Читать онлайн "Лихо"

Яркие лучи солнца пробились сквозь зелень сосен, лапник елей, плетение кустов и белесыми полосами легли на богатую зелень травы. Мелкие лесные пичуги мелькали между ветвей. Пара белых бабочек танцевала над высоким пнём, почти полностью обёрнутом толстым слоем мха.

Серо-коричневая змейка юркнула к основанию пня, и оттуда послышался жалобный мышиный писк.Пень ожил. Мох подернулся рябью, а остаток дерева как будто вырос над землёй на несколько десятков сантиметров. Покрывало развернулось, и показался глаз. Тёмный, с серым ободком складок. Глаз был похож на человеческий и не похож одновременно.Лихо.

Лесной дух, когда-то давно бывший человеком. Так давно, что Лихо и само забыло об этом.

Дух бесшумно слез с пенька, на котором сидел, и немигающий глаз уставился на маленький лаз у самого корня пня — мышиную норку.

— Кто-то умер, чтобы кто-то жил, — тихо проскрипел он. Это не был голос в человеческом понимании, скорее порыв ветра, застрявший в густых ветвях, заставивший их скрипеть.

Змейка не выползала, а писки продолжались. Вдруг серой стрелой из норы выскочил комок и скрылся в высокой траве, оставляя редкие тёмно-красные следы на травинках. Возня в норе прекратилась. Кажется, у норки теперь новый хозяин.

Лихо вернулось на насиженное место на пеньке и замерло, прикрывая глаз и укутывая свой трон мховым плащом. Ему не было жаль мышат. Эти человеческие чувства давно и, наверно, безвозвратно растворились в годах дрёмы и блужданий по лесу. И только в снах иногда он видел что-то. Может, свою прошлую жизнь, а может — совсем чужую…

Ветерок пробежался по мховому покрывалу пня и занёс несколько крошечных семян лесного вьюнка.

Прошёл ночной дождь, пригрело солнышко, обдувало ветрами. Маленькая пичуга поймала жука и утащила кормить птенцов. Змейка выбралась из норы и свернулась кольцом на самом верху укрытого зеленью деревянного обломка, прогревая чуть бугрящиеся бока.

Прохладные ночи растворялись в первых всполохах туманного короткого утра и проступали в прозрачных тенях сумерек. Дух на пеньке не двигался. Он дремал, не замечая этих изменений. Поверх мха появилась новая зелень и завязались белые бутоны вьюна.

Сны Лихо были странными, горькими воспоминаниями ребёнка.

…Его звали Еремейка. Все в деревне его так звали. Кроме бабули, она говорила «Ерёмушка» тихим, глухим голосом.

У бабули были грубые, жёсткие от работы руки, вечно мёрзлые и кривые пальцы. Но Еремейка с теплом вспоминал эти руки — ведь только они его гладили по голове, перебирая спутанные жёсткие светлые вихры. Он плохо помнил её, только обрывки этих ощущений на волосах, глухой голос и резкий запах горькой травы. Мальчик даже не был уверен, что эти воспоминания настоящие.

Бабушка резко пропала из воспоминаний, просто однажды её не стало. Возможно, умерла. Но мир тогда изменился, точнее нет — он стал ещё более холодным и суровым. Мать никогда не звала его по имени, никогда не была с ним ласкова. Он такого не помнил.

— Эй, подь сюда, — грубо, резко, неожиданно. — Ступай к соседке, отнеси и спроси, надо ли? А коли надо — что даст взамен — мне принесёшь. Да смотри у меня!

Вот и вся ласка. После того как бабуля исчезла, они прожили вдвоём некоторое время. Еремейка всё больше по хозяйству: кур покормить, огород прополоть, что созрело собрать, козу в поле на выпас вывести. А дома… варёная репа да стакан молока раз в день. По праздникам — два.

Он не роптал. Когда совсем туго становилось и живот от голода сводило, таскал с огорода то морковку, то репу, а к концу осени яблоки поспевали — вот то раздолье было. С деревенскими мальчишками набегами по соседним огородам проходили. Набивал Ерёма драную рубашонку запасами и съедал, прячась от родительницы за косым сараем. Ежели попадался, то и битым ею бывал, да так, что и подняться дня три не мог. А соседи жалели, но молча, в спину.

