на мгновение, весь снова подобрался и резко, не разбегаясь, бултыхнулся со скалы в воду.

Море приняло его.

«Здравствуй, Пепел...» -- сказал голос, которого не было, но тюлень слышал: голос моря (и его повелителей) передавался на струны сердца.

3

На той неделе, пока Коннор отсутствовал, всеми силами утешая и вытягивая из чёрной бездны отчаянья свою милую, случилось много неприятных вещей. Совет был к такому не готов. Брауни, чья обязанность была — вовремя доставлять переписку от филиала к филиалу (таков порядок!), откровенно лентяйничали, спали в своих норах глубоко под столом у начальника, а, выходя на Свет Божий, прикидывались простыми мышами или ежами, блпго тоже от рожденья имели серую колючую шерсть. Таким образом, поймать духов-прогульщиков на горячем было трудно; очень трудно. А, ощутив, что работа кое-где сбоит, другие волшебные твари взяли пример с домовых. Скажем, шкаф № 13, находившийся в ведении старой Эванджелины Вотерс, внезапно сам, без участия каких бы то ни было членов конторы, выдал порядок азбучной сортировки досье... по убыванию, а не по возрастанию, как Энджи привыкла. В отделении был беспорядок, работа всюду шла плохо; если даже игнорировать случай с Джорджией Фейнсуорт и её кристаллом — из рук вон плохо. Правда, не привыкла Гвенни...

Мистер Снейк о таких вещах отзывался просто: «заклятие пошло наперекосяк». Впрочем, его-то заклятия шли наперекосяк уже давно, с того самого случая в Раю, когда Адам съел по ошибке не тот плод….

— И это нам тоже регистрировать? — спросила девушка-секретарша. — Весь, с позволения сказать, кавардак? — в её голосе слышалась неподдельная издёвка.
Но не дождалась ответа. Только Пенн проворчал: — Эх, Гвенни, Гвени! Ты бы хоть раз позволила людям работать без своих комментариев…

И девушка-секретарша заткнулась.

(Имя её на деле было Гвиневера Бодкин, но она, по очевидным причинам, предпочитала о таком не говорить. А также том, что Пенн -- старый, толстый и противный -- был Пендрагон, хоть это и звучит смешно). Что поделать, девятнадцатый век, а у него свои законы — простые, демократичные и одинаковые для всех, даже владык фейри…

Тут как раз вернулся Коннор. С молодой невестой, отдохнувший, загоревший и поднаторевший, преисполненный сил и азарта. Горящий желанием трудиться. И — девочка-секретарша только успела зажмуриться от неожиданности — рявкнул на толстого:

-- Чем это вы тут, мой дражайший шеф, всю неделю занимались?!

Старик хотел было перечислить, чем именно… однако, призадумавшись как следует, махнул рукой и — обычно присутствие юного инспектора действовало на него отрезвляюще — чуть ли не покоянно возопил:

-- Слышали?.. Он ведь прав… Работать, <i>cидхи</i> недоделанные! Работать!

4

-- Мак-Кирнан! — прохрипел Рыжий. (На самом деле он был, конечно, серый с подпалинами — смешно представить, что здесь, под водой, солнце могло бы до такой степени обжечь его, чтобы шерсть и вправду порыжела. Но Дэв Мак-Кирнан — он же, на языке морских оборотней, Пепел -- давно знал: в мире, который стал ему новым домом, никто и ничего не понимает в прямом смысле. Сказано «Рыжий», значит, Рыжий, а вникать в подробности означает портить себе жизнь).

-- Я, сударь, -- Пепел обречённо согнулся в три погибели, понимая: сейчас он будет покусан, причём больно.

-- Да не бойся! -- сержант стукнул его твёрдой упругой ластой по загривку. — Вижу, ты по земле тоскуешь. Гар-р-р!.. В море тебе, вроде бы, и вправду хорошо, все нормы ты сдаёшь на высший балл, в искуствах ближнего боя нет тебе равных…

-- Рад стараться, сударь.

-- Оставь этот формальный тон, дружок. — Старший офицер, всё так же хрипло, засмеялся. По воде от его кашля пошла зелёная рябь. — А что, рядовой… пр-рисядем, что ли, на пару минут, тем более, вот как раз удобный коралл… не ожидал боевые искусства, вроде <i>баритсу</i>, на дне морском встретить?

-- Так точно, в смысле — никак нет. Не ожидал.

-- Да-а, тут у нас всё своё! И без ружей с пушками, как у вас в деревне шептались. Не удивляйся, нам всё известно!.. Но зачем, клянусь всеми Лирами и Меллирами, ружья, пушки плюс прочая демонская утварь, работающая не пойми на чём, если можно просто наброситься, обхватить ластами и — не выжидая, сразу — впиться в загривок?! Ладно, это я к слову. Вижу, брат — невзирая на твой горячий интерес к подводным, кхе-кхе, дракам — что в войске тебе хорошо, да всё равно чего-то не хватает! Хиреешь ты день ото дня. Обратно к людям, наверное, хочешь?

-- Как это, сержант?! Да чтобы я… Да чтобы после всего, испытанного здесь… с вами, со всеми моими братьями по оружию...

-- Не горячись. Просто подумай: может, я всё-таки пр-рав? — (Дэви ошарашенно умолк). — Так ли досконально ты себя знаешь, как тебе кажется?— и вновь зелёно-сизая рябь от смеха, и вновь вода возле них дрожит...

-- Ох, сударь, не надо. Вы просто бередите мне открытые раны!

