Читать онлайн "Безумие Марьяжа. Финал."

Марьяж вынул серп из шеи Евангелистки. Шея смачно чавкнула, выпуская лезвие, которое прошло насквозь. Труп осел на пол и растекся черной густой мерзкопахнущей лужей. Шут вытер о штанину свое необычное оружие, театрально поклонился, звякнув колокольчиками на его шутовском колпаке, размашисто развернулся и улыбнулся, хоть его улыбки под маской и не было видно. Он знал, что Парацельса сейчас от его жеста скривилась, хоть ее лицо тоже было скрыто маской - маской чумного доктора с круглыми очками и длинным клювом, куда она клала ядрено пахнущие травы, чтоб перебить запах гниения, который повсюду витал в воздухе. Ну а чего она? Эта одежда уже настолько пропитана кровью и невесть еще какой дрянью, что хоть выжимай. Немногим больше, немногим меньше - погоды не сделает.

- Это был последний? - спросил Рено, обшаривая разлом, в котором они оказались. В этот раз повезло: чуть больше безделушек и даже какой-то свиток попался. Нужно будет внимательнее его изучить при свете свечей и в спокойной обстановке. А ещё нашлась пара странного вида артефактов, которые вызывали гнетущее чувство тревоги. Парацельса настояла оставить их тут, поскольку они вызывали неприятные ощущения, и их даже никто бы не купил. Рено вздохнул и как обычно, все находки, кроме артефактов, сложил в свой заплечный мешок. Хотя очень хотелось забрать и их.

- Да, - кивнула Парацельса. - В таверну.

Руки Альхазреда тряслись как от недавнего призыва Бездны, так и от того, что последний удар его не просто сбил с ног, а оставил почти при смерти. Благо, Доктор, как обычно, вовремя подоспела со своими зельями. Сам он знал, что лечить, конечно, может, но не всегда это удачно получается. Собственно, и был он сейчас здесь не для того, чтоб кого-то к жизни возвращать. Бездна - она такая. Результат всегда непредсказуемый, в отличие от того, что дают рецепты доктора, для которых достаточно лишь соблюсти дозировки и правильные пропорции. По сути, оккультист использовал против порождений их же оружие, и его это в какой-то мере забавляло. До тех пор, пока он не сталкивался с последствиями своей работы, а они периодически проявлялись.

Группа покинула зал, прошла по узкому темному коридору и вышла из больших, просто гигантских, опутанных липкими кровавыми сетями и щупальцами, ворот на улицу. Вдохнув воздух, который казался свежим после разлома, Рено расправил плечи и посмотрел на небо. Черт еще знает, сколько так таскаться по этим дорогам, но все лучше, чем сидеть и ждать, когда вся эта хтонь закончится. Если закончится вообще.

Никто не помнил, когда это началось: казалось, что вроде вот еще недавно все было хорошо, но когда начинаешь вспоминать, сколько времени уже не видно солнца за мрачными черными тучами - думаешь о том, что не помнишь того дня, когда мир погрузился в хаос. И никто не знал, по какой причине. Просто в один прекрасный момент почти все селяне превратились в алчущих жратвы, именно жратвы, даже не еды, свиней, города горели, мертвые покинули свои последние пристанища, в канализациях завелись твари, пострашнее крыс, катакомбы наполнились блуждающими сгустками эктоплазмы, перетаскивающими и переваривающими в себе останки когда-то захороненных там с почестями воинов, в леса стало нельзя зайти без оружия, приморские земли населили рыболюды, которыми управляло морское чудище (местные прозвали его Левиафан), а через разломы в ткани привычной реальности начали просачиваться космиконы, готовые подчинить себе или в идеале переманить на свою сторону всё и всех с помощью своих артефактов и без них. Смешно сказать, но разбойники на большой дороге сейчас были меньшим злом, хотя и те представляли опасность, если устраивали засаду, а путник был невооружен и невнимателен.

Немногие выжили и смогли сохранить человеческий облик. Кто-то поговаривает, что это те, кто смог не подчиниться своей темной стороне, но в это верилось с трудом: оставаться собой и не поддаться порокам в такое время крайне сложно. Одни из них становились попрошайками на дороге, хоть и не совсем бесполезными: за помощь они готовы были благодарить, другие - открывали таверны - перепутья, в которых третьи, как вот эта группа, могли остановиться на ночлег и… самозабвенно окунуться в собственную тьму. И, конечно, немного отдохнуть. Именно потому и верилось с трудом в то, что отсутствие пороков как-то могло уберечь от такой судьбы: у кого их не было, особенно, сейчас? Вот уж точно не у Марьяжа, Рено, Парацельсы и Альхазреда. Но им как-то удалось сохранить себя, тем не менее. И если даже люди, которые целенаправленно шли зачищать от порождений Бездны эти земли, не отказывали себе в удовольствии упасть во грех, то что уж говорить о других, обычных?..

