Читать онлайн "Влюбиться за 24 часа"

«Можно любить человека за то, какой он есть, но можно и ненавидеть за то, каким он заставляет тебя быть».

— Фредерик Бакман

Сиэтл встретил меня привычным серым небом, которое выглядело так, будто его постирали с черными носками. Я сидела в кофейне «The Daily Grind», вжимаясь в угол самого дальнего дивана. Перед собой я разложила распечатки новой главы — там мой главный герой как раз медленно сдирал кожу с антагониста. Это успокаивало.

— Твое двойное эспрессо, Эм. И, боже, убери это, на листе нарисована кишка?

Я подняла взгляд. Джон Ластер стоял надо мной, сияя так ярко, что у меня заболели зубы. Его волосы, белые, как свежевыпавший снег, были растрепаны. Золотистые глаза лучились неоправданным оптимизмом. Он поставил стакан на стол, едва не залив мой лучший абзац с описанием предсмертных судорог.

— Это метафора экзистенциального кризиса, Джон. И не называй меня Эм. Мы не в ситкоме 90-х.

— Ой, да ладно! — Он плюхнулся рядом, нарушая все мыслимые границы личного пространства. От него пахло корицей и глупостью. — Смотри, что я нашел в парке!

Он протянул ладонь. На ней лежал идеально круглый, плоский камень. Джон смотрел на него так, будто это был как минимум священный Грааль, а не кусок спрессованной грязи.

— Он похож на блинчик, правда? Я назову его Стив.

Я закрыла ноутбук. С щелчком. Громким, как выстрел.

— Джон, у нас дедлайн по совместному проекту для курса «Современная американская литература». Если мы не сдадим эссе через двадцать четыре часа, профессор Миллер сделает с нашими оценками то же самое, что я планирую сделать с этим камнем.

Джон надул губы. Его нижняя губа действительно задрожала. Он был патологически сентиментальным. Иногда мне казалось, что если я случайно наступлю на жука, Джон устроит ему похороны с военным оркестром.

— Ты такая колючая сегодня, — прошептал он, бережно пряча Стива в карман своих нелепо-желтых чиносов. — Хочешь обняться? Это повышает уровень окситоцина.

— Я хочу, чтобы ты открыл учебник и перестал дышать в мою сторону радостью. Это меня угнетает.

Джон был моим персональным адом. Мы учились вместе три года, и все три года он пытался со мной дружить. Он был добрым до тошноты, наивным до идиотизма и чертовски красивым — той самой классической красотой, которая раздражает своей безупречностью. Я же была «той мрачной девчонкой с задней парты», которая пишет рассказы о маньяках и считает иронию единственным законным средством защиты.

— Ладно, ладно, — он поднял руки, сдаваясь. — Давай работать. О чем наше эссе? «Влияние урбанизации на интимную близость в мегаполисе»?

— Именно. И поскольку ты в этом ничего не смыслишь, писать буду я. Ты просто сиди и выгляди... ну, как ты обычно выглядишь. Пусто и солнечно.

Джон вдруг подался вперед. Расстояние между нами сократилось до опасных десяти сантиметров. Я видела каждую золотинку в его радужке. Он перестал улыбаться, и его лицо приобрело странное, непривычное выражение.

— Эмили, — его голос стал на октаву ниже, — ты думаешь, если я улыбаюсь, я не знаю, что такое близость?

В животе что-то неприятно (или слишком приятно?) дрогнуло. Я сглотнула, чувствуя, как во рту пересохло.

— Я думаю, что твой максимум — это робкое держание за руки под луной, — отрезала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Джон медленно облизнул губы. Мой взгляд непроизвольно упал на его рот. Большой, четко очерченный. Черт.

— Хочешь пари? — вдруг спросил он, и его глаза снова вспыхнули тем самым дурацким азартом.

— Терпеть не могу пари. В них всегда побеждают те, у кого меньше совести.

— Если за следующие 24 часа я докажу тебе, что я не «просто весельчак», и мы напишем лучшее эссе в твоей жизни, используя... эм... практические исследования, ты перестанешь называть мои идеи глупыми.

— А если нет?

— Тогда я... я съем Стива.

Я посмотрела на него. На этот невозможный белый вихор, на этот взгляд щенка, который только что узнал, что такое предательство.

