Читать онлайн "Легенды зимы. Верба и гранит (озн. фрагмент)"

Описанная вами юная купальщица с лилией в волосах удивила меня и в немалой степени встревожила. Мы немало наслышаны, мессир, о крепости вашей руки, остроте шпаги и прочих ратных добродетелях, но прошу вас и заклинаю во имя спасения бессмертной души воздержаться от поездок к озеру после вечерней службы.

Жан Мари Огюст, граф де Сен Луаваз, «Записки изгнанника», 1744 г.

Этот сон я помню очень хорошо. Он регулярно снится мне весь последний год, один и тот же, – заставляя каждый раз просыпаться в тревожном недоумении.

Все всегда начинается с первого шага, который как будто уже сделан где-то за кадром, а я делаю второй – медленно распрямляю ногу и оказываюсь у Львиного мостика на набережной Грибоедова. Солнца нет, пасмурно, может даже, сверху моросит – прохожу между мускулистых львиных тел. Мост слегка качается, убаюкивая, я стою на его полотне, удерживаемом металлическими вантами; доходный дом напротив колышется в такт. И вот уже середина, кажется, что меня смоет поток, бушующий под ногами, но меня защищают львы – мой личный Грибоедовский Тетраморф, лев-охранитель в четырех лицах, без орла, тельца и святого духа. Под защитой Тетраморфа мне спокойно и тепло.

Но поток захватывает меня и несет неизвестно куда, впрочем, известно – на Университетскую набережную. Вот подошвы постаментов, а вот вытянутые львиные туловища. Это пара близнецов, носящих человеческие лица, сфинксы. Их поджарые гранитные тела и облик мертвого фараона дарят мне жизнь, внушают спокойствие древностью закрученных в тугую баранку хвостов. Загадка Сфинкса: какое существо утром ходит на четырёх ногах, днём – на двух, а вечером на трёх? Эдип единственный, кто ответил правильно, но это не спасло от уготованной ему страшной судьбы.

Поток заносит меня в чужую парадную, передо мной широкая лестница и вот, приближается открытая дверь. Этого места я не знаю, но во сне уверен, что отлично с ним знаком. Из двери выходишь Ты, настолько прекрасная, что мне страшно даже смотреть и я отворачиваю лицо. На Тебе шелковый халат в пол, между его полами видны ноги совершенной формы, они сдвинуты пятка к пятке, будто застыли в плие. Ты улыбаешься, видя, как беспомощно я барахтаюсь. Халат раскрывается, слегка обнажая грудь, и оказывается огромными крыльями. Твоя улыбка становится шире, вот обнажились зубы, белые, идеально ровные и очень, очень острые. Крылья поднимаются, открывая ноги, и становится ясно, что что-то не так, совсем не так.

А еще я понимаю, что это не крылья ангела, а…
И тут же просыпаюсь.

* * *

– Я понял, что нет. Но не понял, почему, – стоящий у двери качался из стороны в сторону, возмущенная человеческая глыба с выпученными глазами. Даже кроссовки, измазанные неотстирываемой питерской грязью, скрипели неодобрительно. Мокрый снег комьями падает с капюшона на паркет, плюхаясь в наметившиеся лужицы, словно в дорожную обочину.

– Коленькаааа, зайчииик, – Лера, именинница и хозяйка дома, сделала лицо имени куклы Барби и умильно захлопала длинными ресницами. – Тетя Лера сказала, нет, значит, нет. Домой, сердце мое, чашечку чая с малиной, горячую ванну… потом можешь даже снять куртку, тетя разрешает. Утром подойдешь к зеркалу, посмотришь и все поймешь, я знаю, ты способный. Будь хорошим мальчиком, Коленька, и тетя не будет к тебе приходить с метлой и кружиться по комнате...

Молчаливое вручение помятой белой розочки, тоскливый взгляд (высоко сверху далеко вниз), затем плечи протискиваются в узкий дверной проем, топ-топ-топ вниз по заворачивающейся кругом лестнице и дзынь! – отзывается дверь парадной далеко-далеко внизу.

Лера изящно делает ручкой и, манерно изогнув стан, кланяется восхищенной публике, как тореадор-победитель – прижав руку к сердцу. Бык повержен, трибуны беснуются, овации почитателей, крики «оле!»

«Тете Лере», а точнее Валерии Лезенс, на момент начала событий исполнилось всего двадцать лет, она еще училась. Однако в нашей дружеской компании (где все остальные были минимум на три-четыре года старше) Лера всегда вела себя как старшая. И любила козырять этим при случае, изображая воспитательницу в детском саду для умственно отсталых. Что, разумеется, всех нас забавляло и поощрялось. Я часто думал потом, к чему ей было это, в общем, невинное жеманство? Подобным обычно грешат девушки постарше, кокетничают, что ли, стараются занять свое место в стае... Но Лера тогда, в … году, в этом точно не нуждалась.