-- Не можешь, значит, забыть сестру? — старик понимающе кивнул. — Зов крови есть зов крови, что ж тут скажешь. В наш просвещённый век, брат, именно семья — опора культуры и циви… циви… Ну, ты понял. Опора всего!.. Кто я такой, чтобы не давать тебе воссоединиться с семьёй?

-- А… его величество?

-- Меллир? А что Меллир — я попрошу, он и подмахнёт не глядя; король у нас, сам знаешь, давно впал в детство. Чтоб не сказать куда хуже, -- он отвернулся и что-то пробормотал себе под нос; молодой сэлки не слышал точно, однако ему показалось, что старик снова рычит, и в этом рыке угадывалось «склер-р-ротик». Дэв не стал докапываться, верно ли он услышал --- если «намёк» и предназначался для него, то говорить о таком вслух явно не стоило. Тем временем Рыжий вёл дальше:

-- Я вижу, Дэви, тебе не терпится отлучиться на сушу. Так что мы с капитаном Чёрным решили не ждать милостей от природы, а взять дело в свои… кхе, кхе… ласты. Вот камбала, изловленная нами два дня назад. — (Дэви потянулся, чтоб откусить свою долю, но заработал вместо этого здоровский шлепок по рылу). — На её чешуе мы и выцарапаем прошение для тебя.

Пепел вновь изобразил учтивый поклон. Его отпустят!.. Пусть ненадолго — но он опять увидит Мэри. Родную Мэри! Пройтись вместе с нею («да, да, -- человеческими ногами!») по древним холмам, поросшим иссиня-лиловыми цветами вьюнка; разделить на двоих ещё один закат... Вспомнить, как когда-то в детстве они были неразлучны. Представить, что эти времена вернулись и никто больше не препятствует их наивной, доброй, крепкой дружбе… Как прекрасно, рыба-удильщик меня заешь!

-- Благодарю вас, сержант!..

Скорчившись в своём импровизированном логове среди камней, Пепел долго разглядывал сокровища, которые тут, на дне морском, хранил годами. Вставную челюсть, нанёсшую не одну рану более сильным и опытным бойцам (даже великого Лира удалось цапнуть, хотя и шутки ради!.. Тот не обиделся, впрочем). Стальные, изрядно проржавевшие лезвия, служившие подбоем к его ластам. Гогглы, от которых толку при подводном плаваньи было ноль, и всё же он их тщательно берёг — как память о своей когдатошней наивности и о том, с чего начинал. Большая, как у пирата, янтарная трубка (он ещё временами пытался её раскурить). Ну а самое главное среди его личных сокровищ было — письмо в бутылке. Он и сам не знал, какой Мананнан Мак-Лир — или, тем паче, Меллир — заставил его спуститься в бухту к тем скалам, в тщетной надежде на весточку от сестры обшарить всё пространство — и в итоге найти, НАЙТИ!.. Нет, в письме (давно уж размокшем и нечитаемом) были только благоглупости вроде «Скучаю. Очень жду. Кошка мисс Розалины опять родила», -- но Пепел и тогда ревел, читая всё это (насколько позволял свет, пробивавшийся сквозь толщу моря), и сейчас, помня жалкое письмецо наизусть, содрогался всем телом, сопел, издавал душераздирающие хрипы… Тоска по Мэри не покидала его.

Рядом, среди кораллов, шумели драгуны из личного Лирова полка. Он не обращал на них внимания. Тюлени всегда буянят; ведь крепкий, хор-рощий виски (да и ром, и глинтвейн!) ценится даже у подводных оборотней, -- но сейчас Пепел без всего этого был в стельку пьян. Лишь к утру его отпустило. Тогда он пришёл к своему сержанту — и бросил всего три слова. Три кратких, веских слова:

«ВЫ ПРАВЫ, СЭР...»

Он вышел из моря в синем сумраке. Худой, с непомерно большими конечностями («Лаптеног!» -- шептались рыбаки и рыбачки, случайно увидевшие его). Стучался в трактиры — но ни Глен Лемингтон, ни толстая Пегги не открыли, даром что, конечно, узнали пришельца. Солёная вода оседала на его тёмной коже, серой куртке и штанах. Кудри, когда-то буйные, липли к голове. Красавец Дэви, в прошлом покорявший большинство местных барышень, теперь выглядел мрачным и страшным. «Оборотень вернулся», -- шептались в домах. Никто не сказал ему идти прочь — но молчание, которым приняли Сына моря, тоже было весьма красноречивым.

На пятый вечер одиноких блужданий по селу какая-то старушка пожалела его. Отвела к своему супругу, дремавшему в холодке под скалой, и тот, на время оторвавшись от бутыли джина, постарался припомнить: «А-а, Мак-Кирнан… Это, значит, тот, у кого сестра замуж за советника по магии вышла...» -- «Где она?!» -- Дэви чуть не сорвался на крик. -- «Где моя сестра, сэр?» И дед, уже прикладывавшийся к вожделенному сосуду, снова на миг посмотрел в глаза оборотня. Увидел там нечто, не оставлявшее его (как надеялся наш герой) равнодушным -- и вспомнил: мисс Мак-Кирнан уехала в столицу.

5

«Эдинбург».

Дэви шёл вдоль железнодорожного полотна.

Чего он добивается — и сам не знал. Просто хотел видеть сестру. Не более, но и не менее.

«Придётся ехать безбилетником. Ну да что я теряю...»

Земля оказалась неласковой. Чтоб не сказать вовсе — грубой, мерзкой.

Но всё-таки, всё-таки... <i>Здесь, на земле</i>, у него была Мэри.

Вскоре Дэви обнаружил, что не один. За ним — а чуть погодя и совсем рядом — шёл старик в изящном и причудливом костюме, зелёного сукна, словно фейский наряд. «Тоже отстал от поезда?.. Хм...»

