Читать онлайн "Сказ о том, как князь Рогвальд невесту себе искал"

Сказ о том, как князь Рогвальд невесту себе искал

— Жениться тебе пора! — не унималась матушка-княгиня. — Уж двадцать зим минуло, а невесты не приглядел. Негоже князю неженатым ходить! Ох, горе мое луковое!

Князь Рогвальд любил маменьку и не перечил ей, но к советам относился с осторожностью. Раз надо искать жену, значит, надо. Вот только где? В Ладоземье есть дочери у князя, но малы совсем. В Темный Бор соваться себе дороже: странный там люд живет. А что если обратить свой взор на княжества Озерные? Их там много. Да вот только кого выбрать?

Склонился над картой и стал изучать.

— На Несмеяне женись! Красива, молода, да статна! Много детишек народит. Подайте портрет, — скомандовала челяди матушка-княгиня Феодора, восседая на скамье у оконца да всматриваясь в зеркало в свое отражение.

Рогвальд перевел взгляд с карты на матушку, поморщился, да слова не проронил. Слуги засуетились уж. Ларь дубовый открывают, свитки с портретами достают.

— Несмеяна, говоришь? — переспросил князь, принимая из рук постельничего первый портрет. Развернул — и вздохнул. Девица была и впрямь хороша: руса коса до пояса, очи васильковые, брови соболиные. Только вот глядела она с пергамента так, словно ведро клюквы съела без сахару.

— Что-то она… того. Не улыбается совсем.

— Так от того ж Несмеяной и зовут! — всплеснула руками Феодора. — Зато смирна, рукодельница. Отца-мать почитает. А улыбки — дело наживное. Женишься — рассмешишь.

— Слыхал, что князь Добрыня три года рассмешить пытался, да сам умом тронулся. Нет, матушка. Не хочу я со стеной каменной холодной жизнь проживать свою. Подавай следующую.

Феодора тяжко вздохнула, глянула в зеркало. Из серебряной глади на нее смотрела еще молодая татная женщина с русыми волосами, лишь слегка проседью тронутыми. Махнула — подали второй свиток. Развернули. Красовалась там девица-огневушка: щеки румяные, глаза веселые, а на плече — ручная куница, и та улыбается.

— Любава Полоцкая!

— Весела, гляжу! — оживился юноша. — Отчего ж сперва ее не показала, матушка?

— Характер у ней уж больно буйный. В позапрошлую зиму троих сватов с лестницы спустила. Сама-то весела, да веселье ее приданое напрочь съедает. Говорят, на медведя с рогатиной ходит. А тебе жениться надобно, а не дружину девицами пополнять.

— А мне должно, чтобы жена не уступала, — прищурился Рогвальд. — Княгиня должна быть с характером. Давай думать. Несмеяна — того… Несмеяна в общем. Любава — своенравная. Нет ли кого по середке? И пригожей, и в меру улыбчивой?

Вновь склонился над картой, водя пальцем то на восток, то на юг. Отложила Феодора зеркало, подошла ближе и глянула через плечо сына.

— А что, если дочь князя Белога? — ткнула пальцем в земли, что на западе, по другую сторону моря Ладного лежат.

— Так не Озерные княж… — осекся на полуслове. — Белоярье. Мы о нем не знаем ничего.

— Отчего ж не знаем? Краса княжны Лисены воспевается в песнях. А смех ее сравнивают со звоном колокольчика. Да, суров отец ее. Не каждого свататься подпускает. Сначала испытания чинит для избранников и лишь потом сам говорить изволит. Непростой путь предстоит преодолеть тебе, сынок. Да вот только награда стоит того.

Рогвальд выпрямился, хлопнул ладонью по столу так, что чернильница подпрыгнула.

— Вот это по-нашему! То-то будет славное приключение. Испытания? Пусть будет так. Плыву в княжество Белога. За невестой.

Матушка всплеснула руками, вздохнула:

— Ох, горе мое луковое! Пошли тебе боги жену добрую. А испытания? Они князя только крепят.

