Читать онлайн "Семейный ужин"

Я так волновалась, что два раза перекрашивала губы. Сначала выбрала яркую помаду, потом стёрла — подумала, слишком вызывающе для деревни. Остановилась на прозрачном блеске. Платье — скромное, голубое в мелкий цветочек, Дима говорил, оно мне очень идёт. Я хотела понравиться. Это было важно, по-настоящему важно: мы год вместе, и если сейчас всё пройдёт хорошо, то, кажется, он позовёт замуж. Он так намекал, когда билеты покупал. У меня внутри всё дрожало от счастья и ужаса одновременно.

Ехали и правда долго. Сначала электричка — Дима держал меня за руку и показывал в окно поля, говорил: «Там мы детьми картошку копали, а там речка, за ней уже наша деревня». Потом тряский автобус, где пахло бензином и бабушкиными пирожками. Потом нас подобрал дядька на «газели», и Дима с ним весело болтал про урожай и чью-то сбежавшую козу. Я смотрела на уплывающие за окном сосны и думала: господи, какая же жизнь простая и настоящая, мне сказочно повезло.

Когда мы сошли у поворота, начало темнеть. Воздух был густой, пахло хвоей и дымом. Дом стоял чуть на отшибе, большой, бревенчатый, но ухоженный — с резными наличниками и геранью на окнах. За ним, я заметила, темнели покосившиеся кресты. Кладбище. Старое, деревенское, прямо за огородом.

— Удобно, — усмехнулся Дима, перехватив мой взгляд. — До предков рукой подать. Бабушка говорит, иногда по ночам покойники ходят к нам за солью, но ты не бойся, я проверял — просто ветер.

Я хихикнула, но по спине пробежал холодок. На краю кладбища что-то светилось — бледный, зыбкий огонёк, метра полтора над землёй. Я замерла.

— Дима, там...

Он прищурился, но огонёк уже исчез.

— Светлячки, наверное. Или гнилушки. У нас тут места тихие, мистикой пропитанные, — он подмигнул. — Зато страшилки у бабушки — закачаешься.

Я прижалась к его плечу. Мне стало немного не по себе, но я убедила себя: это даже романтично. Уютная деревня, старые легенды, большая семья.

На крыльцо вышла мать. Полная, в цветном платке, с очень белым, будто фарфоровым лицом. Она улыбнулась так открыто и радостно, что у меня сразу потеплело внутри. Всплеснула руками:

— Деточка моя! Доехали! — и заспешила к нам, чуть не споткнувшись о ступеньку. — Осторожненько, здесь порожек высокий.

Она обняла меня бережно, едва касаясь, словно я хрустальная ваза, которую страшно разбить. От неё пахло травами и тёплым тестом. Я чуть не расплакалась от облегчения — она приняла меня так, будто я уже родная.

— Вы, городские, такие нежные, — сказала мать, отстраняясь и разглядывая моё платье. — Ой, красота какая! Ты проходи, проходи, не стесняйся. Мы люди простые, деревенские, но для гостей всё самое лучшее.

Дима подтолкнул меня в спину. В доме горел тёплый жёлтый свет, пахло топлёным молоком, печёными яблоками и ещё чем-то пряным — корицей, что ли. У меня сразу заурчало в животе. Я вдруг вспомнила, как в детстве гостила у бабушки, и от нахлынувшей ностальгии защипало в носу.

За большим столом уже сидели. Бабушка — маленькая, сухонькая, в тёмном платке. Она вязала что-то длинное, спицы так и мелькали в слабых пальцах. Отец — крупный мужчина с красным от печного жара лицом — вышел из кухни, вытирая руки о фартук, и прогудел басом:

— А вот и наша красавица! Димка всё уши прожужжал — привезу, привезу... Ну, садись, дочка, гостьей будешь.

Я села рядом с Димой, аккуратно расправив платье. Младшая сестрёнка, лет двенадцати, тихо сидела в углу дивана и листала книжку. Светлые волосы, серьёзное лицо. Я ей улыбнулась, она коротко глянула и снова уткнулась в страницы. Стеснительная. Бывает.

Мать суетилась, расставляла тарелки. Суп был наваристый, с домашней лапшой и крупными кусками курицы. Пахло так, что голова кружилась. Я отломила хлеба — пышный, белый, ещё тёплый.

— Сами пекли, — сказала мать, заметив мой взгляд. — Ты кушай, не стесняйся. У нас всё своё, свежее.

Первые минут десять прошли идеально. Я отвечала на вопросы — где учусь, кто родители, люблю ли собак. Отец шутил, мать подкладывала добавку. Дима сиял. Я расслабилась, даже засмеялась пару раз. Подумала: какие же они хорошие. Зря я боялась.

Потом в коридоре что-то грохнуло. Я вздрогнула и резко обернулась. С полки упала какая-то коробка. Тишина на секунду, и бабушка, не поднимая головы от вязания, хрипловато рассмеялась:

— Это кот наш, Васька. Мышей по дому гоняет. Не бойся, милая, он у нас шкодный.