А потом в доме мужик появился. Уж откуда его мать привела, Еремейка не знал, да и интереса такого не было. Поначалу тот на мальчишку особо внимания не обращал, а вот по хозяйству сильно помог: забор поправил, крышу перекрыл, курятник да сарай обновил. За забором ещё поле распахал да чем-то засеял. Что там — Ерёма не знал, его не звали в помощь, а он не набивался.

Зима тогда морозная пришла. Мужик заболел, и Еремейку гоняли то за деревенской знахаркой, то до попа. Заворачивался он в драный тулупчик, пошитый ещё бабушкой, и в больших валенках бёг по снегу. Почти не мёрз — бегом ведь, к спеху было. Потом приходил и, задыхаясь, валился на сундук за печкой. Хватал ртом воздух и жмурился от колючего тепла печи.

Мужик выжил, крепкий, видно, был. А может, мамка выходила. А Еремейка совсем исхудал — кожа да кости. Он не жаловался. Кому жаловаться-то?

Мамке не до него было: у неё живот по весне расти начал. Ерёма видел такое у других деревенских баб, потом в тех домах дети появлялись. Радость была.

Еремейка не радовался. Мать и раньше была не ласкова, а тут и вовсе пуще прежнего гонять стала, да плохими словами называть, и взгляд тяжелый. Раньше мужик её останавливал, а теперь молчал, не вмешивался. Плакал Ерёма по ночам за печкой, бабушку вспоминал, и тоска в груди его поселилась. Заболел он. В бреду горячки лежал и сгорал как свеча. Ему не было страшно — может, так оно и лучше будет.

Потом поп опять приходил, что-то долго матери да мужику говорил, на Ерёмку пальцем указывал. Слов мальчик не слышал, но понял, что строжит их служитель. С того дня его лечить стали. Он быстро встал на ноги от редкой и не виданной ранее материнской заботы. Нет-нет, да проведёт рукой по волосам неловко, или лишнюю картошину в плошку положит.

— Еремейка, — впервые услышал он своё имя от неё. — Грибы, говорят, в лесу пошли. Давай с тобой поутру сходим, наберём. Я щей вкусных наварю да грибов нажарю. К зиме заготовку сделаю.

Мальчишка замер, пронзённый нечаянным счастьем. Голос матери такой ласковый да спокойный. Сердце забилось, как пичуга в силках, в горле ком встал — не выдохнуть, ни слова молвить.

— Ну, что притих? — кинула взгляд на сына.

— Сходим, матушка. Я пойду корзины приготовлю, — выдавил из себя ребёнок и бросился в сени. Слёзы застили глаза.

Еремейка сидел в полутёмных сенях и перебирал корзины. Мужик в город поутру уехал на три дня, что-то там по работе, обещался с гостинцами вернуться. Может, и у него, Ерёмы, жизнь получше станет, как у других детей деревенских. Может, и ему матушка улыбаться будет и по имени звать и, как бабушка, по голове гладить, а муж её делу мужицкому научит, и будет ему Еремейка помощником.

Мечты, такие простые, оттого яркие и живые, не давали уснуть. Еле задремал. Мать разбудила засветло. Перекусили капустой да молоком, с собой мать дала варёное яйцо и осьмушку краюшки хлеба. «Неси ты, мне не ловко нести», — сунула ему в корзину и подтолкнула к выходу…"

Лихо зашевелилось, что-то беспокоило его. Под мховой накидкой как-то напряглось и потянуло. Посидел, повертел головой, но напряжение не проходило. Слез с пня и побрёл в сторону реки. К чему-то его там тянуло. Дух не был ни быстрым, ни медленным. Время не было властно ни затормозить, ни ускорить его. Он просто скользил в направлении реки.

Он увидел девочку издалека. Точнее услышал, а ещё вернее сказать — почувствовал. Она такая хрупкая и маленькая шла по берегу и плакала. Он ощущал её страх, такой знакомый, такой питательный. С лёгкой горчинкой надежды и сладкой прослойкой детской веры.

Лихо шло сзади и аккуратно поглощало эмоции и переживания ребёнка. Оно не набрасывалось и не пыталось высосать досуха. Нет, тонкой струйкой оно втягивало лишь то, что разливалось в пространстве.