Не стал мешкать — княжеское слово не воробей: раз вылетело, так лететь ему до самого Белоярья. Не день, не два снаряжали корабль в земли чуждые заморские — цельную седмицу провозились.

Феодора все ходила, перетряхивая раз за разом сундуки с выкупом, дабы перед чужеземцами сраму не набраться. Были там и меха собольи, и кубки серебряные, и ткани дорогие, расшитые каменьями драгоценными. Вздохнула, глядя, как сын поднимается на борт. Статен, высок, силен. Глаз материнский радуется.

— Да прибудет с тобой Лада! — сказала и прижала ладонь к груди в благословляющем жесте, глаза прикрыв да поклонившись.

Рогвальд обернулся с ладьи, глянул на матушку, усмехнулся. Той самой усмешкой, от которой дворовые девки краснели и отворачивались.

— Коли сама Лада за меня, — крикнул он, перекрывая шум ветра, — то бояться нечего. Жди с дочерью твоей новой!

Матушка-княгиня слезу смахнула украдкой и прошептала в тишину, как только отчалили от пристани:

— Ох, горюшко мое… Не опозорь род свой. Не опозорь.

***

Весла дружно ударяли по глади морской. Ветер парус раздувал. А князь стоял на носу и всматривался вперед.

— Княже, — спросил негромко подошедший воевода, — а что мы, правда, знаем про Белоярье? Ничего ж не знаем.

— Тамошний князь дочек запросто так не отдает. А уж если окажется кривой-косой, так хоть развлечемся на испытаниях. Скучать я не люблю, ты ж знаешь, — глаза у Рогвальда блестели — то ли от солнца, то ли от азарта. — Прибудем на место — разберемся, Ридвор. А пока возьмите курс левее, а то ветер усиливается.

Он кивнул, хлопнул рулевого по плечу, и ладья послушно зарылась носом в воду, беря левее. Резной медведь на носу оскалился, будто предвкушал приключения.

Ветер крепчал. Море не шутило. Волны, еще час назад ласковые, теперь били в борт с размаху, обдавая гребцов солеными брызгами.

— Держать! — крикнул Рогвальд, переступая с ноги на ногу, промокший, веселый, с прилипшими ко лбу русыми волосами. Ладья заскрипела, но не рассыпалась. Добротно строили вольпосадские корабельщики.

Князю нравилось море. Нравился этот азарт, когда не знаешь — то ли выберешься, то ли боги рассудят иначе.

— Княже, может, спрячешься? — подал голос воевода, придерживаясь за мачту. — Волна больно злая.

— Не-а, — мотнул головой, не оборачиваясь. — На носу я ближе к невесте буду. А вдруг выйдет на берег встречать?

Ридвор лишь вздохнул. Спорить с юношей, когда у того глаза горят, было бесполезно.

***

К полудню буря улеглась. Словно богиня Лада, услышав материнское благословение, провела их сквозь беду. Ветер стих до легкого шепота, парус обвис. Ладью повели на веслах — мерно, споро.

Первым землю увидел молодой гридень Ведомир, забравшийся на мачту.

— Земля-а-а! — заорал во всё горло.

Рогвальд, прикемаривший у носа, встрепенулся, словно сокол, пробудившийся ото сна. Встал, приставив ладонь к глазам. В сизой дымке в самом деле угадывались высокие стены града князя Белога. Башни с островерхими кровлями, на которых трепетали на ветру алые стяги.

— Гребем! — скомандовал князь. И два десятка весел разом ударили по воде, приближая молодца к суженой.

Пристань оказалась длинной. Не ровня той, что в Вольпосаде. Рогвальд с ухмылкой осматривал берег. Народу собралось много. Еще бы: очередной князь решил попытать счастья в борьбе за руку княжеской дочки. В первом ряду, как положено, стояла дружина. Все в белых плащах с соколиными нашивками на плечах. За ними — представители высокородных семейств Белоярья. А впереди всех, отдельно от толпы, стояла высокая седовласая женщина в синем корзне, расшитом золотыми соколами и серебряными звездами.

— Князь Белог? — шепнул Ридвор на ухо, кивнув на седую женщину и старца с посохом, что стоял поодаль.