Попутчик — мистер Колдхёрст — не интересовался, насколько молодой Мак-Кирнан его слушает, просто старался излить на него свой речевой поток. Рассказывал свежие городские новости, половину из которых тот не мог понять. И всё бурчал на теперешних «Просветлённых». (Или «Просвещённых»? Дэви забыл уже, как он их обозвал. Мощные чёрные воины, суровые бородачи, брали шефство над юными девушками, которых сами успевали до того погубить, бросить и довести до слёз, а то и до нервно-психических припадков. Иллюминатам не нужны были девушки, видящие — в своём пророческом даре — судьбу вселенной. Им нужны были несчастные, пережившие духовную смерть и потому вынужденные цепляться за Чёрных Рыцарей (в основном — быть их жизнеописателями, кропать оды), ведь больше они не нужны никому. Колдхёрст предполагал, что это-то и есть истинная цель Иллюминатов: заиметь себе, таким образом, штатных биографов, воспевателей. «Ну, как лорд Ноэль Байрон за Шелли хвостом ходил, ты же помнишь?!» Кто такой Байрон, а тем более Шелли, наш герой не знал. Слушать мага было до крайности скучно, не говоря уж, что неприятно, но Мак-Кирнан благодарил судьбу, что, по крайней мере, оба они лишены денег на поезд. Быть запертым в купе и ТАМ маяться, всё сие слушая, было бы в сотни раз страшнее.

Колдхёрст бурчал: «Вот до чего дело-то дошло! Нет, при королях — особенно при ТЕХ ещё, из старой династии, в ком была кровь не Стюартов даже, но Тюдоров — эти Иллюминаты чёрта с два подняли бы голову! А сейчас, после Реставрации, уже всё… не всерьёз. Уже и не такое можно!» Для нашего героя это всё было слишком сложно. Тогда был король, и сейчас есть — так в чём же разница?! Но старик продолжал кипятиться, брызгая слюной, вспоминал «сытые 1790-е», кои оставались для Дэви загадкой — просто потому, что он тогда ещё, кажется, не родился… «Есть такое дурацкое выражение», -- сказал голос Мэри в его голове, -- «к политике будь слеп и глух, коль ходишь ты в заплатах!» Наш герой грустно улыбнулся...

В конце концов он махнул рукой на старика и его политические взгляды. Ибо понял: жизнь в большом городе сложнее, чем представлялась сперва. Позволил Колдхёрсту идти своим путём.

Оторвавшись от попутчика, он ощутил большую свободу. И уверенность — в кои-то веки, но оно появилось: чувство, что он всё делает правильно.

«В конце концов, каким бы ни был на деле Эдинбург, всё равно он — тоже Шотландия. И моё море -- тоже...»

6

В совете, как мы уже сказали, события разворачивались из рук вон плохо.

Мистер Баббс Басслей даже предложил Старого Змея из членов Министерства выкинуть — мол, шляется там непонятно где, со своими Иллюминатами, вместо того чтоб делом заниматься. К счастью, до таких радикальных мер не дошло, но совет к этому был очень близок.

Другая беда — это были сами Просветлённые. Если до них ещё была возможность скорый конец вселенной в вещем бреду какой-нибудь одарённой девчушки увидеть, даты высчитать и мир уберечь — то теперь всё. Суровые воины закрыли эту тему. И немало кто — включая ту же Гвен — о таком повороте событий искренее горевал, цедя злые, но бессильные слёзы.

А потом до членов Светлого совета дошла новость, что один из их патронов -- Ойзен Мак-Финвел -- сдаёт свою волшебную палочку обратно в хранилище, поэтому, как ни крути, эдинбургский филиал совета теряет поддержку Высших (реакция Лондона пока ещё не была известна, но её было легко предугадать). На шотландцев всем плевать, это дело привычное — просто члены советы не ждали, что им так скоро придётся пуститься в свободное плавание, и вообще отныне вместо палочек будут гораздо более солидные — по крайней мере, в смысле оформления — посохи… Сказать, что работники совета были потрясены, значит сильно преуменьшить.

-- Посохи — это не палочки! — объяснял напыщенный и лоснящийся инструктор из лондонского управления. — Посох — это, братцы мои, более серьёзная штука: непрямое, можно сказать даже, незримое продолжение руки чародея, и -- зримое воплощенье Силы! Есть посохи, способные чуять мысли хозяина. Есть посохи, улавливаюшие энерготоки духа...

-- Ну а почему ж, чёрт подери, <i>не палочки</i>? — ошарашенно спросила Гвенни.

-- Так велено. — и больше от инструктора было ничего не добиться.

По мнению Гвенни, посохи были слишком детским оружием; это в сказочках с аляпистыми детскими обложками маг всегда вооружён посохом. Если бы Джорджия Фейнсуорт была здесь, она бы наверняка сказала что-то вроде <i>«Мы рождены, чтоб сказку сделать былью»</i>, или ещё какую премудрость странного мира, где обреталась сейчас. Но увы — её тут не было, и утешить Гвиневеру она не могла.

И было бы много дней споров о преимуществе посохов над палочками, а палочек — над посохами, но… Гандольфи сказал — Гандольфи сделал. Ничего не попишешь, с этого дня посохи как оружие колдунов были официально утверждены.

Здесь, на земле, приходилось идти на неприятные сделки, чтобы всё работало. Это вам не королевство Лира… или Меллира.

И Светлый совет — отнюдь не самое доброе, даже не самое свободное на свете место. Но всё-таки и оно эдинбуржцам нужно.