— Вечно всё роняет, — добавила мать с улыбкой. — Ты не обращай внимания.

Я выдохнула. Кот, конечно. Показалось глупым, что я дёрнулась.

— А на кладбище у вас правда кто-то ходит? — спросила я, чтобы разрядить обстановку.

Отец отложил ложку и подмигнул:

— А то! У нас тут места заповедные. Прабабка моя, говорят, ведьмой была. Иногда огоньки на могилах пляшут. Но ты не думай, мы люди верующие, крещёные. Просто старина.

— Дима говорил, вы страшилки любите, — улыбнулась я.

— Любим, — тихо отозвалась бабушка, и спицы замерли на миг. — Только не все их рассказывать гостям можно. Некоторые лучше не тревожить.

Я хихикнула, приняв это за часть игры. Мне даже стало интересно: что за легенды тут ходят? Я готовилась услышать байку про призрака или упыря, и это было почти весело.

Но потом я заметила первое.

Бабушка потянулась за хлебом. Её рука двигалась плавно, но пальцы, когда она взяла горбушку, согнулись... не туда. Не к ладони, а в обратную сторону — с тихим влажным хрустом, как будто кто-то сломал пучок сырых макарон. Горбушка треснула. На одно мгновение, меньше секунды. Я моргнула, и всё стало нормально. Бабушка поднесла хлеб ко рту, улыбаясь беззубым ртом.

Я замерла. Внутри похолодело. Но я тут же сказала себе: освещение. Игра теней. Устала после дороги.

— Что-то случилось? — спросила мать, и в её голосе послышалась тревога — как мне показалось, заботливая.

— Н-нет, всё хорошо. Просто задумалась.

Я опустила взгляд в тарелку. «Не сходи с ума. Они милые, простые люди. Это всё моя мнительность. Сейчас допью чай, и станет легче».

Но я не допила.

Когда отец засмеялся над очередной шуткой Димы, я увидела его лицо слишком близко. И когда он открыл рот, чтобы отправить ложку супа, у него двинулась не нижняя челюсть. Нижняя губа и подбородок остались на месте, а всё остальное — скулы, лоб, кожа на висках — приподнялось вверх, как откидная крышка. Ложка исчезла в тёмном проёме рта, и крышка мягко захлопнулась.

Звон в ушах. Я вцепилась в край стула. Дима что-то говорил, но я не слышала.

Сестра. Она сидела напротив, теперь прямо на диване, отложив книгу. И смотрела на меня. Глаза светлые, почти без зрачков. Она не моргала. Минуту. Две. А потом — медленно, влажно — провела языком по глазному яблоку. Снизу вверх, оставляя мокрый след. Веки даже не дрогнули.

Я вскочила. Стул отъехал с противным скрежетом.

— Извините, мне... мне нужно в туалет.

Мать удивлённо подняла брови, и я увидела: вся кожа на её лице сдвинулась единым пластом, как плохо приклеенная маска. Слишком тугая, слишком белая.

— Конечно, милая. По коридору налево.

Я почти бежала. За спиной повисла тишина — не просто молчание, а глубокая, ватная, словно все одновременно перестали издавать звуки. Даже дыхания не слышно.

В ванной я закрылась на щеколду, с трудом попадая пальцами по металлу. Меня трясло. Я умылась ледяной водой и уставилась в зеркало. «Ты просто устала. Свет плохой. Деревенские люди — они другие, грубые лица, мимика... Всё можно объяснить. Сейчас вернёшься, и ничего не будет».

Я уже потянулась к щеколде, но за дверью послышались шаги. Мягкие, шаркающие, их было много. Они остановились прямо с той стороны.

И голос бабушки, скрипучий, но внятный:

— А когда гостья шкурку-то снимет? Сладкое уже стынет.

Ноги приросли к полу.

— Не пугайте её раньше времени, — отозвалась мать, и её голос теперь был скользким, влажным, чуть булькающим. — Она ещё не привыкла. Но кожа и правда молоденькая. Хорошо сядет.

Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать.

— Я обещал, мам, — послышался голос Димы. Тот самый, родной, которым он шептал «люблю». — Она красивая. Я сразу понял, что подойдёт.

Бабушка добавила:

— Пусть выходит. Моя уже трескается на плечах, слышите?

Раздался мерзкий, влажный треск — будто старую резину натягивали слишком сильно и она лопалась по шву.

Меня замутило. Я вжалась в стену. Ванная крошечная, без окна.

В дверь постучали. Не костяшками. Чем-то мягким, шлёпающим.

— Милая, — пропела мать тем же ласковым, заботливым тоном, которым встречала меня на крыльце, — выходи. Мы поможем. Это не больно. Почти.

И я услышала, как по коридору что-то влажно волочится. Тяжёлое, большое.

— Я сам, — сказал Дима. — Она мне доверяет.

Я открыла рот, чтобы закричать. Но в горле встал ком. А щеколда, дрогнув, медленно поползла в сторону — сама собой, будто кто-то мягко, почти нежно, тянул её с той стороны.