Рено поднял забрало своего шлема и улыбнулся короткому лучу солнца, который невесть как пробился сквозь тучи и на пару секунд озарил пространство рядом с людьми. Он бы убрал меч в ножны, но их он давно потерял в одной из таких прогулок, поэтому просто похлопал себя по мешку, висящему на поясе, который звякнул в ответ монетами, и направился к дилижансу. Следом за ним пошла и остальная группа. Когда все устроились, двойка лошадей тронулась с места. Волчонок, все это время ждавший внутри, приветливо завилял хвостом, будучи рад тому, что вернулись все. Он прижался к ноге Парацельсы, а та щедро поделилась с ним мясом. Никто не мог объяснить, почему, но, кажется, с тех пор, как они его выкупили в одной из таверн, общая атмосфера в группе стала лучше: как будто прекратились мелкие ссоры, дрязги, недовольства. Они перестали смотреть друг на друга с ненавистью, подозрением и презрением, ждать удара в спину, меньше летело шпилек, обидных слов и замечаний. Они стали больше думать о том, как могут быть полезны… Перестали ставить свои интересы на первый план и начали переживать не только за свою шкурку, но готовы были прикрыть спину согруппника, может быть, понимая, что однажды и твоя спина будет прикрыта, а то и вытащена с того света, а, может, это была какая-то магия. И, кажется, это не просто потому, что питомец выглядел мило и был дружелюбен ко всем, но что-то странное было в нем, хоть он и был наименее странным из всех питомцев, которых предлагали в тавернах. Все они там носили в себе частичку той дряни, которой наполнился мир, кто-то больше, кто-то меньше, но иногда ее можно было использовать во благо и себе на пользу. В каждом из нас сейчас есть частичка этой заразы, миазмы которой ползут по миру…

Альхазред выпил склянку зелья, которую предложила ему Чумка (она уже привыкла, что ее так звали между собой) и решил немного почистить переплет своей книги, который постоянно был забрызган то кровью, то какими еще жидкостями неизвестной природы. Рено поделился трубкой с Парацельсой, а Марьяж… прикрепил на пояс серп, достал лютню и вполголоса запел, чтоб и без того недолгая дорога до таверны оказалась еще быстрее и стала чуть приятнее.

В таверне они, как всегда, собирались отвести душу, как в последний раз, ведь никто не знал, когда он, этот раз, станет последним. Улов сегодня был действительно неплохим: деньжат должно было хватить на все, чего душе хотелось, и чуть больше, несколько неплохих артефактов, голова Ребенка Жатвы, которая могла открыть путь вперед, да и факел, рассеивающий тьму вокруг дилижанса, еще не погас. Шут закрыл глаза, провел по щеке, оставив на белой маске кровавый след вперемешку с черной слизью и улыбнулся: на сегодня все закончилось, впереди целая ночь, а завтра… будет завтра.

Таверны нынче вечерами были полупустыми, несложно найти ночлег. Никто, особенно, под ночь не желал рисковать жизнью и люди охотно жертвовали возможностью весело и приятно провести время, предпочитая не высовывать на улицу носа и сберечь свои никчемные жизни, даже несмотря на то, что герои в этот час всегда были где-то поблизости - в темное время суток даже они, прошедшие немало дорог и вырезавшие сотни тварей, предпочитали закрытые помещения, свет и тепло очага. И станут ли они кого-то защищать, когда больше всего на свете желают предаваться всякого рода утехам - вопрос спорный.

Около таверны была небольшая кузница, куда герои загнали свой дилижанс, чтобы хоть немного почистить его, покормить лошадей, починить колеса, подлатать защиту и приладить к нему новые полезности. После последнего обновления предполагалось, что Парацельса в пути сможет готовить лекарства. Рено прикрепил голову Ребенка Урожая, которого они нашли в одном из домов “Свинарнии”, так они между собой называли Смрадье, на задний борт повозки, как трофей. Крестоносец отошел на пару шагов, полюбовался получившейся композицией, довольно ухмыльнулся и направился в таверну, пока его спутники не вылакали там весь вискарь. “Черная Вдова” встретила теплом, светом и горячим ужином. Марьяж подошел к стойке, за которой давно знакомая хозяйка протирала стакан, и вывалил прямо на столешницу огромного размера жвала паука, которого они завалили в одной из берлог.

- Он даже не успел напасть, - гордо заявил шут и облокотился на стол. - Я его прям так! С одного удара! - он изобразил серпом, как он его.

