Читать онлайн "Жмыхорь"

В самой середине Навьих топей, где в воздухе шепчутся тени бывалых путников, а кочки словно уворачиваются от ног, живет старый болотник по имени Жмыхорь. Не ищите в нем стати речного водяного или красоты русалки. Он скроен из самого нутра трясины: из того, что когда-то было деревом, а стало землёй. Тело его — тяжелый, влажный пласт торфа, в который намертво впаяны узловатые корни ели. Пальцы — эти самые корни, узловатые, вечно шевелящиеся. Глаза светятся тусклым янтарем — точь-в-точь как гнилушки в безлунную ночь.

Дом его — Черное Око, глубокий провал посреди зыбуна. В донных пещерах хранятся множество сокровищ, которые собирал он в течение сотен лет. Все, что когда-то поглотила топь по неосторожности, Жмыхорь бережно очищал от ила. Кованые мечи древних воинов, ставшие хрупкими, как стекло. Серебряные гривны, потемневшие от сырости. Но самым ценным сокровищем для него были «забытые сказки», что люди рассказывали прежде, чем оступиться в тумане. Хранил он их не в сундуках, а в янтарных слезах древесной смолы, каждая в отдельной гнилушке, и светились тускло из глубины Черного Ока.

Однажды к краю топей пришла девица из деревни, что Туманным кличут. Коса ее спускалась до пояса, а из-под звонкого очелья, что монетами да каменьями самоцветными украшено, выбивались пшеничные кудрявые локоны. Глаза, будто лазурь небесная, зорко осматривали округу Навьих топей — словно искали кого.

Жмыхорь вынырнул на поверхность, прячась под плотным слоем мха, и ждал. Лишь единичные пузырьки, всплывающие к поверхности, могли выдать его. Но не было на свете человека столь внимательного, что мог приметить это.

Сидела девица на высоком валуне да продолжала всматриваться в туман, а по щекам ее лились слезы горючие.

Мелкие болотницы уже потирали ладошки, предвкушая новую добычу. Ведь не приходит человек в топи запросто так. Значит, груз на душе тяжкий имеется, и вскоре утопнуть пожелает, а там и подхватят жертву нечисть болотная. Но не знавали они, что не проста была их гостья незваная. Звали ее Забава — дочь самой ведуньи Велеславы, что по ночам плясала у костра с кикиморами да с водяным.

— Жмыхорь! Хозяин топей болотных, покажись! — крикнула девица в шепчущую тьму, вытирая лицо рукавом рубахи, расшитой символами Озерных княжеств.

А славилась та девица не только красотой, но и нравом упрямым — хоть кол на голове теши, а своего добьется. И не душу топить она пришла, а по делу серьезному и неотложному.

Булькнуло болото, но не явился никто на зов.

— Выйди, не прячься! Не тревожить я по пустякам пришла. За советом да помощью обращаюсь.

Долго не было ответа, а Забава сидит себе да по сторонам всматривается в гладь болотную. Только из-под коряг раздавалось: чвак-чвак… чвак-чвак…

Прямо у основания валуна, где рос мох толще всего, раздался чавкающий звук, будто трясина сытно поужинала заблудившимся путником. В том месте приподнялась сначала кочка с редкими чахлыми березками, а потом и сам Жмыхорь.

Не испугалась девица, не дрогнула. Лишь подвинулась от края валуна назад, чтобы рассмотреть болотника полностью.

И нельзя было с первого взгляда понять, что он есть: то ли старая коряга выперла из трясины, то ли пласт торфа вздулся пузырем. Пальцы-корни шевелились медленно, перебирая жижу, будто проверяли, надежно ли держит дно. Янтарные глаза-гнилушки зыркнули на гостью незваную — не со злостью, но с предосторожностью.

— Б-буль-буль… Зря ты, девица, в топи сунулась, кхых-кхых… — проскрипел Жмыхорь.

— Спасти прошу, дед. Сватают меня за Святояра, сына старосты. Да не по любви, а за матушкины прегрешения. Не намерен более терпеть ведунью в поселке староста Добромир. Только приглянулась я его сыну. Вот и хочет маменька спасти себя, мною откупившись. Да не люб мне этот увалень. Рука тяжелая, а ума нет при нем совсем. Не хочу я страдать и жизнь девичью понапрасну отдать.

— А я тебе… Кхе-кхе… Фу-у-ух! — Жмыхорь сплюнул комок ряски. — Тьфу, зараза. Давно с людьми не балакал. Так чем я тебе помочь могу?

— Слыхала я, что есть среди сокровищ твоих самая сильная да забытая сказка. Та, что любую неволю растворяет, как кипяток — прошлогодний лед. Не для баловства прошу. Жить охота.

Жмыхорь замер. Болотницы, что уже было выползли к ногам Забавы, в ужасе попрятались обратно в тину. Никто не смел напоминать старому о самом дорогом. Забытая сказка о воле — это не простая гнилушка. Это сокровище стоит больше, чем все заржавевшие мечи и потемневшие гривны вместе взятые. Эту сказку нельзя просто взять и отдать. Её надо выговорить заново, а для этого сердце болотника, окаменевшее за сотни лет, должно снова стать живым.

Шагнула девица к самому краю зыбуна, не боясь провалиться, и чуть шею наклонила, так что коса ее скользнула по плечу.

— Много ты в-в-в-гль знаешь, — тягуче, будто ил хлюпает, ответил Жмыхорь, — но даётся такое знание це-но-ю в-в-в-гль! Что взамен… кхе-кхе… оставишь?

Побледнела, но не отступила. Поняла, что старый пень просит не золото и не душу, а самое ценное, что делало ее той, кем она была. Самое памятное запросил болотник. Звонкий смех, что согревал душу, словно солнце землю весной, вкус земляники на опушке.