Вдруг девочка остановилась, утёрла слёзы и задумчиво посмотрела на стену леса. Дух тоже остановился и оглянулся. Трёхствольная сосна. Насекомые, звери, птицы — и больше никого.

Девочка осмотрела берег, и её взгляд остановился на Лихо. Нет, она его не видела. Он это точно знал, но, кажется, чувствовала его присутствие.

— Я хочу домой, к маме, — тихо сказала она, и волна эмоций уплотнилась: любовь, печаль, страх, надежда — всё перемешалось.

Голодный дух приблизился и протянул кривую лапу к этому клубку, но отдёрнул и оглянулся на реку, где послышались всплески. Переживания человека были такими яркими, живыми, плотными, что пустота внутри духа стала невыносимой. Её было необходимо заполнить, утолить жажду, насытить, чтобы на короткий миг тоже стать живым.

— Пойдём, я отведу тебя домой, — прошелестело Лихо, направляясь вглубь леса. Туда, где шансов быть найденной и спасённой у девочки не будет и где оно — Лихо — сможет утолить свой голод, выпив все её эмоции, всю её жизнь.

Она пошла. Так доверчиво, с усиливающейся надеждой. Дух звал её, уводя всё дальше от человеческого поселения, от спасения. Уже скоро. Скоро он выпьет её, и она станет таким же Духом, как он. Лихо больше не будет одиноко. Они вместе будут дремать на пенёчке или бродить по лесу в поисках случайно заблудших, потерявшихся.

Неожиданно дорогу ему преградил огромный ствол старого дерева. Это Леший выступил из-за кустов и сурово смотрел на маленькое Лихо.

— Она моя! Я первый её нашёл, — жалобно зашуршал пенёк в мховой накидке.

Хозяин леса отрицательно покачал головой, и малыш отступил.

Он с грустью проводил взглядом удаляющуюся девочку, призываемую Лешим. Её повели домой, а оно — Лихо — остаётся здесь, одно одинёшенько и будет дальше лелеять свою обиду. Почему тогда Леший не помог ему, Еремейке? Почему позволил сгинуть в этом лесу?

Лихо побрёл вперёд. Его потянуло к людям. Оттуда исходили слабые, но всё более ощутимые волны живых эмоций. Дух ускорился и, подобно идущей по следу собаке, заскользил по обрывочным отпечаткам человеческих переживаний. Сначала слабых и редких, но постепенно всё более плотных, сытных, манящих.

Женщина шла по лесу и источала невероятный букет эмоций из любви и страха. Она искала дочь. Она любила дочь и очень боялась не найти. Лихо присосалось и тянуло тонкой струйкой. Нет, он не сделает ошибки и не выпьет сразу. Леший такого не простит, может и наказать. Лихо не знало как, но узнавать не хотелось.

Он всю ночь ходил за ней, потом проследовал до поселения. Там было много людей и много энергии чувств. Таких разных и богатых, что у него закружилась бы голова, если бы могла. Бродил между ними, забирая по чуть-чуть у каждого. Но всегда возвращался к ней — такой питательной и сильной.

А потом что-то в ровном фоне тяжёлых переживаний и тревог изменилось. Волна облегчения, всплеск надежды, радости.

«Нашли», — грустно подумало Лихо, продолжая плестись за идущей впереди женщиной. Он не собирался её отпускать. Он пойдёт за ней и поселится рядом, будет питаться их эмоциями. Девочка почувствовала его, он сможет прикинуться другом. Может, даже сможет увести, и её снова будут искать…

В небе что-то зажужжало, и огромная пузатая птица без крыльев опустилась на поляну. Люди бросились к ней. Из птицы сбоку вылезли люди и девочка. Мать бросилась к ней, и Лихо поторопилось , чтобы не упустить самое вкусное. Скоро это изобилие закончится, надо успеть.

Лесной Дух впился в женщину и стал высасывать энергию. Та упала на колени, слёзы текли по её щекам. Он зажмурился.

Вдруг поток оборвался, как будто кто-то его перехватил, отобрал. Рядом с его жертвой сидела девушка, держала мать за плечо.