Хозяйка придирчиво изучила предложенный товар, кивнула и выставила на стол сундучок с деньгами. Ей эти жвала говорили о том, что хотя бы ближайшие пару недель на таверну не будут нападать эти твари, а яд из жвал она использовала для изготовления лекарств.

- Эй! Ты мне-то оставил? - возмутилась подошедшая к шуту Парацельса, на ходу стягивая маску и облегченно вдыхая. Здесь тоже, конечно, был не самый приятный воздух, но все же он качественно отличался от воздуха, наполнявшего всю “Свинарнию”. Хотя бы не пахло гниющей плотью, отходами и прочими прелестями. Запах сырости нынче никого не пугал, не настораживал и не заставлял морщить носы в приступе брезгливости.

- Конечно, дорогая! - Марьяж подтянул девушку к себе и поцеловал в щеку. - Как же мы без твоих зелий?

Она смущенно улыбнулась, одобрительно кивнула и ушла за стол в дальнем углу зала, который уже заняли Рено и Альхазред. Шут перекинулся еще парой слов с хозяйкой и присоединился к своим.

Вскоре им подали помимо обеда и алкоголя еще и некоторые зелья для того, чтоб завтрашний путь был чуть легче, а также предложили колоду карт, чтобы немного развлечься и отключиться от того, что происходило снаружи. Рено перетасовал ее, раскидал на четверых, озадаченно посмотрел в свой “веер” и нахмурился: сам себе он сдавать никогда не умел. И в этот раз тоже не повезло. Марьяж же только мельком взглянул на свою руку и продолжил напряженно вглядываться в дверной проем таверны. После того, как они зашли внутрь, значительно стемнело. Он ждал: сегодня будет развлечение или нет? Ровно в двенадцать ночи двери таверны закроются, и рассчитывать будет уже не на что. Придется выпить бутылку виски в одного или пару вина, чтоб отключиться. В какой-то момент его перестал брать алкоголь как следует, и требовалось все больше и больше, чтоб забыться и провалиться в сон. Но он знал еще один способ разрядки… Шут про себя отметил, что начал накрапывать дождь, а это значит, шансы на появление путников, не желающих мокнуть, повышаются, хоть и не сильно. Парацельса перехватила его взгляд и прикоснулась к руке.

- Ты снова? - она укоризненно посмотрела на шута.

- Не я, - наконец проворчал он, качая головой. - Ты же знаешь, что ночь сама лезет в глотку, хоть зашей себе рот.

Парацельса сжала его пальцы чуть крепче, упрямо глядя в глаза.

- Ты можешь выбирать, Марьяж. Каждый раз можешь.

Он улыбнулся и лишь пожал плечами, не желая спорить.

- Может быть, все-таки, я смогу тебе помочь в этот раз? - голос Чумки дрогнул, потому что она догадывалась, что чуда не случится, и Марьяж снова откажется от ее общества на ночь.

Шут наклонился к ней поближе и шепнул так, чтоб никто не услышал:

- Ты же знаешь, я много раз тебе говорил… Я не могу себе позволить с тобой обращаться так, как того требует мое нутро. Я тебе много раз говорил, что когда-нибудь, когда все закончится, мы сможем жить, как нормальные люди, и все будет хорошо.

- Когда-нибудь, - вздохнула Парацельса. - Если оно когда-то наступит, твое “когда-нибудь”.

- Ты не понимаешь, о чем ты просишь, милая, - Марьяж снял маску. На лице у него была татуировка - алая капля под правым глазом.

Он снова покосился на дверь и хищно улыбнулся: зашла девушка. Мужчина с одного взгляда понял, что она - именно то, что ему нужно на сегодняшнюю ночь. Если уж быть совсем откровенным, ему было глубоко безразлично, кем будет вошедший, но юные девушки ему все же нравились больше.

Вода стекала по плащу вошедшей, оставляя за ней на полу влажный след. Дождь за границами стен таверны превратился в ливень. Ткань ее накидки была из плотной кожи и напоминала ему свежесодранный с несытей из “Свинарнии” покров, капюшон скрывал черты ее лица. Девушка шла неспешно и не смотрела по сторонам. Очевидно, ее интересовал только ужин.

Марьяж почуял тот самый едва уловимый, уже знакомый ему аромат: терпкий, прохладный, почти цветочный, и вместе с тем пахнущий кошмаром, который притаился за пределами памяти. Странно, что она появилась здесь в такой час. Это как увидеть ребенка на кладбище ночью. Но в ней определенно было то, что интересовало шута.