7

Жизнь в столице и её окрестностях шла своим чередом. Фабричные трубы дымили; дым их смешивался с мокрым туманом, и хмурое небо Эдинбурга от этого, как ни странно, обретало своеобразную привлекательность. «Вот это и есть подлинная романтика», -- говорили горожане, -- «а вовсе не эльфы и гоблины».

«Да уж», -- с готовностью кивали другие. -- «Спасибо Светлому совету, что нашёл управу на Детей гор и лесов!»

Тем не менее, что-то мистическое в здешнем пейзаже чувствовалось. Хотя бы вот эта непонятная стена дождя, надвинувшаяся на город со стороны деревушки Крэгмортон. Железнодорожники на станции бурчали, совершая свой регулярный обход: «Странный парень сел сегодня утром на поезд. Его, правда, тут же и ссадили — доверия-то не вызывал. Но туча… эта чёртова туча… Такое ощущение, будто она ползёт за ним».

Кто-то вспомнил, что видел в городе чайку. И это было так же удивительно — что глупой птице делать на столь большом расстоянии от моря?..

Если бы у эдинбуржцев была чуть более развита фантазия, наверное, они бы заговорили о Сынах волн, о мести Меллира из Крэгмортона, пославшего в город своего агента, и даже — не приведи Господь! -- о возможном вторжении сэлки… Впрочем, к счастью для нашего героя, жители столицы были добропорядочными мещанами и не позволяли себе никаких пустых вымыслов.

Миссис Окли тем более не думала обо всём этом -- миссис Окли сегодня суетилась, как никогда. С самого раннего часа день шёл неправильно — взять хотя бы глупую молодую нянюшку, Полину, которая уже минимум десять минут не могла надеть крошке Тому ползунки. Ребекка была расторопней, но и у неё многое выходило плохо: поставить котёл на огонь она была способна, проследить за водой тоже, а вот налить ванну для Джона-Дэвида и проследить, когда температура станет приемлемой, было уже выше её сил — гувернантка до сих пор («представляете, до сих пор!..») не закончила с этим. «Приходится всё делать самой, просто потому что… если не я — так кто?» Полагаться на Коннора она не могла; муж очередной раз перенапрягся на работе в своём Светлом совете, и второй день лежал с жуткой головной болью. Старый Берти Бамбл, а также Горф Паркер и настырный Гандольфи, разумеется, всей душой ждали этого момента --- когда им выпадет, в конце концов, подсидеть соперника.

«Ничего, ничего, милочка», -- бодро усмехался её ненаглядный, -- «впервые, что ли?» Но чем больше он делал вид, что весел и беззаботен, тем меньше она верила. Одно дело — поцелуи в лоб, дабы не разревелся вконец, как ребёнок; другое — кризис (чтоб не сказать вовсе «криз»!), в который мистер Окли сам себя загнал...

В общем, на душе у Мэри было, как всегда, противно; она (опять же, как всегда) прогоняла это ощущение непрестанным трудом. Шутка ли — целый дом содержать! Вот потому-то, когда пришёл этот человек, ей было совсем не до того.

А он вообще поначалу ни слова не сказал. Просто замер перед крыльцом, уставившись на неё, и лыбился, как дурной. Окли уж хотела захлопнуть дверь — авось сам уберётся. Но что-то, похожее на жалость («<i>Что-о-о?!</i>» -- грубо одёрнула она себя) вдруг всколыхнулось в её сердце.

-- Мэри, -- сказал странный гость. (Она не ответила). — Мэри…

-- Кто вы, сударь? Я вас не знаю. Мы… мы разве встречались раньше?

Гость проронил слезу, которая тут же затерялась в его лохматой сизой бороде. Покачнулся, слово бы собираясь рухнуть перед ней на колени — однако Мэри сделала предупреждающий жест, и странный человек всё понял правильно, то есть, остался стоять.

-- Ты всё забыла, -- вздыхая промолвил он. — Ну да, да, конечно… И наши прогулки по морскому побережью, и то, как мы чаячьи яйца собирали…

-- Сударь, -- сказала Мэри Окли. — Не компрометируйте меня. Не ровен час, муж заметит — как, и главное, чем я тогда оправдаюсь?

Гость, так же грустно, усмехнулся:

-- Ты всё неправильно поняла…

-- Дорогая, кто там? — донёсся из коридора голос мистера Окли. Он вышел на крыльцо -- в рубашке, небрежно накинутом поверх неё халате и шлёпанцах; увидел гостя, и сдавленно охнул.

-- Дэви… Я так и знал, что ты придёшь. Рано или поздно, ты должен был…

-- Это твой — как бы поучтивее? — <i>партнёр</i> из паба? — Мэри смотрела отнюдь не любезно (и то, честно сказать, преуменьшение). — Коннор, я не готова принимать в нашем доме всяких проходимцев только потому, что ты с ними…

-- Да нет. Нет, конечно. Это хороший, честный парень, -- мистер Окли подхватил пришельца под локоть. — Пойдём, Дэви. Нечего тут, действительно, на крыльце стоять, мёрзнуть. Нет, ну как же здорово, что ты вернулся!.. — (Дэви мрачно смотрел на него, а ещё мрачнее — на сестру, которая в этот момент и казалась и, по сути, <i>была</i> ему чужой). Окли потянул Сына моря в коридор. — Идё-ём, не стой как столб! Прошу в кабинет; там поговорим, всё обсудим…

-- В общем, я так понял, работать в совете ты не хочешь.

-- Нет. Моя цель — забрать сестру и уйти в море.

-- Пора уже не думать о море, Дэви. Ты вырос; ни тебе, ни сестре больше не нужно быть сэлки.

-- А… кем?!