Ярость и жадность охватила Лихо, и оно вцепилось когтями в похитительницу, пытаясь оторвать от источника. Девушка покачнулась, но не отпустила женщину, а опустила вторую руку и коснулась земли, перенаправляя туда бушующий сплав переживаний.

Лесной дух взвыл. И отпрыгнул в поисках нового шанса впиться в кого-то страдающего, но вокруг витала атмосфера радости и облегчения. «Не то, всё не то». Мать с девочкой уже ушли. Девушка тоже поднялась и двинулась к деревне.

Лихо метнулось за ней. Наказать — она должна быть наказана. Он выпьет её. Совсем, досуха. А потом найдёт девчонку. Никто не уйдёт!

Девушка брела по дорожке, а Лихо уцепилось за неё, но почему-то дело шло с трудом. Как будто что-то мешало ему, не давая разом опустошить этот мясной сосуд. И вот почти, почти… Она упала. А потом ей дали яблоко. Обычное яблоко. Она откусила, и вдруг силы стали возвращаться к ней.

Лихо замерло. Такого оно не видело никогда. Девица поднялась и вошла в калитку. Оно потянуло за ней когтистую лапу, но не смогло даже коснуться её. Тяжёлая дверь как отрезала, не давая ему проникнуть в дом.

Повертевшись на месте, побрёл к лесу. К девочке в гости он пойдёт когда-нибудь. Сейчас он сыт.

Лихо сидело на пенёчке и тихонько бубнило во сне, иногда вздрагивая, как от холода, и подвывая.

Оно живёт в этом лесу уже столько лет и зим, что не помнит и само. Иногда засыпает, надолго. Может, даже десятки лет, а может, несколько часов. Оно забыло, что такое время.

"…Еремейка. Так его звали. Когда-то очень давно звали.

Его сюда привела мама. Осенью, собирать грибы. С корзинками, парой яиц и кусочком хлеба в тряпице. Еремейка любил собирать грибы. Мать их вкусно жарила. А ещё из них получался ароматный навар. В него клали морковь, капусту и репу, томили у печи. Вся изба наполнялась этим ароматом.

Еремейка неплохо знал лес, и матушка рядом. Что может случиться? Изредка он кричал: «Ау!» — и слышал отклик: «Ау!»

Грибов было много, целую корзинку набрал. Разогнулся после сбора очередной семейки боровиков и привычно крикнул: «Ау!» Но ответа не было. И на второй, и на третий оклик.

Еремейка повернулся и потащился с тяжёлой корзиной назад — туда, откуда пришёл. И всё звал мать, кричал. Сердце ухало, лёгкие рвало от нехватки воздуха, голос застревал в горле, но он проталкивал звуки и кричал, пока не сорвал его окончательно.

Быстро стемнело, и лес наполнился осенней прохладой, длинными тенями и шорохами. Руки невыносимо болели от тяжёлой корзины. Яйца и хлеб давно съедены, слёзы выплаканы и засохли на щеках грязными полосами.

В груди проснулась тоска и завертелась горьким комком.

Он дошёл до болота. Остановился. Дальше идти опасно. В темноте можно совсем сгинуть. «Матушка меня, наверно, ищет, волнуется», — думал мальчишка, усаживаясь под деревом и ставя корзину рядом. Руки гудели и дрожали. Спину тянуло, а в груди вертелась холодная жаба тоски и предчувствия.

Прижался к стволу и прикрыл глаза. Задремал.

Проснулся и снова побрёл. Корзину бросил. Падал, забывался сном, вставал и снова брёл. Не кричал. Просто шёл.

К деревне вышел затемно. Добрёл до своего двора и заглянул в окно. Мать сидела у тёплой печи и гладила живот, что-то тихо напевая. Мужик сидел на лавке за столом, закрыв рот рукой, и хмурясь смотрел на жену.

«Матушка поёт, никогда не слышал», — подумал Еремейка.

Кажется, взрослые о чём-то говорили, и он прислушался к разговору.

— Соня, как ты можешь сидеть… и петь, — отнимая руку от лица, проговорил мужчина. — У тебя сын…

— Коля! Не напоминай о нём, — резко оборвала его женщина. — Я давно избавиться хотела, да мать моя против была. Он мне как вечный укор, напоминание позора…

— Он просто ребёнок, — попытался остановить её мужик.