— Не думаю. Женщина — матушка, — ответил неожиданно для себя тихо. — Здесь и стать, и выправка княжеская сразу угадывается. Породу не обманешь. А старец должно быть волхв.

Ладья мягко ткнулась в причал. Гридни мигом перекинули сходни, встали по бокам почетным коридором. Рогвальд оправил мокрый плащ, поправил меч и ступил на чужую землю.

Женщина в синем шагнула навстречу. Глаза у нее были золотые, светились настороженной мудростью.

— Князь Рогвальд Вольпосадский, — сказала она низким певучим голосом, — добро пожаловать в земли Белоярья. Величают меня княгиня Радмила. Муж мой, князь Белог, примет тебя только после того, как пройдешь испытание. Но это будет завтра. А пока отдыхай с дороги. Мы знаем, что Ладное не всегда ласково.

— Благодарствую, княгиня, — поклонился Рогвальд, положив руку на сердце. — Только отдыхать мне рано, не тридевять земель плыл, чтобы на перине отлеживаться. Говори, что за испытания. Я готов.

Радмила чуть приподняла бровь — то ли удивилась, то ли одобрила. Старик с посохом, стоявший позади княгини, шагнул вперед.

— Первое испытание — не на силу, но на смекалку и удачу, — хрипло, но внятно произнес он. — Княжна Лисена спустит с верхнего терема три ларца. В одном — золотое яблоко с ее стола. В другом — пустота. В третьем — скорпион. Откроешь не тот — прощай сватовство. Угадаешь — пройдешь дальше.

— А подглядывать нельзя? — спросил юноша весело.

Радмила улыбнулась одним уголком, еле заметно. Но Рогвальд это приметил и на ус намотал. Значит, понравился будущей теще. По крайней мере, забавлял ее.

— Нельзя, — строго ответил волхв.

— Тогда, — Рогвальд потянулся, хрустнув шеей, — давайте ваши ларцы. Скучать я не люблю.

И толпа на пристани замерла в ожидании. Можно было услыхать, как чайки кричат где-то за мысом. Старик три раза стукнул посохом о доски на причале. Наверху, в окне, мелькнула тень. Длинная, гибкая, с косой, брошенной за спину. Рогвальд вскинул голову. Но солнце ударило в глаза, ослепив молодца. Успел он лишь разглядеть блеск серебряного браслета на запястье. С верхнего яруса терема, из резного оконца, свесилась длинная берестяная люлька. В ней ровно в ряд стояли три ларца — кованое железо, темное дерево, замочки хитрые, с узором. Ни щербинки, ни царапинки, чтобы отличить. Одним словом, близнецы.

Князь глянул на волхва, на матушку Радмилу, потом на толпу, которая уже не дышала. Перевел взгляд на терем — справа, на нижнем ярусе, кто-то притаился за мутным слюдяным стеклом.

— Так-так, — прошептал князь одними губами и вздрогнул.

В тот же миг над пристанью разорвал тишину клекот. Короткий, яростный, металлический: «Клек-клек-клек!»

Рогвальд вскинул голову. На высоком древке, у самого верхнего стяга, сидел сокол — белогрудый, остроглазый, с перьями цвета стали. Птица встрепенулась, будто почувствовав взгляд, хлопнула крыльями раз, другой — и сорвалась с места. Мощно, упруго, так, что древко качнулось.

Взмыл он вверх, крутанулся в воздухе — и в этот миг от него отделилось что-то маленькое, темное, легкое. Перо. Оно завертелось в медленном, плавном падении, переворачиваясь с боку на бок, словно сама судьба выбирала, куда лечь.

Толпа ахнула. Перо упало аккурат на средний ларец.

Рогвальд медленно перевел взгляд с ларца на волхва, с волхва на княгиню. Радмила побледнела. Или это показалось в сумеречном свете.

— Ну, — сказал молодец, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя внутри всё трепетало от неожиданной подсказки, — вот и знак. Вы, люди Белоярья, сами говорите: сокол — птица вещая. Не мне с ней спорить.