-- Тем, кем ты есть, конечно. Просто человеком.

-- Это будет трудно, братец.

-- Нам всем тудно сейчас, Дэви….

«Пятнадцатый день, как я здесь. Шум моря больше не стоит в ушах. Память о прошлой жизни понемножку выветривается из меня… Коннор был прав: то, что я пришёл назад, на землю — к добру».

Дэви шёл по набережной в старом матросском бушлате, выцветших от соли штанах и непомерно большой, даже для него, бело-синей шапке с помпоном.

«...А Светлый совет — ещё и не самое плохое место. Работа ведь не обременяет; даром что нудная. Пиши себе циферки в таблице, щёлкай на счётах — и больше не надо ничего. Кусок хлеба, как-никак, с этого имеешь. Ох… Неужели правда, что я когда-то жил на дне морском, воевал с другими племенами диких злых тюленей, и был даже Меллиром за доблесть приставлен к награде? Нет, наверно. Это просто юношеская фантазия, какие у нас у всех в своё время имелись...»

Он прислонился к парапету и посмотрел на своё лицо в воде. <i>Да, ты -- другой</i>, сказало ему отражение. <i>Но жизнь всё равно идёт своим чередом. То, что юность кончилась — не хорошо и не плохо… это самое обычное дело.</i>

Он улыбнулся самому себе.

«Давай в том же духе, парень».

8

Старый Колдхёрст Снервель, среди членов совета более известный просто как «Змей», лежал на ветхом, полу-продавленном диване, слушая, как мерно каплет вода с крыши. Лёгкие шаги его домашнего фамильяра — белой кошечки — были почти не слышны, но всё же он каким-то странным способом улавливал, когда она рядом, а когда нет. Видимо, настолько свыкся с кошкой, что походка её передавалась прямо на струны сердца.

Мысли чародея были связаны с Иллюминатами. Точнее, девушками, которых те, грубо «попользовав», изгоняли. В заплесневелых фолиантах Колдхёрст нашёл утверждение, что многие юные созданья, не в силах терпеть одиозный мужской гнёт, обращались к колдовству. Толком не умея составить заклинание, пройти сложный ритуал от начала до конца — тем не менее, пытались. «Понимаешь, мисс Китти», -- мысленно обратился он к своему фамильяру, зная, что она не услышит, но не представляя себе, с кем можно поделиться ещё, -- «магия для них — единственный выход не пропасть. Хоть как-то найти себя в этом мире. Какая-нибудь девушка обернётся каретой или фаэтоном, ещё какая-нибудь — уличным фонарём… Отсюда и казусы: идёт человек по улице, что-то про себя шепчет — например, „надо бы купить на завтра полфунта масла“. А ему голос, непонятно откуда, сразу из воздуха: „Купи фунт, купи фунт!.. Поверь, atharlein, моему хозяйскому опыту!“ У человека, ясное дело, тут же глаза на лоб. Кто это? Что это?.. Народ говорит — эльфы шутят. Да ведь не эльфы, а именно вот эти… Изгнанницы! И что с ними делать, совет ума не приложит. Бить прямо по Иллюминатам? Так невыгодно… правительство ж им кредиты пока даёт, значит, они нужны Шотландии...»

Подобные размышления, хочешь не хочешь, настраивали на дремотный лад, и Колдхёрст быстро погрузился в бессвязное состояние, где обрывки прошлых лекций в совете, нелепые образы, найденные им в древних пергаментах, а также просто странные виденья, где прошлое мешалось с будущим, люди оборачивались зверями, а звери — людьми, причудливым образом смешивались друг с другом. Перед его мысленным взором были молодые женщины, одетые плохо, ежели не вовсе по-нищенски. Они беседовали с небом, со звёздами; потом приходили громилы в чёрных латах, и грубо лапали женщин, либо просто хватали за плечо, демонстрируя власть; те бросались прочь (некоторых Чёрные Рыцари, правда, тут же ловили на месте — но кое-кто и спасся) . Убегая, они на ходу превращались — кто в карету или уличный столб, как он сам только сейчас вспоминал, кто в кошку или собаку, „и даже такая участь“, -- подумал он, -- „для них завидна!“ А звёзды продолжали что-то говорить, но Иллюминаты, лишённые своих посредниц, почти не слышали…

В комнате внезапно стало жарче. Послыгалось быстрое, учащённое дыханье. Лёгкие шаги, почти неслышные, приблизились. Кто-то неизвестный стоял у его постели. Подошёл тихо (босиком, что ли?)

Тёплая рука легла ему на лоб. Пощупала; раздался громкий «Ох». Что-то зазвенело, поодвигаясь к самой его подушке.

-- Пейте, сударь, -- сказала девушка. — Это чай. С лимоном. Вы сегодня явно на работе перенапряглись; просто пейте, не думая ни о чём. Вам лучше бу…

-- Мисс Китти, — обессиленно пискнул Змей, сообразив наконец, с кем имеет дело, — ты… Вы тоже!..

-- Да, да. Я тоже, -- голос у неё, оказывается, низкий, грудной и… очень нелюбезный. — Мистер Колдхёрст, а вы что же думали, фамильяры просто так, по наитию, находят своих хозяев?.. У нас давно есть сведения о людях; мы знаем, к кому выгодней всего набиться в домашние питомцы...

-- Так, значит, ты ко мне пришла из выгоды, котёнок? Просто потому, что я — член сове…

-- Не надо, не надо, не расстраивайтесь. И котёнком не зовите. Я такой же человек, как вы.

-- Утешила, что и говорить. Мне будет трудно принять тебя — т а к у ю…

-- А мне трудно принять вас! Вы же старый брюзга и циник, — но это мой долг, и я стараюсь.