От предвкушения в подсознании Марьяжа проснулось что-то примитивное. Кровь в висках стучала в такт её каблукам, когда она шагала по стареньким половицам таверны. Он не просто ее захотел — он ощутил её нутром, всеми своими пороками, натянутыми, как артерии под его кожей. Шут не спешил, он разглядывал незнакомку из своего угла, стараясь не выдать себя ничем, даже как будто бы поддерживал карточную игру со своими одногруппниками, но весь его фокус внимания был на вечерней гостье.

Другому было бы странно видеть её здесь, среди пусть и немногочисленных, но неприятных захмелевших завсегдатаев, больше похожих на мутные тени: со стороны она казалась милой и совершенно не вписывалась в эту затхлую атмосферу. Невольно возникал вопрос: что привело её в эту таверну, да ещё и в такой час?

Девушка подошла к стойке, на ходу скидывая с плеч мокрый плащ. Она по-детски утерла капли с лица и, стараясь казаться невозмутимой, обратилась к хозяйке трактира:

- Можно что-нибудь поесть? Жареного мяса, например. И кружку вашего самого крепкого вина.

Её голос звучал неожиданно мягко, что весьма контрастировало с мрачным окружением таверны. Вчерашний ребенок. Ее место не здесь, не в этой таверне и не в такой компании. Да и вообще - в этом ли мире ее место?

Шут окончательно убедился в своем выборе, мечтательно закрыл глаза, а затем плавно встал со своего кресла, снова надел свою белую маску, у которой одна сторона была перепачкана кровью и еще чем-то, и танцующей походкой подошел к девушке. Девушка вздрогнула от неожиданности.

- Нечасто встретишь такую гостью в этих стенах, - Марьяж чуть склонил голову перед девушкой, и его колокольчики задорно звякнули. - Особенно в такой час. Не желаете провести эту ночь в компании? Естественно, моей. Естественно, не бесплатно.

В подтверждение своих слов он выложил на стол мешочек с монетами и подтолкнул к ней. Девушка покосилась на столик, за которым сидели его спутники, поняла, что они увлечены игрой в карты и не обращают на нее внимания.

- А… - она махнула рукой в стороны Парацельсы, Рено и Альхазреда.

- Не переживай, мы будем только вдвоем.

Девушка облегченно выдохнула и чуть улыбнулась, однако ответила не сразу. Немного посомневавшись, она подтянула мешочек к себе. Марьяж под маской улыбнулся: он угадал. В который раз он попал в точку, хоть это было и не удивительно в нынешней реальности: сложно промахнуться, когда все небо в воробьях.

- Почему бы и нет, - коротко ответила девушка.

Шут уселся на табурет рядом с ней, сделал жест хозяйке и та подошла поближе. Из кармана он вынул несколько монет и оплатил пару комнат. Одну - себе и своей новой знакомой, а остальные могут потесниться и в другой комнате. Он стал молча дожидаться, пока девушка доест. Она же как будто не торопилась, словно старательно оттягивала момент. Марьяж не возражал, пусть тянет сколько угодно: от этого его аппетит только больше разыграется. Он смотрел на девушку даже как-будто с нежностью, с предвкушением, не стесняясь своего взгляда и не отводя глаз, а вот девушка… старалась не смотреть на него.

Однако, сколько ни тяни гончую за хвост, еда в тарелке закончилась. Она остановила взгляд на шуте и не глядя залпом выпила кружку вина. Марьяж усмехнулся, взял девушку за руку и повел к скрипучей деревянной лестнице, ведущей наверх. Их шаги глухо стучали по старым ступеням, постепенно теряясь в глубине второго этажа. Запах дешёвого вина и пролитого пива постепенно сменился пыльным, затхлым запахом старых стен.

Парацельса, сидевшая в углу у стены, оторвалась от игры и проводила пару взглядом. В её глазах вспыхнула острая ревность. Она сжала в пальцах свой бокал так сильно, что стекло треснуло, осколок впился глубоко в руку, кровь закапала прямо на юбку. Однако она будто не замечала этого. Обычно невозмутимая, сейчас Парацельса едва сдерживала внутренний порыв: ей было неприятно видеть, как Марьяж уводит очередную незнакомку наверх. Каждую ночь это повторяется, и каждую ночь она, пытаясь уснуть, представляет, что там, за стенкой с ним она, а не какая-то случайно зашедшая на огонек девушка. Это ее он целует так, что невозможно сдержать крик.

Сейчас очень хочется отвернуться, сделать вид, что это все не важно, не имеет значения, но сил на это нет: взгляд сам снова и снова возвращается к лестнице, по которой Марьяж в очередной раз увел не ее. Парацельса тихо вздохнула и отпила из бокала, который “одолжила” у Альхазреда, не обращая внимания на его ошарашенный взгляд, отчаянно желая, чтобы тягостные чувства утонули в алкоголе.