Он шагнул к ларцам. Взял тот, что посередине. Бережно снял перо, положил за пазуху. На счастье. И поднял добычу над головой.

— Этот!

— Почему? — вырвалось у волхва.

— А потому, — усмехнулся князь, — что небеса редко ошибаются.

И, не дожидаясь ответа, открыл крышку. Внутри, на алой подушке, лежало золотое яблоко — чеканное, с листочком, наливное, будто только что с ветки сорвали.

— Принимайте свата, — сказал Рогвальд, глядя прямо на нижнее окно, где за слюдой кто-то, кажется, выдохнул с облегчением.

***

Сверху, из верхнего оконца, донеслось едва слышное:

— Хм.

Никто, кроме Радмилы, не расслышал. Княгиня улыбнулась в платок и чуть заметно кивнула в сторону терема. Рогвальд покосился наверх, но никого не увидел — только колыхнулась алая занавеска.

«Значит, не только матушка за мной приглядывает», — подумал князь, пряча улыбку в усы.

***

Сокол скрылся за башнями, и только его прощальный клекот долетел с вышины — короткий, гордый, словно птица подтверждала: «Всё верно, княже. Я тебе не врал».

Рогвальд проводил её взглядом, потом перевёл глаза на нижнее окно. Занавеска не колыхалась. Но он знал — там кто-то есть.

«Слишком вовремя, — подумал он. — Слишком метко».

— Ну, — выдохнул волхв, первым нарушив тишину, — второе испытание ждет тебя на закате. А пока отдыхай, Рогвальд Вольпосадский. Ты его заслужил.

Князь поклонился, прижав ларец к груди. Пошел к ладье, ощущая за пазухой легкое перо. Перо, что упало с небес прямо на его судьбу. Ридвор шел сзади, чесал затылок.

— Княже, а если б не сокол?

Рогвальд остановился, глянул на добычу в своих руках, усмехнулся:

— Тогда выбирал бы наугад. И всё равно средний взял бы.

— Почему?

— Потому что, Ридвор, жизнь моя — она как этот ларец. Посередине всегда сюрприз. Крайние — скучно.

Он хлопнул воеводу по плечу и полез в ладью — перекусить да перед вторым испытанием сил набраться.

***

Второе испытание назначили на закат. И неспроста. В Белоярье особенно верили, что грань меж явью и навью в сумерки истончается. Только тогда можно узнать, чего же на самом деле стоит человек.

Рогвальд же времени даром не терял. Пока солнце клонилось к верхушкам сосен, он успел и ладью после плаванья осмотреть, и с гриднями переговорить, и даже в баньке попариться. Благо Радмила выделила знатную — с вениками березовыми да настоем мятным.

— Княже, — Ридвор подал ему свежую рубаху, расшитую по вороту узорами обережными, — может, не пойдешь один? Я хоть за спиной постою. С дубиной.

— Нельзя, — Рогвальд натянул одежу через голову, тряхнул мокрыми волосами. — Негоже честь порочить. Подмога в делах сердечных — дело лишнее.

Пробурчал что-то про себя воевода, да только князь упрямый: коль уж надобно в одиночку — значит, в одиночку и пойдет.

— Ты в меня, Ридвор, верь. В удачу мою княжью.

***

К закату вышли они к северным воротам детинца. Там уже ждали. Княгиня Радмила — в длинном темном платье, поверх которого накинут плащ с воротником из лисьего хвоста. Волхв с посохом и двое отроков в белых плащах с факелами в руках.

— Князь Рогвальд, — торжественно начала Радмила, — второе испытание — на отвагу и силу. Белоярские леса хранят древнюю тайну. Тебе ее надобно отыскать и принести Лисене в дар свадебный. Коль сдюжишь — еще ближе станешь на шаг.

— А если откажусь? — спросил Рогвальд, поправляя меч на поясе.

— Не откажешься, — усмехнулся волхв. — Не такой ты человек, князь.

— И то верно, — кивнул молодец. — А с собой что взять можно?

— Только то, что сам на себе принес. Ни хлеба, ни воды, ни факела. Только меч, коль есть. Да смекалку свою княжескую.