— Идет. Но учти, Ластер, «практические исследования» в моем понимании — это не поход за мороженым.

— Я знаю, Эмили, — он снова улыбнулся, но на этот раз в углу его рта затаилось что-то, чего я раньше не замечала. — Я знаю гораздо больше, чем ты думаешь.

Он встал, подхватил свой рюкзак и протянул мне руку.

— Пойдем к тебе. У тебя тише, и там нет людей, которые смотрят на нас, как на сумасшедших.

— К тебе нельзя? — я прищурилась.

— У меня живет три кота, и один из них в депрессии. Ему нужна тишина.

Я вздохнула, собирая свои листы с расчлененкой. 24 часа. Всего один день в компании золотистого ретривера в человеческом обличье. Что может пойти не так?

Когда мы вышли на улицу, начался дождь. Джон тут же вытащил из рюкзака огромный радужный зонт и раскрыл его над нами.

— Держись ближе, Эм. Ты же не хочешь намокнуть и стать еще злее?

Я шагнула под зонт, чувствуя плечом его тепло. Джон был теплым. Слишком теплым для этого холодного города. И пока мы шли к моей квартире, я не могла отделаться от мысли, что его рука, случайно задевающая мою, обжигает кожу даже сквозь плотную ткань куртки.

Это будет очень длинная ночь.

Моя квартира встретила нас запахом старых книг и крепкого кофе. Джон сразу прошел на кухню, как будто бывал здесь сто раз.

— Вау, сколько черного, — заметил он, разглядывая мои стены. — Ты как Бэтмен, только без денег и гаджетов.

— И без дворецкого. Так что сделай чай сам.

Я села за стол и открыла ноутбук. Пальцы зависли над клавишами. В голове была пустота. Джон возился у плиты, что-то мурлыча себе под нос. Это раздражало. Его самодостаточность, его умение чувствовать себя комфортно в любой обстановке.

— Значит, близость, — сказал он, возвращаясь в комнату с двумя кружками. — С чего начнем? С теории или с того, почему ты так сильно меня ненавидишь?

— Я тебя не ненавижу, Джон. Ты просто... лишний шум в моей идеально выстроенной тишине.

— Шум — это тоже звук, — он сел на край стола, глядя на меня сверху вниз. — Ты когда-нибудь задумывалась, почему в твоих рассказах все всегда умирают в одиночестве?

— Потому что это реалистично.

— Нет, — он наклонился ниже, перехватывая мой взгляд. — Потому что ты боишься, что если кто-то выживет и останется рядом, тебе придется что-то чувствовать.

Я хотела сострить. Хотела сказать что-то едкое о его аналитических способностях уровня начальной школы. Но его лицо было слишком близко. Я видела крошечный шрам над его левой бровью.

— Ты слишком много на себя берешь, Ластер.

— А ты слишком мало отдаешь, Бронте.

Он протянул руку и медленно, кончиками пальцев, убрал прядь волос с моего лица. Его пальцы были горячими. Я замерла, забыв, как дышать. Его взгляд из доброго и наивного превратился в тяжелый, тягучий, как патока.

— Время пошло, Эмили. 23 часа и 45 минут.

Он не отстранился. Напротив, он сел на стул рядом, придвинув его вплотную к моему. Наши колени соприкоснулись.

— Пиши, — прошептал он мне на ухо. — А я буду вдохновлять.

Я нажала на клавишу «Backspece», стирая заголовок про кишки. Мое сердце предательски бухнуло о ребра, и я впервые за долгое время не знала, чем закончится эта глава.

В комнате стало слишком тесно. Воздух между нами загустел, превратившись в некое подобие киселя. Я упорно смотрела в монитор, печатая какую-то бессмыслицу про «социальную атомизацию», но колено Джона, прижатое к моему, отвлекало сильнее, чем пожарная сирена.

— Эм, ты печатаешь букву «ж» уже двадцатую строчку подряд, — негромко заметил он.

Я замерла. Взглянула на экран. Там действительно стройными рядами выстроилось «жжжжжж».

— Это... это имитация шума города. — Я захлопнула ноутбук. — Ладно. Ты хотел практики? Давай. С чего, по-твоему, начинается близость в мегаполисе? Только не говори «с улыбки», иначе я выкину тебя в окно.