— Что прицепился! Был да нету больше, о чём говорить? — отвернулась от мужа баба и бросила через плечо. — Или ты к этому выродку привязался? А о своём ребёнке не думаешь?

— Да при чём тут это… — опешил сидящий за столом и приподнял брови.

— Да при том. Я об его отце-насильнике ничего не знаю, — зашипела Соня. — Какая там кровь грязная, может, каторжник какой. И что бы из этого поганца сталось с таким наследством, — она поморщилась, как от вони, — знамо дело, дурной да злой бы вырос. Я может всем добро сделала, что сама избавилась.

Мужик закачал головой и хмуро повёл глазами по скачущим на стенах теням. Вдруг его взгляд остановился на окне, и глаза расширились.

Еремейка отпрянул от окна, вжался в стену. Услышал, как загремела лавка, дверь распахнулась, и на пороге появился мужик. Он диким взглядом обвёл место под окном, двор. Дошёл до забора и выглянул на дорогу. Потряс головой, посмотрел в окно, где вычерчивался силуэт жены, и вернулся в дом.

«Он не увидел меня?» — подумал мальчик, опускаясь на дворовую скамейку. «Она не искала меня. Она нарочно отвела и бросила. Никогда, никогда не любила». Тоска разлилась по всему телу, скручивая и выворачивая всё внутри, образуя бездонный колодец, наполненный тоской и обидой, жалостью к себе.

Встал. Подошёл к двери и ударил кулаком в дверь. Он хотел напугать мать. Явиться к ней укором, проклятием, напоминанием греха и позора. Кулак коснулся дерева, но звука не было. Еремейка ударил ещё и ещё, но результат не изменился. Он крикнул: «Матушка!» — и снова тишина.

Всю ночь он кружил вокруг дома, стучал, кричал, скрёбся в двери и окна. Ничего.

С первыми петухами он ушёл в лес. Там осталось что-то важное, и ему надо было вернуться. Только он не помнил, что именно и где он оставил.

С тех пор он жил в лесу. Стал скитающимся Лесным Духом. Иногда он натыкался на людей, но они не видели его. Он бродил за ними. Если уходили далеко, прицеплялся и вытягивал немного страха. Но лишь немного.

Время забылось. Зима и лето сменялись, кружа то снег, то листья. А он всё бродил с бездонным колодцем в груди и ненасытной жаждой любви и мести. Он не мог уйти, раствориться, успокоиться.

В один из летних вечеров бесцельных блужданий он вышел к окраине леса и там задержался на несколько дней. Днём иногда забегали стайки деревенских детей. Играли, собирали ягоды. Он наблюдал за ними и вспоминал, как так же бегал с этими, а может, другими мальчишками и девчонками, пас свою козочку. А колодец тоски становился внутри всё больше, а жажда сильнее.

А на исходе третьего дня появилась она. Мать зашла в сумерках под тень деревьев. Она была не одна. За ней шёл мужик. Не муж, другой. Бородатый и рыжий. Еремейка таких в деревне не помнил. Софья захихикала и побежала в глубь леса — летняя ночь была светлая, прозрачная. Мужик хмыкнул и пошёл за ней. Юное Лихо - за ними.

Вокруг разлился незнакомый резкий аромат, на грани вони. Пахло чем-то звериным, грубым. Крики и стоны, запах сырой земли и вырванной травы, смятых цветов, пота и мяса.

Еремейка смотрел на них от ближайшего дерева. Он привык, что его не видят, не слышат. В источаемой ими энергии не было вкусного, она была какая-то… грубая, липкая и как будто ненастоящая. Он ждал. Они затихли и, откинувшись на спину, уставились в небо. Молчали.

Так же без звуков поднялись и стали поправлять свою одежду. Мать подняла глаза, и взгляд упёрся в дерево, под которым стоял Еремейка.

Стоял, смотрел на неё и вдруг, собрав всю свою силу обиды, всю жажду мести, выкрикнул: «Матушка! За что?!» Он не думал, что получится, не рассчитывал, что услышит. Но получилось. Услышала. И увидела.