Глянул Рогвальд на солнце, что наполовину скрылось за горизонтом, окрасив небо в багрянец и золото.

— Добро. Уж не в такие пути хаживал, — обернулся и пошел по тропе в лесную глушь.

А воевода Ридвор ладонь к сердцу поднес, глаза прикрыл и поклонился.

— Да прибудет с тобой Лада, княже.

Лес встретил юношу молчанием. Ни ветерка, ни птичьего крика, ни треска сучьев под ногами. Тропинка, едва заметная, вилась между вековых сосен, корни которых вылезали из земли, точно жилы из старческой руки.

Князь шел не спеша, но твердо. Меч из ножен не вынимал — только вглядывался в чащу.

«Следы, — подумал он. — Должны быть следы».

Но их не было. Внизу не слышалось ни мышиного писка, ни комариного звона. Даже хвоя в вышине шелестела едва слышно, словно лес затаил дыхание.

Рогвальд остановился, огляделся — и вдруг понял, что не помнит, зачем пришел. Словно кто-то стер память влажной тряпицей. Имя княжны еще осталось — звонкое, как колокольчик. А вот за каким испытанием он бредет в эту глушь — выветрилось, рассыпалось, как прошлогодняя листва.

— Странно. Наваждение, — прошептал Рогвальд. — Лес меня путает.

Он сделал шаг вперед — и вдруг услышал плач. Тонкий, жалобный, детский. Где-то слева, за кустами ольхи, кто-то всхлипывал и звал маму.

Князь свернул с тропы, раздвинул ветки. На мшистой кочке сидела девочка. Льняное платье, русые косички, на щеке ссадина. Она плакала, закрыв лицо ладошками.

— Ты чего здесь? — спросил Рогвальд, опускаясь перед ней на корточки.

— Заблудилась, — прошептала, не поднимая головы. — Одна в лесу. Темнеет. Боюсь.

— Пойдем, я выведу, — он протянул руку.

Девочка подняла лицо. Глаза у нее были желтые — как у змеи.

— А ты помнишь дорогу? — спросила она.

Рогвальд оглянулся. Тропинка, по которой он пришел, исчезла. Вместо нее — папоротник, высоченный, в человеческий рост. И ни единого просвета.

— Не помню, — признался молодец.

— Вот и я не помню, — сказала девочка, и в голосе ее вдруг прорезалась древняя, недетская усмешка. — Потому что здесь, княже, никто не помнит. Лес крадет память. Сначала маленькое — зачем пришел. Потом побольше — как тебя зовут. А потом и вовсе — кто ты есть. Сидишь на кочке, как я, и плачешь.

Рогвальд выпрямился. Страха не было — был холодный, ясный гнев.

— Так ты не заблудилась.

— Нет, — девочка улыбнулась, показав острые клыки, зашипела. — Я твое испытание. Я — твоя память, которую ты теряешь. Хочешь вернуться — вспомни, зачем пришел. Али станешь одним из юных молодцев, что навечно пропали в глуши лесной. Зачем тебе Лисена? Зачем тебе жена?

Рогвальд открыл рот, чтобы сказать «матушка велела», но слово застряло в горле. Не то. Не потому.

— Не потому, — прошипела уже дева, а не девочка. Волосы длинные разметались, закрывая обнаженное тело, отливали золотом, глаза по-прежнему желтые, змеиные, с прищуром смотрели на князя. Клыки острые и язык раздвоенный, как у полоза.

— А потому что что? Одиноко? Князю негоже без княгини? Потому что все женятся?

— Нет, — Рогвальд стиснул зубы. — Потому что… Потому что…

Вспышка. Звон колокольчика. Зеленые глаза, что смотрели на него из окна, испытующе, серьезно. Но в уголках уже пряталась улыбка.

— Хочу, чтобы она смеялась. Вместе со мной. Чтобы я посмотрел на нее и понял. Ради этого стоило плыть через бурю. Бродить по лесу в поисках чуда. Потому что без нее всё равно что без воздуха.

— Ох, и крепко же приворожила тебя Лисена. А ведь ты ее даже не видел. Что ж с тобой станется, как увидишь?