Комната, куда вошли Марьяж и девушка, оказалась небольшой: старая кровать, шаткий стол и одно окно, за которым уже основательно стемнело. Но и этого будет вполне достаточно. Марьяж запер дверь на ключ, чтоб их точно никто не побеспокоил, и убрал его в кошель, висящий на поясе. Он развернулся к девушке и заметил, что она испуганно озирается по сторонам. Плотная маска скрыла его безумную улыбку. Если бы не она, девушка наверняка бы закричала раньше времени.

Снаружи было не слышно даже шума таверны: шуметь особенно некому. Марьяж подошел к девушке, медленно, не спеша, давая ей время привыкнуть к его присутствию.

- Ты даже не спросишь, как меня зовут? - робко спросила девушка.

- Нет, дорогая. Во-первых, мне не интересно, во-вторых… я знаю, что ты такое. Все мы такие, - он стянул с руки перчатку и кончиками пальцев едва ощутимо прикоснулся к ее щеке, а потом заправил непослушный локон за ее ушко. Девушка вздрогнула даже от такого невесомого прикосновения.

- Твой первый раз? - уточнил шут.

Она едва заметно кивнула и покраснела.

- Дешево же ты его продала, - безэмоционально, без презрения, но и без сочувствия констатировал факт мужчина. - Я в тебе не ошибся.

Его прикосновения были легкими, сдержанными: он убрал с её плеча прядь волос, затем осторожно прикоснулся губами к щеке, также невесомо, как до этого пальцами. Девушка неловко сжала юбку платья, но не отстранилась. Легкое смущение окрасило ее лицо, она опустила глаза, но, коль скоро была уже созревшей для любви и ласк, вскоре сама потянулась к Марьяжу, отвечая на его поцелуй. Он медленно начал расстегивать пуговицы на ее платье, внимательно следя за её реакцией.

Произошло то, чего он добивался: ее лёгкая дрожь напряжения постепенно превратилась в дрожь вожделения. Девушка начала отвечать на ласки, а ее руки сначала гладили его плечи, а потом скользнули вдоль спины. Он услышал ее дыхание, неровное, вздрагивающее от каждого прикосновения. Как только она расслабилась, его поцелуи стали более настойчивыми, а затем… неожиданно грубыми. Он прикусил губу девушки, так, что та почувствовала вкус крови, затем шею, плечо, уже не заботясь о ее реакции. Девушка вздрогнула, замерла, пытаясь понять, что происходит, а шут не останавливался. Она попыталась вырваться, но Марьяж крепко сжал ее. Его пальцы неожиданно болезненно впились ей в плечи. Она попыталась крикнуть, но он проворно зажал ей рот рукой и усадил на кровать.

- Не вздумай, - едва слышно шепнул Марьяж испуганной девушке на ухо, одной рукой снял с пояса короткий нож и положил рядом с ней на кровать. Она бросила взгляд на клинок, посмотрела на пояс мужчины, увидела серп, который не замечала раньше и в ужасе закрыла глаза, понимая, что выйти живой отсюда шансов немного. Она однако пересилила себя и снова уставилась на него, стараясь следить за его действиями. На долю секунды он замер, не отрывая взгляда от глаз девушки, округлившихся от ужаса, настороженно прислушался: возле двери остановились чьи-то шаги. Девушка про себя молилась, чтобы это кто-то зашел внутрь и увидел, что тут происходит, но, видимо, не услышав ничего интересного, посетитель ушел. Марьяж успокоился и вернулся к своей незнакомке. Он уложил ее на спину и прижал ключицы к кровати, едва касаясь провел по предплечью рукой, взял в руку нож и по тому же маршруту прошелся его кончиком. Девушка коротко вскрикнула, но Марьяж только сильнее прижал её, так, что что она ощутила себя почти парализованной его хваткой. На тонкой прозрачной коже выступили капельки крови: оружие было заточено идеально. Еще бы: Парацельса занималась его клинком постоянно, самозабвенно и старательно. Марьяж ухмыльнулся, на секунду вспомнив лицо Чумки в эти моменты: как будто и не клинок начищает. О чем только думает дрянная девочнка?

Однако шут вернулся мыслями в эту комнату. Он придирчиво осмотрел девушку, ее руку и внезапно отступил. Он встал с кровати, сделал пару шагов назад и потянулся к тому самому серпу, который до этого напугал незнакомку. Девушка, кажется, забыла, как дышать.

- Ты ведь знаешь, почему ты здесь, - сказал он тихо и провел пальцем по острому лезвию серпа. Кровь тут же выступила и у него. Марьяж снял маску, отбросил ее в сторону и слизал кровь с пальца. - Ты носишь в себе миазмы пороков нового мира. Всё это течёт в твоей крови.