Джон рассмеялся. Не обиженно, а как-то... понимающе. Он встал, обошел мой стул и остановился сзади. Я кожей чувствовала его присутствие. Он не касался меня, но жар от его тела пробивался сквозь спинку стула.

— Близость начинается с нарушения границ, — произнес он. Его голос теперь вибрировал где-то у меня в затылке. — С того момента, когда ты позволяешь кому-то увидеть тебя не через фильтр иронии.

Его руки легли мне на плечи. Я вздрогнула. Пальцы Джона начали медленно разминать мои затекшие мышцы. Он делал это уверенно, сильно. Совсем не так, как ожидаешь от парня, который дает имена камням.

— У тебя здесь сплошной узел, — прошептал он. — Ты вся как натянутая струна, Эмили. Расслабься.

— Я не умею расслабляться по команде. Это не физиологично.

— Умеешь. Просто закрой глаза.

Я закрыла. Темнота под веками сделала остальные чувства острее. Я слышала его размеренное дыхание. Чувствовала, как его большие пальцы надавливают на основание черепа, выгоняя оттуда вечное напряжение. Это было... чертовски приятно. Моя голова невольно откинулась назад, и я затылком уперлась в его живот.

— Вот так, — выдохнул он.

Его руки скользнули ниже, по ключицам, едва задевая края моей безразмерной футболки. Кожа покрылась мурашками. Я открыла глаза и увидела его лицо, нависшее надо мной. С этого ракурса он выглядел иначе. Челюсть казалась более резкой, а взгляд золотистых глаз — почти хищным, несмотря на мягкую улыбку.

— Это все еще часть эссе? — мой голос прозвучал подозрительно хрипло.

— Это введение, — Джон наклонился ниже. Его губы остановились в миллиметре от моего уха. — Тезис о том, что кожа помнит больше, чем мозг.

Он провел кончиком носа по моей щеке. Медленно. Дразняще. Я почувствовала, как внутри всё скручивается в тугой узел — и на этот раз это были не мышцы. Я всегда считала его глупым, но сейчас глупой чувствовала себя я, потому что не могла найти ни одной едкой фразы, чтобы его остановить.

Я резко развернулась на стуле, оказавшись лицом к нему. Теперь наши лица разделяли считанные сантиметры.

— Ты играешь с огнем, Ластер. Я же могу и укусить.

— Я на это и рассчитываю, — он облизнул губы, и этот жест был абсолютно осознанным.

Я схватила его за воротник его дурацкой рубашки и потянула на себя. Джон не сопротивлялся. Он подался вперед, накрывая мои губы своими.

Это не было похоже на «первый нежный поцелуй» из подростковых романов. Это было столкновение. Моя накопленная за три года злость встретилась с его неожиданным, накопленным за то же время голодом. Его рот был горячим и настойчивым. Когда я, как и обещала, прикусила его нижнюю губу, он лишь глухо застонал в мой рот и прижал меня к себе сильнее, сминая мои записи на столе.

Его ладони скользнули под мою футболку, обжигая холодную кожу поясницы. Я обхватила его шею, запуская пальцы в его мягкие белые волосы. Они были именно такими на ощупь, как я представляла — шелковистыми и какими-то... уютными. Но в том, что он делал сейчас, уюта не было. Была чистая, концентрированная химия.

Джон оторвался от моих губ на секунду, тяжело дыша. Его глаза блестели.

— Для протокола... — пробормотал он, расстегивая первую пуговицу своей рубашки. — Это была твоя инициатива.

— Заткнись и продолжай исследование, — я потянула его за ремень, сбрасывая на пол вместе с ним остатки своей обороны.

Ноутбук на столе жалобно пискнул, уходя в спящий режим, но нам уже было глубоко плевать на дедлайн.

Я сгребла со стола остатки распечаток и сбросила их на пол. К черту метафоры. К черту антагонистов. Джон подхватил меня под бедра, и я обхватила его талию ногами, чувствуя, как он тяжело вжимает меня в край рабочего стола. Ноутбук опасно звякнул, отъезжая к самому краю, но мне было все равно.

— Эмили, — выдохнул он мне в шею, и его дыхание обожгло кожу. — Ты уверена? Потому что если я продолжу, я не остановлюсь. Даже если ты назовешь меня идиотом десять раз подряд.