Рогвальд пожал плечами.

— Держись за это, княже. Держись крепко. Остальное — морок. Лишь это — правда. А тайна леса — это цветок, что растет на поляне, к северу отсюда. Будь осторожен, — и стала растворяться в воздухе, будто и не было.

— А как же испытание отваги и силы? — крикнул Рогвальд в пустоту.

Тишина была ему ответом. Только папоротник шелестел. Постоял он мгновение, перевел дух и шагнул туда, куда указала дева, — на север.

Стебли расступались перед ним неохотно. Хлестали ветками по лицу, цеплялись за одежду, будто пытались удержать. Но Рогвальд шел. Не бежал, не продирался с мечом. Шел спокойно, упрямо, как ходят к цели, которую выстрадали.

— Отвага, — бормотал он под нос, — это не мечом махать. Сила — это не мышцы. Испытание… Эх, знали бы вы, люди Белоярья, как я устал от ваших испытаний.

Лес тем временем снова менялся. Сосны расступились. Папоротник поредел. И Рогвальд вышел на поляну. Круглую, будто блюдце, окаймленную древними дубами. На одном из исполинов сидел сокол. Тот самый, белогрудый, с перьями цвета стали. В клюве у него что-то белело.

Юноша подошел ближе. Птица склонила голову, глянула на князя желтым глазом и выронила из клюва маленький берестяной свиток. Князь развернул его. Там было написано всего несколько слов, выведенных тонким девичьим почерком:

«Не цветок мне нужен. Вернись живым»

В центре поляны бил родник. Вода в нем светилась голубоватым, призрачным светом даже в ночи. А у истока на тонком серебряном стебле покачивался бутон. Еще закрытый, плотно сжатый, но уже пульсирующий изнутри теплым золотым сиянием.

— Цветок папоротника, — выдохнул князь.

Только вот просто так взять его не выходило. Вокруг родника, свернувшись кольцом, лежала Змея. Не та, что мерещилась в девичьем обличье. Настоящая. Огромная, чешуйчатая. Глаза ее были лениво прикрыты.

Она не спала. Она ждала.

— Явил-с-с-ся… — прошипела, не размыкая колец. — Два-а-адцать четвёр-р-р-р-тый-шшш…

Кольца шевельнулись. Желтые глаза блеснули, раскрывшись.

— И што-ш-ш-ш? Тоже будеш-ш-ш мечом тыкать? Или, может, с-с-слезами умилять? — в голосе проступила усмешка. — Один пытал-с-ся стихи читать… Ш-ш-шмеху-у-у было!

Князь не вынимал меча. Вместо этого он присел на корточки у самой границы кольца, положил руки на колени и спросил:

— А ты чего желаешь?

— Это я тебя испытываю, человеч-ш-ш-е. Не ты меня.

— А если я просто побуду с тобой, поговорю? Ты здесь одна, в лесу. Женихи приходят, пугаются, уходят. Княжна замуж выйдет — и что? Ты останешься. Скучно тебе. Прав?

Змея молчала. Долго. Так долго, что Рогвальд уже начал думать, не перегнул ли палку. А потом кольца ее дрогнули, чешуя вздохнула, и из пасти вырвался звук. Смех. Низкий, клокочущий, как вода в котле.

— Прав-ш-ш-ш, — выдохнула Змея, и это было похоже не на угрозу, а на вздох. — Ох, прав, княже… Скучно мне. Сотни лет скучно. А ты первый, кто не полез-с-с с железом и не заплакал. Первый, кто с-с-спросил, чего хочу я.

— Так чего ты хочешь? — повторил Рогвальд.

Змея приподняла голову, посмотрела на него — и вдруг в глазах мелькнуло что-то человеческое. Тоска. Усталость.

— Хочу-ш-ш-ш, чтобы меня кто-нибудь назвал по имени, — прошипела она, но вдруг осеклась, будто сама испугалась этих слов.

Повторила тихо, совсем по-человечески:

— Не «Змея-Лютомора». Не «чудище лесное». А по-настоящему.

И замолчала. Ждала.