-- Ох… Конечно; ты права, Китти. Это меня малость… занесло. Прости, -- я был груб. Больше не...

-- Потом, сударь. Всё — потом!.. Пока что -- чай.

А потом заснул, и ему пригрезилась жаркая Африка. Дерево, которое он обвивал своим мощным пятнистым телом — в ту пору ещё разница между людьми и зверями не была так очевидна. Но вмешался кое-кто из маленького народца; произошла, как ныне модно говорить, эволюция, а по-простому раскол. Разделение, чёрт подери, мощного, единого, цельного племени — по совершенно дурацкому признаку: на «разумных» и «неразумных». Животных и людей. А также «третью силу» -- эльфов, будь они прокляты… Но ещё не всё потеряно (или — будем надеяться!) Ходят по свету метаморфы, маги и колдуны; пытаются вернуть всё как было. Даже Просветлённые — положа руку на сердце — не тем же самым ли заняты? У них просто методы иные… Не-джентльменские.

-- Это вы так себя утешаете, да? — мисс Китти подмостила ему пуховую подушку под голову. — Ну-ну. Не буду вам мешать. Спите, друг мой, спите, -- и ушла, слегка шаркая мягкими кошачьими подошвами.

Он улыбнулся и подумал: «Как же хорошо иметь вот такую Китти. Чья убийственная ирония вмиг вернёт к реальности… но в то же время — не отнимет сил или решимости, а наоборот, заставит жить дальше. И уж во всяком случае, даже будь ты стократ обессилен, разуверен в жизни, et cetera, et cetera, она всегда подаст тёплую, мягкую подушечку...»

Так и жил старик Колдхёрст — между явью и сказкой, между человеком и змеем, между одиночеством и странной, колючей нежностью.

Сквозь сон старик вновь услыхал, как зашуршали по ковру быстрые ноги секретарши. Как она садится переписывать его речь на завтрашнее собрание… «Ну что ж. Я делаю вид, что её тут нет — она просто кошка. Китти же, со своей стороны, платит мне чем-то подобным: ежели, не приведи святой Ойзен, проговорюсь во сне про её истинный облик — сделает вид, будто ничего такого не было. Кажется, подобный симбиоз — будь он тысячу раз противоестествен — устраивает нас обоих…»

Мисс Китти — он слышал сквозь сон — закончила работу. Пакует листы в папку. А потом — снова: еле слышные шаги… Кошка удалилась на кухню.

9

Собрание, к которому так тщательно готовился Змей, началось с обычных препирательств и мелких уколов, Столица безумствовала...

...читая сводки новостей — и Министерству магии это было более чем выгодно: члены совета знали, что уж на них-то не обратят внимание…

...«Так, что тут у нас?» -- Колдхёрст лёгким кивком ответил на приветствие секретарши, и с головой погрузился в чтение бумаг. -- «Тролль Джек Ферридейл, стороживший маяк на берегу, уверяет, что туда вселилась взбалмошная, горластая компания — Господи, Шонахан пресвятой, слова-то какие! — …с рожк<i>а</i>ми и гобоями… так-так… Объявляет, что неспособен более терпеть, а потому ищет новое место для своего воплощенья… Понятно! Это в досье к „Неразрешённым делам“. А вот ещё, заметка из междумирья: плоскость, на которой мрак и вечный мороз, зима без Рождества, суровые бородачи-гномы, легкомысленные духи лесов, плюс — случайно попавшая в эту причудливую страну человеческая девчонка... Сие — в папку „Несчастные случаи“, в раздел „Потерявшиеся дети“». Попутно у него мелькнула мысль, не годится ли история с этой страной для досье „Попаданцы“, и не нагорит ли ему от старого Пенна, если он вложит газетную вырезку не туда. Но, рассудив здраво, Змей решил, что самый простой выход из положения — он же и самый верный, а проявлять инициативу плюс собственное мнение там, где не просят, отнюдь не стоило, и с чистым сердцем подколол этот материал к прочим — о детях-сиротах, потеряшках и подобрашках, в том числе волшебного происхождения, но не только. «Буде какие-то проблемы — Пенн и Гвенни не маленькие. Сами, сами, всё сами».

Зашёл Гандольфи. Поздоровался, пару минут тряс всем руки, интересовался, как дела и трепался за жизнь. Налёг на угощение — обильно промасленные булочки и горький эль («Еловый, с дымком. А-ах, люблю»). Все покорно терпели, пока он доест, и начнётся разговор по делу, но маг усиленно тянул время («Ничего не поделаешь», -- шепнула Гвенни на ухо кому-то из делопроизводителей, -- «такова рутина, таково Министерство!» У делопроизводителя заиграли пластины крыльев — очевидно, в знак согласия. И загорелись светло-жёлтым — ибо он всё равно нервничал…)

Наконец Гандольфи начал речь. Скорей всего, он подготовил её дома, и ему (как большинству, здесь присутствовавшим), хотелось до конца всё высказать, сверить часы, убедиться, что назначенное время прошло, да и откланяться, как говорят, с чистой совестью. Но бородач никогда бы себя не выдал; он говорил, как выпускник Императорских риторических курсов, самозабвенно и упоённо.

-- Вы должны понять, друзья мои, -- обречённо, даже сокрушённо, вздыхал бородатый жирдяй, --- хоть и посохи нам не по нраву, а всё же на дворе — последняя четверть девятнадцатого века. Невозможно, как раньше, использовать волшебные палочки! Просвещённая Европа засмеёт. Германия… Саксония… Бранденбург… Рутзенхейм, Кварценхейм и Миттельмарх…

(«Сам не понимает, что несёт», -- вновь шепнула секретарша, на сей раз почему-то подойдя вплотную к старику. Тот кивнул — не слушая ни её, ни лысого пухляша. Так заведено было в этом учреждении, и сие устраивало Змея больше, чем можно представить).