Девушка едва заметно отрицательно качнула головой. Она совершенно не понимала, чего мужчина от нее хочет, чего ей ожидать, как себя вести.

- Не отпирайся, все мы носим это в себе, но ты… - он вздохнул и посмотрел ей в глаза. - Ты превзошла всех остальных. Так выпусти же их, покажи их мне. И, я обещаю, уйдешь живой.

Он обещал это каждому… Каждой, но из раза в раз повторялось одно и то же: никто не готов был признать в себе черноту. Или не мог ее увидеть. Проще было найти себе оправдание.

Девушку охватила паника. Сейчас она очень хотела закричать, но не могла: звук застрял в горле. Она только и могла, что смотреть на Марьяжа, и совершенно не понимала, о чём он говорит. В её глазах страх становился почти осязаемым. Шут тяжело вздохнул. Он переложил серп из руки в руку, его металлический отблеск мелькнул в тусклом свете свечи. Марьяж медленно подошел к лежащей неподвижно девушке, наклонился к ней, поймал её взгляд и чуть слышно произнес:

- Раз ты не хочешь добровольно… значит, я помогу тебе.

Он задрал ее платье, обнажив бледную тонкую кожу бедер. Девушка инстинктивно подалась назад, однако он не дал ей отползти далеко: ровно настолько, чтоб ему было удобно устроиться у нее между ног. Марьяж пробежался пальцами по внутренней стороне бедра, где кожа была тоньше и нежнее, а затем опустил лезвие серпа и легко, почти нежно, провел кончиком. Появилась тонкая, но глубокая, алая полоска. Кровь быстро проступала на бледной коже и стекала вниз, пропитывая собой постель. Девушка вскрикнула и зажмурилась от боли, руки её начали дрожать, но Марьяж не ослабил хватку, наблюдая за алыми дорожками. Шут ждал. Ждал, когда червоточина не выдержит и вырвется наружу.

Под действием боли, страха и слов Марьяжа, мир вокруг девушки словно затуманился. Пороки, о которых он говорил, внезапно перестали быть только обвинением, но проявились как проклятье, до сих пор сидевшее у нее внутри и ждавшее часа своей свободы. Внезапно её тело начало меняться: на коже проступали тени, черты лица искажались, глаза её начали темнеть, а зрачки расползлись по всей радужке, превращая взгляд в пустое, бездонное черное пятно. Волосы стали похожи на языки тьмы, кожа, кажется, впитала в себя окружающий мрак, из тела вместо крови начала сочиться вязкая, переливающаяся субстанция, напоминающая жидкий мрак. Контуры фигуры стали зыбкими, смазанными, и вскоре перед Марьяжем уже не дрожала человеческая девушка, а завис над постелью женоподобный сгусток темной материи — одна из космиконов.

Марьяж самодовольно улыбнулся: именно этого он и ждал.

Её облик был пугающе узнаваем: в нем всё ещё угадывались черты недавно побежденной им твари, но присутствовали и черты девушки, которую он привел в эту комнату. Это была такой странный коктейль, нереальная смесь такого привычного земного и ужасающе далекого. По телу твари пробегали всполохи фиолетового и синего цвета, а изнутри чёрной массы время от времени вспыхивали слабые звёздные огоньки, словно в её нутре клокотала сама космическая бездна.

Пороки мира, впитанные в неё, обрели настоящую силу и вырвались наружу в виде этого космического хтонического ужаса. Марьяж невольно отступил назад, осознавая, что его желание сбылось: результат даже лучше, чем он мог ожидать.

Серп Марьяжа сверкнул в полумраке. Он знал его секрет: это был не просто металл, а металл, пропитанный магией. Им, как крючком, он вынимал наружу этих тварей, им же ими управлял и им же отправлял обратно в их глубины их мрака, однако железную тяжесть оружия пронизывало не только заклятие, но и воля самого хозяина. Против этой магии сама тварь оказалась бессильна: её изменчивое тело затрепетало, едва он шагнул ближе.

Властно, но не спеша, Марьяж протянул руку, и воздух между ними зазвенел от напряжения. Он не спрашивал дозволения: древний символ на рукояти серпа уже говорил за него. Существу ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Её воля растворялась в магической ауре Марьяжа, превращая страх в странную покорность.

Вряд ли кто-то когда-то ощущал кожей страх твари, которая сама могла привести в ужас кого угодно, даже самого храброго воина. Но безумство шута позволяло ему творить с этими порождениями хаоса все, что душе угодно. И именно это помогало ему дожить до утра и не сойти с ума окончательно.