— Одинадцать, — прошептала я, впиваясь ногтями в его плечи через тонкую ткань. — Если ты сейчас замолчишь, я добавлю еще один.

Джон глухо рыкнул — звук, который никак не вязался с его образом парня, спасающего улиток с тротуара. Он стянул с меня футболку одним резким движением. Прохладный воздух комнаты на секунду коснулся кожи, но тут же сменился жаром его ладоней. Его руки были большими, грубоватыми и удивительно точными. Он знал, куда нажимать. Он знал, как заставить меня выгнуться в спине, забыв обо всех едких комментариях, которые я готовила годами.

Он начал спускаться поцелуями ниже, к ложбинке между ключиц, пока его пальцы ловко справлялись с застежкой моего лифчика.

— Ты такая... громкая в своих мыслях, Эм, — пробормотал он, прикусывая кожу над самым сердцем. — Но сейчас ты молчишь. Мне это нравится.

Я запрокинула голову, глядя в потолок, где плясали тени от уличного фонаря. Мои пальцы запутались в его белых волосах, сжимая их, когда он накрыл губами сосок. Резкий прострел удовольствия заставил меня вскрикнуть. Это не было похоже на расчетливую близость из моих рассказов. В этом было слишком много... его. Слишком много честной, неприкрытой нежности, смешанной с животным голодом.

Джон отстранился на секунду, чтобы скинуть рубашку. В полумраке его кожа казалась почти жемчужной, а мышцы — рельефными, но не перекачанными. Он выглядел как ожившая античная статуя, которую кто-то по ошибке нарядил в хипстерские шмотки.

— Моя очередь, — сказала я, с трудом узнавая собственный голос.

Я потянула за пряжку его ремня. Пальцы слегка дрожали — чертовски непривычное чувство для той, кто всегда держит всё под контролем. Когда джинсы упали на пол, я увидела, что «добрый и наивный» Джон Ластер был настроен предельно серьезно.

Он подтолкнул меня назад, укладывая прямо на стол среди разбросанных ручек и стикеров. Я почувствовала холодную поверхность дерева спиной и его невыносимый жар спереди. Джон раздвинул мои колени, вставая между ними. Его золотистые глаза в темноте казались расплавленным металлом.

— Это будет самое подробное эссе в истории университета, — прошептал он.

Он вошел в меня одним плавным, мощным толчком. Я вскрикнула, впиваясь зубами в собственную губу, чтобы не сорваться на крик. Внутри всё натянулось до предела. Он замер, давая мне привыкнуть, и его лицо в этот момент было полно такой мучительной заботы, что мне захотелось его ударить и расцеловать одновременно.

— Эм? — тихо позвал он.

— Не смей... останавливаться... Джон, — выдавила я, подаваясь тазом навстречу.

И он начал двигаться. Сначала медленно, почти бережно, выматывая меня этой своей ритмичностью. Каждый толчок вышибал из головы очередную цитату Сартра. С каждым движением его наивность испарялась, уступая место первобытной уверенности. Он знал мое тело лучше, чем я сама. Он находил те точки, о существовании которых я только догадывалась в своих мрачных фантазиях.

Я обхватила его за шею, притягивая к себе, и начала шептать ему на ухо всякие глупости, перемешанные с оскорблениями. Это заводило его еще сильнее. Его движения стали жестче, быстрее. Стол жалобно скрипел в такт нашим телам. В какой-то момент я поняла, что у меня нет больше слов. Совсем. Есть только этот невозможный белый вихор перед глазами и чувство, что я распадаюсь на атомы.

Джон уткнулся лицом в мое плечо, его дыхание стало рваным. Он двигался уже на пределе, и я чувствовала, как внутри меня собирается электрический разряд, готовый вот-вот взорваться.

— Эмили... — его голос сорвался.

Я закрыла глаза, отдаваясь этому хаосу. Вспышка была такой яркой, что на мгновение мне показалось, будто в комнате включили свет. Я закричала, впиваясь ногтями в его спину, и чувствовала, как его тело содрогается в ответном экстазе.

Мы лежали на столе, тяжело дыша, переплетаясь конечностями. Тишина квартиры казалась оглушительной.

— Знаешь, — подал голос Джон через пару минут, все еще не отстраняясь. — Я передумал.