Её глаза расширились, рот перекосило в немом крике, растрёпанные волосы в мгновения из тёмных стали снежно-серого оттенка. Тело свело судорогой, а ноги подкосились. Она рухнула на то же место, где совсем недавно извивалась в грубых мужских руках. Так и замерла с выпученными глазами, открытым ртом, в безобразно вывернутом платье.

Мужик не слышал Ерёму, но видел, как с криком взметнулись птицы с деревьев и рухнула замертво его пассия. На бегу натягивая штаны и затягивая верёвку на поясе, сиганул из леса — в рыжей бороде появились белые дорожки.

Дух приблизился к бездыханному телу и заглянул в глаза. В них отражались стволы деревьев и травинка у самого лица покойницы. А Еремейки там не было…"

Лихо медленно выдохнуло и проснулось. Что-то вновь беспокоило его. С тихим ворчанием оно слезло с излюбленного пенька и двинулось в непонятном направлении.

Поляна в лесу. Круглая, недалеко от болота. Того самого. На границе леса — маленький костёр. В центре девушка с котёнком на плече. Странная кошка. Чёрно-белая. Только разделение цветов было необычное: через всё тело от носа к хвосту ровно посередине. Одна сторона — чёрная, другая — белая, и глаза… мерцают голубым.

Лихо узнало девушку — ту самую, которую чуть досуха не выпило. А вот энергия от неё идёт вкусная. Тёплая, спокойная, чуть грустная. Она посмотрела на Еремейку. «Она видит меня?» — понял Дух и остановился под деревьями на границе с поляной.

Девушка не спеша двигалась по поляне, что-то рисуя на земле и выкладывая в замысловатом узоре чаши со свечами. В центре нарисовала большой круг и жестом пригласила Лихо внутрь.

«Ага, сейчас. Только подпояшусь!» — подумал Дух, не двигаясь с места.

— Я знаю, кто ты, Ерёмушка, — вдруг произнесла девушка. — Я тебе помогу. Тебя на той стороне давно ждут. Разве не устал ты здесь бродить?

Лихо замерло. Имя. Она назвала его по имени. Не просто имени, а тем самым — которое только бабуля… Значит, была бабушка, значит, не привиделось. Но двигаться он не спешил. С чего ему этой девчонке верить? Может, навредить хочет.

Она пошла к нему, но он попятился, решив и вовсе уйти. Ну её, и кошку эту странную. Уйти ему не дали. Из леса выступил огромный силуэт дерева. Леший. «Вот ведь, то столетьями не кажется, а то второй раз за несколько дней», — возмутился про себя Дух. И снова замер.

«А что это со мной? Я как будто… настоящий». Прислушался к себе. Бездонный колодец был на месте и почти полон тем, что он давеча из девчонки, её матери и из этой девицы выкачал, ну и разных других помаленьку. А это что? Рядом с колодцем. Что-то маленькое, тёплое, живое, светится, мигает, чувствует, переживает.

Леший, преграждавший путь, махнул рукой-веткой Лесному скитальцу за спину. Тот повернулся. В центре, там, куда его девушка приглашала, переливалось зеркальное марево. И такой знакомый и родной голос звал его оттуда: «Ерёмушка, Ерёмушка, иди скорей, намаялся мой родной…» — и в мареве проступил силуэт согнутой старушки, протягивающей к нему руки. Слеза скатилась из единственного глаза Лихо, за ней вторая. Леший приблизился и зацепил мховую мантию, что носил скиталец уже не одно столетие. Увидел он себя маленьким, худеньким, измождённым. Таким, каким пришёл он тогда на болото с большой корзиной грибов.

И он пошёл — сначала медленно, потом всё быстрее, а под конец и вовсе побежал и упал в родные искривлённые и высушенные работой руки бабушки.

Оглянулся на прощание. Леший на краю леса с мховой накидкой, покрытой белыми цветочками вьюна. Девушка с усталой улыбкой и котёнком на руках помахала ему. Лес — такой родной и надоевший.

Еремейка крепко сжал руку бабушки и шагнул вслед за ней в марево. Его колодец исчез вмиг, наполнившись до краёв. Он больше не один. О нём позаботились, и за ним пришли. Долгожданный покой и никаких скитаний и воспоминаний.