Марьяж медленно провёл заговорённым серпом вдоль искажённых очертаний существа, ощущая, как его сила проникает не только в плоть, но и в саму суть этой твари. Она дрожала, каждый жест Марьяжа подчинял её волю всё сильнее. Ей ничего не осталось, кроме как уплотниться. Шут же наклонился ближе, позволяя своему дыханию касаться её кожи, а каждое прикосновение серпа подчиняло существо, заставляя его трепетать.

Под блеклым светом странной луны девушка-космикон впервые ощутила тяжесть плоти - чуждой, вязкой, неудобной, словно ее, почти всесильную, как ребенка, втиснули в платье, которое было мало. Марьяж же стоял перед ней, осознавая свою власть. Вряд ли ведь даже Альхазред мог позволить себе такое, не смотря на все его знания и опыт. А он, Марьяж, мог. Шут прислушался и замер. Что это? Да неужели? Внутри космикона вспыхнула паника – прежняя легкость, метаморфичность исчезли, уступив место мучительному осознанию своих границ. Она стала вещью, заложницей формы.

Марьяж подошел ближе. Он поднял руку, и космикон впервые ощутила боль, как острую, режущую линию, отделяющую желание от подчинения. Она попыталась отпрянуть, но не смогла.

- Как ощущения? - безумная улыбка поползла по его лицу. - Нравится? Ты теперь моя, - произнёс он негромко, и в этих словах не было ни страсти, ни жалости, лишь жесткая констатация факта. Он прошёлся серпом по её плечу, расплескивая по коже волну боли, которой тварь не ожидала. Вероятно, она только сейчас с ней познакомилась. Космикон видела отражение своей новой униженной сущности в глазах Марьяжа, как в кривом зеркале – слабость была очевидной, беспомощность – окончательной. В этом маленькой комнатке, под бледным светом луны, начался ее первый ужасный урок - урок, который обычно они несли всему живому, урок подчинения собственному телу и чужой воле, который, казалось, не закончится никогда. Прикосновения шута становились всё смелее: он исследовал форму и сущность твари, заставляя её подчиняться каждым своим движением. Внутри у него росла уверенность - власть над этим созданием была абсолютной, напряжение между ними - почти чувственное, наполненное жаром магии и легким штрихом боли на кончике серпа. Марьяж провёл лезвием ножа ее телу от шеи до живота. Там, где металл касался плоти, ощущалась власть. Он наклонился ближе, прошептал слова приказа. Тварь вздрогнула, но покорилась, позволяя Марьяжу проникнуть в себя. Его пальцы скользнули по ее телу, изучая грани создания мрака.

С каждым новым движением он ощущал, как магия растворяет остатки её воли, наполняя существо странной, почти сладкой покорностью, а он же сам выбрасывает из себя всю дрянь, что успела накопиться за последнее путешествие. Порой он задерживал прикосновение: длинные секунды исподволь наблюдал, как изменяется её мимика, как в ней появляется трепет - смесь страха и надежды быть освобождённой. Их близость становилась не только физической, а почти ритуальной: таинством власти, магии и странной, мучительной нежности. В самой глубине их близости, где мешались страх и мрак, Марьяж вдруг почувствовал нарастание ее воли, едва заметное сопротивление, которое чуть не прервало их слияние. Он задержал дыхание, поднял взгляд и пригвоздил космикона серпом к кровати, но так, чтоб лезвие все же не коснулось шеи. Не сейчас. Еще пару секунд. Еще немного насладиться трепещущей беспомощностью той, кто претендует на этот мир. Тварь замерла в тревожном ожидании. Такие они разные: там, в разломах - отражение силы, здесь, под его серпом - трепещущий беспомощный ужас.

В этот момент он отчетливо осознал свою власть: магия серпа была не только инструментом подчинения, но и неотвратимым знаком финала. Его рука, привыкшая к уверенности, дрогнула в последнем жесте — коротком, решительном. В их последней близости напряжение достигло предела. Марьяж становился все жестче в своих прикосновениях, оружие пульсировало красным светом, будто мрак сам отзывался на его неистовство. Тварь выгнулась в странном сочетании страха и предвкушения, по-прежнему покорно впуская Марьяжа в глубины своей сущности.