— О чем? — я попыталась вернуть себе привычный холодный тон, но получилось плохо.

— Стива я есть не буду. Он слишком хороший камень. А ты... ты слишком хорошо целуешься для человека, который ненавидит весь мир.

Я нашла в себе силы слабо улыбнуться.

— Заткнись, Ластер. Нам еще писать десять страниц про урбанизацию.

— У нас еще есть двадцать три часа, — он приподнялся на локтях и нежно поцеловал меня в кончик носа. — Успеем.

Проснуться на рабочем столе — это не то, что я планировала для своего субботнего утра. В спину впивался край ноутбука, а под боком обнаружилась смятая пачка стикеров, прилипшая к бедру.

За окном брезжил рассвет того самого серого цвета, который я так любила, но сейчас он казался каким-то... недостаточно ярким? Боже, Ластер меня заразил.

С кухни доносилось бодрое шкварчание и — о ужас — свист. Джон Ластер свистел мотив какой-то попсовой песенки. Я завернулась в плед, стараясь сохранить остатки своего достоинства (которое осталось лежать где-то между степлером и принтером), и прокралась в кухню.

Джон стоял у плиты в одних моих розовых боксерских трусах, которые я купила по ошибке и использовала как пижаму. На нем они смотрелись... преступно хорошо. Белые волосы торчали во все стороны, превращая его в очень сексуальный одуванчик.

— Доброе утро, соня! — Он обернулся, сияя так, будто мы только что не занимались сексом на документах для налоговой, а выиграли джекпот. — Я нашел в холодильнике два яйца, кусочек засохшего сыра и надежду. Из них получился отличный завтрак.

Он поставил передо мной тарелку. Я замерла. Яичница была выложена в форме сердца. С глазами из кетчупа.

— Джон, — я медленно подняла взгляд, — мне двадцать четыре года. Я пишу рассказы о людях, которые едят друг друга в буквальном смысле. Почему на моей тарелке — смайлик?

— Потому что еда должна приносить радость! — Он уселся напротив, с аппетитом принимаясь за свою порцию. — Кстати, я проверил твое введение к эссе. Оно очень мрачное. Я добавил туда абзац про то, как общие хобби сближают людей в условиях бетонных джунглей.

Я чуть не подавилась сыром.
— Ты тронул мой текст? Ты — человек, который вчера пытался доказать мне глубину близости через... — я замялась, — физический контакт?

Джон замер, его вилка зависла в воздухе. Золотистые глаза стали серьезными.
— Эм, а разве это не сработало? — Он протянул руку через стол и накрыл мою ладонь своей. — Вчера ты не выглядела как человек, который хочет меня прирезать. Ты выглядела как человек, который наконец-то перестал притворяться.

Я хотела выдернуть руку. Честно хотела. Мой внутренний интроверт орал: «Красная тревога! Нарушение границ! Он увидит твою уязвимость!». Но тепло его кожи было слишком реальным.

— Это был просто гормональный всплеск, обусловленный стрессом из-за дедлайна, — отрезала я, хотя голос предательски дрогнул.

— Ну конечно, — Джон снова улыбнулся своей широкой, немного глуповатой улыбкой. — Поэтому ты вцепилась в мою спину так, будто я — единственный плот в океане?

Я покраснела. Я, Эмили Бронте, которая не краснела со времен неудачного выступления в пятом классе.
— Ешь свою яичницу, Ластер. Нам нужно закончить эссе. Осталось шестнадцать часов.

— Знаешь, что я подумал? — Он подался вперед, игнорируя мой холодный тон. — Нам нужно сменить обстановку. Для второй главы исследования. Близость в общественном месте. Идем на каток.

— Я ненавижу коньки. Я ненавижу людей на коньках. И я ненавижу падать.

— Тебе не придется падать, — он подмигнул. — Я тебя подержу.

Я посмотрела на него — на этого неисправимого оптимиста в моих трусах — и поняла, что моя стена не просто дала трещину. Она рассыпалась в пыль.

— Если я сломаю ногу, я напишу о тебе рассказ, где тебя съест стая бешеных енотов.

— Договорились! — Джон вскочил и чмокнул меня в макушку. — Собирайся, угрюмая писательница. Нас ждет лед.

Когда он вышел из кухни, я посмотрела на яичницу-сердечко. И — только один раз — улыбнулась.