— А как тебя зовут? — спросил князь.

— Забыла, — прошептала Лютомора. — Лес память украл. Давно. Еще до того, как меня сюда поставили сторожить цветок. Я была… кем-то. Женщиной. Матерью. А теперь — просто Змея.

Рогвальд встал, шагнул вперед — прямо в кольцо. Змея вздрогнула, но не сомкнула объятий. Князь протянул руку и коснулся ее чешуи. Холодной, скользкой, но живой.

— А если я тебе имя придумаю? — спросил он. — Ты пропустишь меня к цветку?

Лютомора замерла.

— Ты… ты можешь?

— Попробую, — сказал Рогвальд. — Ты не Лютомора. Лютый мор — это смерть. А ты не смерть. Ты — тоска. Ты — ожидание. Ты — та, кто хранит чудо, но сама в него не верит. Но я тебя видел. В девичьем обличье. Там, на поляне, где память лес крал. Ты была красивой. И клыки у тебя острые — но это не страшно. Это даже красиво.

Змея молчала. А потом из-под чешуи потекли слезы. Тяжелые, прозрачные.

— Я назову тебя… — Рогвальд задумался. — Светломира. Потому что в тебе есть свет, даже если ты его прячешь.

Лютомора всхлипнула — и начала меняться. Чешуя осыпалась. Кольца распались. На земле, у ног Рогвальда, стояла женщина. Молодая, красивая, с русыми волосами до пят и желтыми глазами, в которых больше не было злобы. Только благодарность.

— Спасибо, княже, — сказала она. — Забирай цветок. Он твой.

И шагнула в сторону, открывая путь к роднику.

Рогвальд ступил вперед. Бутон раскрылся прямо на его глазах — медленно, торжественно. Внутри, вместо тычинок и пестиков, горел огонь. Живой, золотой, теплый. Молодец протянул руку, сорвал — и мир вокруг взорвался светом.

***

Он очнулся уже у ворот детинца. В руках — цветок. За пазухой — перо сокола и берестяная грамота. Рядом воевода Ридвор.

— Жив! — воскликнул он, руками махая. — Жив, княже! А мы уж думали… а Змея тебя… а ты вон какой!

— Тише, Ридвор, — прохрипел Рогвальд, — раздавишь.

Он стоял, покачиваясь. Ноги держали плохо — то ли от лесного морока, то ли оттого, что цветок в руке тянул из него последние силы, отдавая взамен тепло, разливавшееся по жилам тяжелым золотым медом. Рогвальд не помнил, как выбрался из чащи. Не помнил, как встретил воеводу. Помнил только глаза Светломиры и золотой огонь в бутоне.

Ворота детинца распахнулись. Навстречу, будто лебедь, выплыла княгиня Радмила. Синее корзно развевалось за плечами, лицо было бледным — то ли от волнения, то ли оттого, что солнце уже село и ночь непроглядная стояла вокруг. За нею — волхв с посохом, отроки с факелами, челядь, толпа. Все смотрели на него. На живого. На цветок.

А на крыльце, высоко, там, где резные перила и ступени, ведущие в терем, в свете факелов стояла Она.

Лисена.

Рогвальд видел ее впервые — по-настоящему, не через слюдяное окно, не тенью на стене. Белое платье, простое, без украшений. Русые волосы распущены до пояса, на щеках — тени играют от языков пламени. И глаза. Зеленые, как лес в июне, как море Ладное в полдень.

Она смотрела на него. Широко, радостно, и в уголках губ уже прятался тот самый смех, что еще не прозвучал, но уже звенел в воздухе — колокольчиком.

Рогвальд вдруг понял, что забыл, как дышать.

— Ты прошел, — сказала Лисена. Голос ее был ласковым, теплым, без капли насмешки — только удивление и… гордость? — Все испытания. Даже те, что мы не придумывали.

Она спустилась на ступеньку ниже. Остановилась. Посмотрела на цветок в его руке. Рогвальд сделал шаг навстречу.

— Ты принес… — начала княжна.

— Это не главное, — перебил князь. Голос его охрип, он прочистил горло. — Не цветок главное.