-- Учитывя всё, сказанное выше, -- продолжал колдун, -- мы понимаем, что перед нами стоит крайне важная задача — сохранить традиционную, присущую лишь магам импозантность, не менее традиционно связуемую у народа с консервативностью и приверженностью старым обычаям, но при этом — быть открытыми для новаторства…

Колдхёрст перекладывал документы из папки в папку. Пристрачивал „девочек-потеряшек“ к „эльфийским подменышам“, а их, в свою очередь, к „народу леса“ и „детям озера“. Больше его ничего не волновало, даже преимущества посохов над палочками (если, конечно, таковые были). Что бы там ни говорил толстяк. Работа в шотландском филиале Светлого совета шла как всегда, не говоря уж, что на тосты к чаю — про эль, кхе-кхе, лучше не надо, — на него Змей в отличие от некоторых, не рассчитывал.

Он дослушал речь колдуна, сложил бумаги в папку, для виду ещё какое-то время утрясал их, чтоб лежали плотнее, потом допивал чай — медленно, словно смакуя, хотя что там смаковать? Потом вновь потянулся к папке… но тут Гвен легонько и незаметно для всей конторы шлёпнула его по пальцам. «Не балуйся!» Он расплылся в улыбке, поняв это как официальное дозволение бросить работу к чертям (на сегодня, по крайней мере) и отправиться домой.

Путь его лежал через Сент-Мэри Ле-Бон. Грязные улицы, ветхие куски брезента от ярмарочных шатров... Старый рынок не один год был в запустении. Он поднял воротник и чуть было не прошёл мимо — но случайно уловил краем глаза высокую фигуру.

У стены стоял Просвещённый. Высокий, но щуплый, в плохо подогнанном доспехе, с лицом, на коем было забрало. В руках он держал кошку. Белую, узнаваемую. Рядом плакала девочка лет двенадцати — как плачут взрослые, беззвучно, прикусив губу.

— Моя кошечка! — говорила она сквозь слёзы. — Она меня любит. Я не могу без неё жить, понимаете?

— Жить, девочка, надо в любом случае, — отвечал Просвещённый с поучительной ласковостью, от которой становилось нехорошо. — Но не так, как учат в школе. Хочешь по-настоящему — говорить с ветром, со звёздами, с морем?..

— Верните кошку, — сказал Колдхёрст. — Будьте так любезны. Не то хуже обойдё...

Просвещённый обернулся. Из-под забрала смотрели настороженные глаза.

— Ты кто вообще такой?

Он мог бы рассказать. Вспомнить своё колдовское прошлое. Явить вживе какой-нибудь магический трюк. Но вместо этого произнёс только:

— Отдайте. Я прошу вас как человек, сэр...

— Николас, — представился Просвещённый. И внезапно протянул ему кошку

— А ты, дитя, не слушай его. Жить надо так, как учат мама с папой.

-- Жить надо, чтобы просто жить, -- буркнул Рыцарь. — Больше никаких смыслов не приду...

Девочка посмотрела на него — долго, серьёзно. Потом передёрнула плечами и отвернулась. Колдхёрст поправил очки.

— Вот так-то, мисс Китти, — сказал он тихо, когда они отошли. — Одного мы одолели. Это, конечно, не победа над целым войском — но всё-таки.

Кошка зажмурилась у него на руках. Мокрый Эдинбург пах дымом и морем.

10

А что касается Дэви, то он уже давно исполнял в Министерстве совсем другую работу — тихую, почти незаметную. Сидел в архиве среди старых дел о пропавших сэлки и заполнял карточки: «Статус: адаптирован. Тоска по морю: умеренная. Рекомендация: наблюдение».
Карточки были тонкие, из плохой бумаги; перо царапало. На некоторых именах он задерживался дольше, чем требовала работа. Вот Финн О'Коннахи — пятнадцать лет под водой, потом вышел, женился на булочнице. Рекомендация: снять с учёта. Вот Ниав Дру — двадцать два года; пропала без вести. Страница обрывалась на полуслове.

Дэви отложил перо и некоторое время смотрел в окно, за которым ничего, собственно, не было — только дворовая стена и кошка на карнизе. Потом снова взялся за работу.

«Если не я… кто тогда?»

«А на дне морском», -- спросил вредный внутренний голос, -- «ты тоже боялся активным быть? Или наоборот, первым в драку лез?!»

«Заткнись», -- сказал ему Дэв. -- «Я же сейчас не на дне морском, верно?»

<i>Здесь</i>, на земле, был ненужный труд. И всё-таки -- труд. Не такой, чтобы после него чувствовать за спиной крылья или хотя бы плавники, но достаточный, чтобы ввечеру не корить себя за пустое безделье. И -- улыбка мадам домохозяйки. Она снова была ему как сестра (слово «как» в данном случае очень важно: не можешь позволить себе большего, значит, и не ропщи!) Его несказанно грела мысль, что сперва-то он потерял Мэри, — из-за юношеской наивности и глупости, — а вот теперь обрёл снова, но не потому, что сам стал лучше или хоть как-то изменился, а просто… «Просто -- такова жизнь. Всё по кругу».

Он потянулся — хрустнули суставы — и посмотрел в узкое архивное окошко. Снаружи тоже шла жизнь по кругу: те же крыши, тот же голубь на трубе, тот же извозчик с той же гнедой. Всё это казалось когда-то невыносимо скучным. Теперь — нет. Теперь это называлось надёжностью и спокойствием. Пожалуй, он привык...