Однако он все же надавил на лезвие а затем резким движением дернул серп на себя, прорезая ткань сумрака. Кровь, которая все еще наполняла тело, брызнула, как праздничный салют, в разные стороны, попав и ему на лицо, и на одежду, и на стены в комнате. И на белую маску, что так и лежала на полу. Марьяж снова поднял серп и с особой яростью вонзил оружие туда, где тонкие полупрозрачные ткани скрывали уязвимость. Вспышка боли и ужаса отразилась в потухающих глазах твари. Она замерла, едва успев издать сдавленный звук, а Марьяж выдохнул. В короткий миг их связь оборвалась навсегда, но он выплеснул все, что хотел. Он упал рядом на постель, кажется, совсем без сил, ощущая приятную долгожданную пустоту. Теперь у него осталась лишь память, но этого вполне достаточно. Ощущение власти, граничившее с экстазом, в одночасье схлынуло, оставив Марьяжа в пустоте и раздумье о пути, на который он ступил.

- Ты бы все равно стала тем, чем стала. Рано или поздно. Мы бы все равно встретились, - в полголоса обратился он к тому, что осталось от твари.

***

Ранний солнечный свет медленно прокрадывался сквозь мутные стекла, окрашивая комнату приглушенным золотистым светом. Парацельса, Альхазред и Рено лежали в тишине, каждый в своей узкой кровати.

Парацельса открыла глаза первой. Она потянулась и прислушалась. Вокруг была тишина. Ночь осталась позади. Утро их было обычно молчаливым. Никто не хотел разговоров, каждый варился в своих мыслях. Может быть, думал о грядущем дне, а, может быть, старался забыть те кошмары, которые предлагала ночь, прекрасные только тем, что в отличие от их реальности, они имели окончание.

Марьяжа же утро застало врасплох. Первые лучи едва пробивались сквозь плотные занавески, тонкой полоской света разделяя мрак и относительный свет. Постель казалась слишком большой и слишком холодной.

Он лежал, не открывая глаз, словно надеясь, что сон ещё не кончился. В голове стояли вкус власти, отблески магического света, рваное дыхание твари и тупая боль, пронзившая тишину в кульминации жестокого ритуала. Не его боли, и это радовало.

Рядом не было никого. Ткань простыней холодела, словно никто и не бывал рядом. Все следы присутствия исчезли. Мир вокруг казался оглушающе пустым и незнакомо тихим. И это было прекрасно.

Марьяж медленно сел, стараясь привести чувства в подобие порядка: слабость, облегчение, опустошение и место для новой едкой тоски под сердцем. Каждый раз пустота, которую он так жаждал, с новым утром заполнялась не тем, чем хочется, а тем, что может предложить этот мир. Он невольно коснулся серпа, лежащего на тумбочке: металл оставался холодным, но из глубины шёл неясный отзвук последних заклинаний. Ни магия, ни страсть, ни жестокость не оставят его просто так. А впереди лишь пустота утра и новая дорога.

***

Спустя время на первом этаже таверны все четверо - Парацельса, Альхазред, Рено и Марьяж - вновь собрались за деревянным столом. В воздухе витала тишина, наполненная натянутым ожиданием. Альхазред лениво размешивал кофе, иногда бросая оценивающий взгляд то на Рено, то на Марьяжа. Крестоносец выглядел отдохнувшим, но слишком напряжённым, будто всю ночь убегал от своих мыслей. Марьяж вошёл последним. Он подошел к Чумке и как ни в чем не бывало одарил ее поцелуем в щеку.

Парацельса села ближе всех к окну, обхватив чашку с горячим напитком. Она не сказала ни слова, и, конечно, не спросила, как прошла ночь. В глазах застыла обида: взгляд был обращён в окно, мимо Марьяжа. Он снова выбрал не ее, и она чувствовала себя отвергнутой и невидимой. А шут… не чувствовал себя виноватым. Откуда ей, глупой, было знать, что происходит после того, как он закрывает за собой двери? Подуется, да успокоится уже к обеду. Каждый день на завтрак, прямо с утра он съедал ее молчаливое недовольство, зато к полудню она уже потчивала его сладким десертом своего обожания. Всех все устраивало.

Разговор начинался с вялых замечаний о погоде, о планах на день. Однако Парацельса так и не заговорила с Марьяжем. Когда завтрак был закончен, спутники встали из-за стола и молча пошли к двери. Снаружи их уже ждал дилижанс, запряжённый лошадьми, обшитый новой броней.

Они расселись внутри. Сквозь мутное стекло Парацельса смотрела на медленно проезжающие улицы, внутренне собираясь с мыслями — впереди было новое путешествие.

- Сыграл бы хоть что ли… - не выдержала Чумка.

Марьяж укоризненно посмотрел на подругу, снисходительно улыбнулся, достал лютно и легко прикоснулся к струнам. Парацельса вздрогнула и прикрыла глаза так, будто под его рукой пел не инструмент, а она сама.

Дилижанс набирал ход, унося их неизвестно куда, прочь от таверны к новым опасностям по дороге из темнейшего кирпича.