Каток в центре города был набит людьми, пахнущими горячим какао и коллективным восторгом. Для меня это место было филиалом ада, но Джон выглядел так, будто вернулся домой. Он затянул шнурки на моих коньках с такой тщательностью, словно готовил меня к выходу в открытый космос.

— Ластер, если я упаду и расшибу лоб, наше эссе превратится в некролог, — прошипела я, вцепляясь в бортик.

— Просто доверься гравитации и мне, — он легко выкатился на лед, двигаясь с грацией, которая бесила. Его белые волосы развевались, и несколько девушек у края поля явно начали оценивать его шансы на свидание.

Он протянул мне руки. Я смотрела на его ладони — те самые ладони, которые снимали мои бедра, — и чувствовала, как внутри всё плавится, несмотря на лед под ногами. Я сделала шаг. Коньки предательски разъехались, и я с коротким вскриком влетела прямо в объятия Джона.

— Видишь? — Он обхватил меня за талию, удерживая в вертикальном положении. — Поймал.

— Это было запланированное испытание на устойчивость, — буркнула я, утыкаясь носом в его мягкий свитер.

Мы начали двигаться. Медленно. Джон ехал спиной вперед, ведя меня за собой. Мимо проносились люди, город шумел где-то за пределами этого ледяного круга, но мир сузился до его золотистых глаз.

— Эмили, — вдруг сказал он, и его голос стал непривычно серьезным. — Почему ты так боишься, когда всё просто?

— Ничего не бывает просто, Джон. «Просто» — это для детских книжек про паровозики. В реальности всё сложно, грязно и заканчивается разочарованием.

— А вчера? Вчера было грязно? — Он чуть сильнее сжал мои пальцы.

Я отвела взгляд.
— Вчера было... дезориентирующее.

— Нет, — он резко остановился, и я по инерции врезалась в него. Мы замерли посреди катка, игнорируя недовольные возгласы проезжающих мимо. — Вчера было по-настоящему. Ты не иронизировала, не пыталась казаться циничной. Ты просто была собой. И мне эта «ты» нравится гораздо больше, чем твои рассказы про кишки.

Я почувствовала, как к горлу подкатил комок. Это был тот самый момент, которого я боялась больше всего. Момент искренности без предохранителей.

— Я не умею по-другому, Джон. Я колючая, потому что так безопаснее. Если я откроюсь, и ты... если ты передумаешь, я не смогу написать об этом саркастичный рассказ. Это будет просто больно.

Джон наклонился и прижался своим лбом к моему. Его дыхание облачком пара таяло в холодном воздухе.
— Я не передумаю. Я слишком глупый, чтобы искать что-то другое, когда уже нашел свое сокровище. Пусть и очень ворчливое.

Он поцеловал меня прямо там, на глазах у сотен людей. Это не был техничный поцелуй из «исследования». Это было обещание. И впервые в жизни мне не захотелось его высмеять.

— Ладно, — выдохнула я, когда мы отстранились. — Но если ты расскажешь кому-нибудь в кампусе, что я целовалась на катке как героиня ромкома, я тебя убью.

— Твой секрет в безопасности, Бронте.

Мы вернулись домой, когда солнце уже начало садиться. Оставалось шесть часов. Дедлайн дышал в затылок, но вместо паники я чувствовала странный подъем. Мы заперлись в моей спальне — на этот раз на кровати, с ноутбуками и кучей пустых банок из-под энергетика.

Текст писался сам собой. Мой холодный анализ и его эмоциональные вставки переплелись, создавая что-то странное, живое и чертовски талантливое.

— Готово, — я нажала «Отправить» за три часа до срока. — Мы это сделали.

Джон откинулся на подушки, потягиваясь так, что его футболка задралась, обнажая полоску живота.
— И какое будет заключение у нашего личного эксперимента?

Я закрыла ноутбук и медленно поползла к нему по одеялу.
— Заключение таково: практика гораздо эффективнее теории. И у нас осталось еще целых три часа свободного времени.

Джон улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня раньше болели зубы, а теперь сладко ныло внизу живота.
— Кажется, я знаю, на что мы их потратим.