Насыщенные, во многом — злые, весёлые и залихватские тысяча восемьсот шестидесятые стирались из памяти. Сами собою, не вызывая ни боли, ни тоски. Наступили спокойные тысяча восемьсот семидесятые; кто-то звал их «сытыми», что было неправдой: для Мак-Кирнана они оказались очень даже скудными в смысле пропитания. Зато душа болела меньше; и не осталось ничего иного, как смириться.

Работа на сегодня была вся сделана. Заслуженных отдых… тёплая ванна, стакан недорогого виски с Коннором — что ещё надо для счастья?

Навстречу ему попался очередной Иллюминат. Мощный доспех по самую макушку, визор шлема наглухо заварен (по крайней мере, так казалось!), эмблема Ордена на блестящем нагруднике -- тёсаный камень и молот. У Просвещённого был грубый, совсем не пугающий вид, скорее жалкий. Рядом с ним шла девушка, почти девочка — в одной только хлипкой рубахе, встрёпанная и несчастная; очевидно, выпущена из Бедлама по чьей-то индивидуальной протекции. На не вполне приличный вид этой… хм-м… леди было не принято обращать внимание; он и не обращал. Скоро, под надёжным крылом Просвещённого, она станет другой. «Заполонили они, конечно, весь Эдинбург… но если так рассудить — что, Каракалла из южных морей лучше?!» <i>((см. рассказ «Бродяжка-колдунья»)).</i> Он поймал трепетный, слёзный взгляд девчушки. «Ничего, моя дорогая. Ничего. Скоро ты будешь, как равная, беседовать с людьми из высшего света, коротать время в лучших кафе и надоедать всем не в меру утончёнными стихами». Сдержал усмешку (девочка бы не поняла!) и спокойно пошёл дальше.

<i>В той жизни, в той стране --

Мы снова там.

Мы сами -- боги лестничных площадок.

Как у богов, безмерен наш достаток:

Пух тополей и голубиный гам.

Мы боги. Мы друзья. Мы так щедры,
Что, кажется, вовеки будем живы.

Нам не страшны приливы и отливы

Людской игры. Мы, боги, вне игры...*

(*стихи Евг. Сухарева) </i>

Набережная встретила его почти неслышным гулом воды. Глубокие тени лежали на каменных парапетах; сухие, скупые очертания древнего моста, как всегда, почти примиряли Дэви с жизнью <i>тут</i>. Миссис Окли шла навстречу, катя перед собою детскую коляску. Улыбка снова заиграла на её лице — робкая, не до конца открытая. Словно она всё ещё не верила…

-- Мэри, -- тихо сказал он, без особого напора и как бы вообще не надеясь. — А помнишь — луг, сухая трава, чахлый вьюнок… И мы с тобой.

-- Не помню, Дэви, -- в голосе миссис Окли чувствовалась неподдельная грусть. — Но всё, что ты рассказываешь — прекрасно. Я бы ещё слушала да слушала.

(«Что ж, и это немало, по чести говоря»).

Он шёл по набережной, слушая шум волн.

(«Раньше — что было? Так… смешно вспомнить даже: холодное сизое море, и я с товарищами-однополчанами в его просторах. Казалось, вот она, взаправдашняя жизнь; больше ничего не надо. А теперь — она повернулась другим боком. И море не покинуло меня, хотя мы дружим не так, как раньше. И сестра — любит… хоть сама того не знает. Но я благодарен им: морю, сестре. За то, что они… Ну, просто за то, что они — ТАКИЕ»).

Быть Пеплом было прекрасно и неповторимо (но именно «было»!) Быть просто человеком, занесённым, однако же, в реестр Светлого совета, обещало какое-то тепло в душе, относительный уют, знание, что ты не брошен и о тебе заботятся.

А междоусобные интриги волшебников… Где, скажите, этого сейчас нет?!

Дэви брёл дальше -- и чувствовал: ему хорошо.

12

Мистер Змей стал появляться на заседаниях куда более живым и весёлым. На вопрос «В чём причина этих перемен?» -- раз или два отделался глупым «А вы не пробовали завести кошку?» Кто-то, может, и догадался, (в заде раздались отдельные смешки), но виду всё равно не подали. Старику хорошо, одиночеством больше не мается, так чего уж придираться...

А Дэви Мак-Кирнан наконец стал видеть сны.

В этих снах тоже было море — но куда более спокойное, чем в разрозненных и смутных воспоминаниях о Меллире, о юности, которой больше нет, и о битвах с другими племенами сэлки. Оно было серым, холодным, пустым — почти нигде ни намёка на жизнь, разве что стаи рыбок, скользящие мимо, да водоросли, тесно облепившие камень и коралл. И эта пустота, против ожидания, не пугала.

Первый раз это случилось в конце октября — Мэри потом долго расспрашивала его, потому что в то утро он вышел к завтраку другим: тише, мягче; лицо разгладилось. Ребёнок в коляске смотрел на него без обычного плача. «Что снилось?» — спрашивала Мэри. Он мялся, подбирал слова — и не находил. Только смотрел в чашку с чаем, где расплывалось молоко, и молчал. Но как-то раз всё же сказал, что море во сне было — другим.

Дэви знал: теперь, в странных снах, море принадлежит только ему одному. «Это не о прежней свободе сны. О <i>новой</i>; о единстве с природой, да не таком… Куда глубже, серьёзнее. Надо жить <i>здесь, на земле</i> — вот что я понял из своего, кхе-кхе, приключения. Но дверь в вечность тоже стоит держать открытой».