— А что же?

Рогвальд полез за пазуху, вытащил берестяную грамоту — смятую, но целую. Развернул дрожащими пальцами.

— Ты написала: «Не цветок мне нужен. Вернись живым». Я вернулся, — усмехнулся, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Но не от слабости. А от чего-то другого. Огромного, что поднималось из груди. — Значит, я прошел главное испытание. Твое.

Лисена молчала три удара сердца. Потом сошла с крыльца — легко, будто не ступени под ногами, а облака. Подошла к нему вплотную. Рядом она оказалась ниже, чем казалось издали. Рогвальд вдруг захотел наклониться, прикоснуться к ее волосам, но сдержался.

— Ты видел в лесу... ту, кто сторожит цветок? — спросила тихо. — Она… она жива?

Кивнул, не сводя глаз с девицы.

— Жива. И имя она теперь помнит. Светломира.

Лисена выдохнула. Сильно. Глубоко.

— Спасибо, — шепнула, а потом улыбнулась.

И только тогда из теремных дверей, тяжко ступая, вышел князь Белог. Высокий, широкоплечий, с седой бородой, расчесанной надвое, и зелеными глазами — точь-в-точь как у дочери. Поверх кольчуги — темный плащ, подбитый медвежьим мехом. На поясе — меч в простых ножнах, без золота, но видно, что тяжелый и острый.

Он остановился на верхней ступени, обвел взглядом двор — толпу, гридней, Радмилу, волхва, сокола на стяге — и наконец уставился на Рогвальда.

Князь Вольпосадский выдержал этот взгляд. Не потупился, не побледнел. Только усмехнулся — той самой усмешкой, от которой краснели дворовые девки.

— Здравствуй, князь Белог, — сказал он, слегка склонив голову в знак уважения. — А я твою дочь просватал. С твоего позволения, конечно.

Белог молчал. Три удара сердца. Пять. Десять.

А потом его суровое лицо дрогнуло — и… улыбнулся. Коротко. Одними глазами. Но улыбнулся.

— С моего, — сказал негромко. — Ты прошел, Рогвальд. Я всё видел. Из окна.

Он кивнул на верхний ярус терема — туда, где за слюдяными окнами висела красная занавеска.

— Выходит, не только Лисена за мной подглядывала, — усмехнулся Рогвальд.

Княгиня Радмила всплеснула руками и замахала на мужа:

— Ах ты старый хитрец! А говорил: «Не пойду, не люблю суету!»

Белог не ответил. Спустился с крыльца, подошел к молодцу вплотную. Положил руку ему на плечо — тяжело, по-отечески.

— Береги ее, — сказал он тихо, так что слышал лишь князь. — У нас в Белоярье девицы… огненные. С ними не просто.

— Знаю, — также тихо ответил Рогвальд. — Потому и плыл.

Белог кивнул, хлопнул по плечу — и, не оборачиваясь, ушел обратно в терем, унося с собой загадку: то ли он суров, то ли просто стеснителен.

Лисена взяла Рогвальда за руку.

— Он тебя не боится, — шепнула она. — Он боится, что я уеду. Что останется один. Он хороший. Мой отец. Просто… молчаливый.

Рогвальд посмотрел вслед уходящему князю Белоярскому и вдруг понял: Белог не суровый тиран. Он — отец, который боится отпустить дочь. И поэтому прятался за окном, прятался за испытаниями, прятался за спиной волхва. А когда всё кончилось, вышел — и сказал главное.

«Береги её»

Это дороже любого благословения.

И Рогвальд, глядя на улыбку Лисены, понял: он сорвал цветок папоротника. Самый настоящий. Потому что запомнит этот миг до конца жизни.

Даже когда состарится и будет внуков на колени сажать.

А над детинцем, в сумеречном небе, сокол описал последний круг, клекотнул коротко — и улетел в сторону Ладоземья, нести матушке Феодоре добрую весть.

«Ох, горе мое луковое, — скажет она, выслушав гонца. — Не луковое. Медовое теперь горе. Сына женили!»

Но это уже совсем другая история.