Утро в университете пахло пережаренным кофе и коллективной паникой. Студенты с красными глазами метались по коридорам, внося правки в эссе на бегу. Мы с Джоном шли к аудитории профессора Миллера. Я — в своем привычном черном худи и с непроницаемым лицом, Джон — в своей дурацкой куртке-бомбере, сияя так, будто он только что съел солнце.

Никто бы и не догадался, что последние три часа перед выходом мы потратили не на сон. Мои колени до сих пор слегка дрожали, а под ключицей горел след от его зубов, спрятанный под высоким воротником.

— Ты отправила файл? — шепнул он, когда мы подошли к двери.

— Пять раз, Джон. На случай, если сервер решит совершить суицид.

Профессор Миллер, мужчина с лицом человека, который видел слишком много плохих метафор, принял нашу работу с коротким кивком.
— «Близость в большом городе: от атомизации к синергии». Бронте и Ластер. Неожиданный дуэт. Надеюсь, в тексте меньше крови, чем обычно, Эмили?

— В тексте ровно столько жизни, сколько нужно, профессор, — ответила я, чувствуя, как Джон незаметно сжал мою руку за спиной.

Мы вышли в холл. Дедлайн официально закончился. 24 часа истекли.

Я остановилась у окна, глядя на внутренний дворик. Теперь, когда цель была достигнута, навалилась странная пустота. Мой защитный механизм снова заскрипел, пытаясь включиться.
— Ну что ж, Ластер. Пари окончено. Эссе сдано. Кажется, ты победил — Стив останется жив.

Джон встал передо мной, преграждая путь. Его золотистые глаза внимательно изучали мое лицо.
— И это всё? «Пари окончено»? Ты сейчас снова наденешь свою маску колючей злюки и сделаешь вид, что мы просто одногруппники?

— А разве нет? — я попыталась усмехнуться, но губы не слушались. — Было весело, было... познавательно. Но я всё еще интроверт, пишущий о смерти, а ты всё еще парень, который любит радужные зонты.

Джон вздохнул. Не обиженно, а скорее устало.
— Ты неисправима, Эм.

Он вдруг подхватил меня под локоть и потащил в сторону пустой библиотеки, в самый дальний угол между стеллажами с античной литературой. Там, за занавесом из пыли и запаха старой бумаги, он прижал меня к стене.

— Слушай меня внимательно, — его голос стал низким, лишенным привычной веселости. — Я не «просто весельчак», и ты это знаешь. И ты не «холодная сука». Ты девушка, которая вчера ночью плакала от удовольствия у меня на руках и просила не уходить.

Я вспыхнула, вспоминая детали.
— Это было...

— Это было правдой, — перебил он. — Я не собираюсь уходить. Мне плевать на дедлайн. Мне нужна ты. Со своим сарказмом, своими ужастиками и своим дурацким привычкой кусать губу, когда ты нервничаешь.

Он засунул руку в карман и вытащил Стива. Тот самый плоский камень.
— Я отдаю его тебе. Как залог. Если я когда-нибудь стану тебе в тягость — просто брось его в меня.

Я посмотрела на камень, потом на Джона. Его наивность больше не казалась мне глупой. Она казалась... силой. Смелостью жить без кожи, которую я так тщательно наращивала.

Я взяла Стива и спрятала в карман.
— Учти, Ластер, у меня отличный прицел.

— Я не сомневаюсь, — он улыбнулся и снова стал моим знакомым Джоном. — Так что, пойдем за мороженым? Нам нужно отпраздновать «А» за эссе.

— Только если оно будет черным, как моя душа.

— Договорились. Но посыпка будет радужной.

Мы вышли из университета, и я впервые не чувствовала потребности спрятаться за иронией. Нам предстояло еще много работы — и над эссе, и над нами. Но за эти 24 часа я поняла одну важную вещь: иногда, чтобы найти сюжет для самой лучшей истории, нужно просто позволить кому-то другому держать зонт над твоей головой.

Джон обнял меня за плечи, и мы пошли сквозь серое утро Сиэтла, которое почему-то начало казаться мне чертовски красивым.

Эпилог: Шесть месяцев спустя

В моей новой книге главный герой больше не сдирает кожу с врагов. В финале он просто сидит на крыше с кем-то очень светлым и ест пиццу. Критики говорят, что я размякла. Джон говорит, что я наконец-то научилась писать о любви.

А Стив лежит на моем рабочем столе. Прямо на налоговой декларации.