— Забирай, дед. Не жалко, — сказала Забава.

— Алко, алко, алко… — тихо отозвалось из провала Черного Ока, и Жмыхорь согласно скрипнул: — Слышишь? Сама топь согласна.

— Пустое место новым чувством наполнится, если волю получу.

Пальцы-корни замерли. Гнилушки-глаза мигнули. Жмыхорь перелил из одного щекастого бока в другой болотную слюну, громко икависто проглотил и только потом выдавил:

— Ладно. Только сказка та… гль-гль-гль… стоит не смеха твоего. Она стоит того, чтобы я заново выкашлял её из самого сердца трясины. А это больно, Забавушка. Даже мне, старому.

Девица притихла, взор потупив. Знала, что просит многого. Но не время отступать. Плата оговорена.

Тишина разнеслась над топями такая, что даже болотницы притихли, выглядывая из-под кочек одними лишь перепуганными глазами. Девица стояла недвижимо, только коса по ветру шевелилась.

А Жмыхорь молчал. Жмыхорь слушал. И впервые за сотни лет не нашел в человеческом сердце ни капли обмана.

Тогда он закашлялся — глухо, с надрывом, будто само дно трясины поперхнулось. Кх-х-х-р-р… Тьфу! — выплюнул сгусток липкой тины, что упал в воду с тяжелым чвак. В тот же миг Забава почувствовала, как что-то теплое и звонкое выскользнуло из ее груди, утонув в торфяной плоти старика. Пальцы-корни хрустнули: сначала сомкнулись так, что затрещали, а потом, по одному суставу, медленно разжались.

И в этот миг над его ладонью вспыхнул маленький синий огонек. Не грел. Не жег. Только дрожал, словно последний вздох человека, который не захотел смириться. Забытая воля. Самая редкая драгоценность Навьих топей.

— Лови! — шепнул болотник и кинул искру в грудь девушки.

Забава охнула, но не упала. Встала, распрямилась. Глаза ее засияли ярче прежнего.

— Благодарствую, — поклонилась девица до самой земли.

А когда подняла голову — перед ней уже не было ни болотника, ни Черного Ока. Ровная гладь тянулась во все стороны, только пузыри лопались в тине.

***

Забава вернулась в Туманное на закате, когда длинные тени легли поперёк улицы. Никто не видал, откуда она вышла. Просто в какой-то миг она уже стояла у околицы — босая, сухая, будто шла не по болоту, а по мосту. Коса растрепалась, пшеничные пряди рассыпались по плечам, а из-под них глядели глаза — не прежние, лазурные, а какой-то новой, глубокой синевы, будто сквозь них изнутри светился тот самый огонёк, что кинул в неё болотник.

Святояр сидел на завалинке, щурился на закат, лениво сплёвывал шелуху от семечек. Первым приметил девицу — закашлялся, вскочил. Хотел шагнуть навстречу, да что-то его остановило. Посмотрел на Забаву — и отвернулся, будто не человек перед ним, а зыбун холодный, сама топь, что из болота выползает. Перекрестился наобум, торопливо — и ушёл в избу, хлопнув дверью.

Староста Добромир прознал о возвращении ведуньиной дочери к утру. Вышел за ворота, покосился на избу Велеславы — и пошёл, не спеша, но тяжело, будто на казнь.

— Выходи, ведьмино отродье! — крикнул ещё от калитки. — Чтоб к полудню духу твоего здесь не было! И мать твою следом отправлю — в темницу, в погреб!

Тут он оступился. На ровной земле, где ни кочки, ни ямки — просто нога ушла вниз, будто под ней разверзлась пасть. Староста рухнул на колено, взвыл не столько от боли, сколько от страха. Рука повисла плетью — вывих, и крепкий.

Забава стояла на пороге, смотрела на него сверху вниз. Ни зла, ни радости в глазах — только синяя пустота.

— Не тронь матушку, Добромир, — сказала тихо. — И я тебя не трону.

Староста поднялся, пятясь, прижимая к груди вывернутую руку. Отошёл к избе своей, плюнул через плечо и скрылся за дверью. С той поры он даже имени Забавы при людях не называл.

Слухи, гулявшие по деревне — притихли. Боялись слово судачить о девице проклятой.

А сама Забава каждую ночь вставала у окна и глядела в сторону топей — туда, где Черное Око скрыто туманом. Иной раз улыбалась — но улыбка была неживая, застывала на губах мёртвой складкой. Иной раз вдруг заплачет — сухими слезами, без всхлипа, без звука.

— Что с тобой, доченька? — спросила её однажды мать, присев на край лавки.

Забава долго молчала, не оборачиваясь.

— А ничего, матушка, — сказала наконец. — Забыла я, как смеяться. Забыла, каков вкус земляники сладкой. Всё старику отдала.

Велеслава хотела обнять дочь — да рука не поднялась. Так и застыла в полушаге, глядя на спутанную косу, на девичий затылок. Поздно было. Намного позже, чем она думала.

***

А мелкие болотницы после того еще долго судачили между собой, прячась под листьями кувшинок. И разнесли по топям слух, что старый Жмыхорь завел себе голос — девичий. По ночам над Черным Оком раздается звонкий смех, так что сами же болотницы в ужасе прячутся, а тени путников, заслышав его, замолкают навек.

И не понять теперь, кто на самом деле стал хозяином болота: торфяное чудище или отчаянная девка, продавшая старику свое счастье за одну лишь волю.

— Был дед сам себе хозяин, а стал…
— А стал?
— А кто его знает. Только теперь он по ночам не булькает, а…
— Ш-ш-ш! — зашипела Поганка, оглянулась на Черное Око и пригнулась к самой воде. — Типун тебе на язык! Не поминай лихо, покуда тихо.