Яркая и стройная, а вдобавок неглупая и острая на язык – где бы ни появлялась эта миниатюрная блондинка, она быстро приковывала к себе взгляды окружающих, восхищенные, осуждающие, завистливые... Возле нее тут же организовывалась группа почитателей, ловящая взгляды и хихикающая над остротами, часто, кстати, далеко не безобидными. На мужчин постарше лерины чары тоже действовали, но по-другому, более радикально. Женька, болтливый, как сорока, парень из нашей тусовки, работавший в каком-то вузе сисадмином, рассказывал, что Лере в один день сделали сразу два предложения руки и сердца, оба в кафе, оба с шампанским и цветами и оба раза – солидные мужчины за сорок-пятьдесят. И небедные, мол у каждого на запястье бряцало что-то золотое ценой со средний автомобиль.

– Какое же ты, Евгений Батькович, брехло, ах уши заворачиваются! Да брешет же он как дышит, верьте больше! – всегда вступал при этих его словах Саня Мишлихин, или, если короче, Мишлен. После этих слов они с Жекой вступали в отчаянную перебранку, быстро переходящую на личности, ругались, всерьез обижались друг на друга, после чего один из спорящих удалялся, покидая компанию «навсегда». Чтобы максимум через день появиться снова, с виноватым видом, пакетом немудрящих гостинцев к общему столу и заверениями в вечной дружбе.

Так вышло и в день празднования – короткая перепалка, хохочущая до слез Лера, смущенные (но улыбающиеся) гости, а в конце – очередной хлопок двери, и вот уже Саня, высокий, добродушный, как олененок, и вспыльчивый, как порох, стремглав катится по лестнице, освещая горящей от гнева физиономией потемки обшарпанной парадной.

Кто-то сравнил санино лицо с фуриями, духами мщения. Другой – предложил не рисоваться классической образованностью, а использовать для сравнения салат из свеклы с чесноком, стоящий тут же на столе. И добавил, квантум сатис. Остальные продолжали веселиться, зная, что ссора продлиться недолго. Вновь зазвучали тосты за успех и здоровье именинницы.

К слову о Лере: несмотря на безусловное ее лидерство, наша компания не была исключительно мужской, были и другие девушки, часто не менее интересные, как минимум внешне. Марина, например, была официальной фотомоделью – только не той гламурной кисой с обложки, а настоящим волком своего дела. В свои скромные двадцать три она (начав с манекенщицы при швейном производстве) сама организовала сперва шоу-рум, а затем небольшое агентство. Было забавно наблюдать, как эта жеманная леди с лебединой шеей, укутанная в кремовую пелерину, ругается, как последний извозчик, с заказчиками или контрагентами, чтобы потом – швырнув модным смартфоном в лерин диван, нежным голоском попросить прощения у публики, нацепить маску спокойствия и, никого не спрашивая, затянуть на высокой ноте «ом мани падме хум».

Через минуту новый звонок, и снова – четырехэтажные словесные конструкции, маска, «омни падме», массаж бровей, и опять, и еще, и снова. Доходило до того, что к концу вечера каждый звонок вызывал у всей компании смех вплоть до икоты. Как-то Женька-сорока случайно оговорился, назвав ее Мэри-Энн. Это прижилось настолько, что Марина вскоре даже перепечатала рабочие визитки. Только через полгода она узнала, что речь идет о сестре кэролловской Алисы, которая «не в своем уме». Но возвращать ничего не стала, навсегда оставшись для всех нас Мэри-Энн.

Были и другие девушки, сейчас всех уже и не вспомню. Они приходили и уходили, вымываясь студенческими буднями и рабочей текучкой, а некоторые оставались надолго – так промывает вода речной жемчуг, как говорят. В день празднования Женька рискнул даже привести собственную невесту. В дверь (уже после изгнания не вполне трезвого Николеньки) вошла высокая девушка с каменным лицом и крупными крестьянскими руками, представилась Натальей, церемонно повесила старенькое пальтецо и уселась на диван между мною и Саней, держа спину неестественно прямо. Возникла неловкая пауза, только Женька отчего-то хихикал в кулак. Пауза затянулась, но тут невеста внезапно повернула лицо к Сане и поставленным голосом выдала бессмертное довлатовское из «Соло на Ундервуде»:

– И как тебе невеста?

Сама же продолжила:

– Да прогнал я ее.

– А отчего ж прогнал?

– Медленно ходит и ежедневно жрет.

После чего расхохоталась. Рассмеялись и мы, понимая, что представление было подготовлено заранее специально для нас всех, включая вернувшегося Саню Мишлена, с которым Женька опять уже был не разлей вода.

Снова звучали тосты и здравницы, булькали графины и тренькали бокалы. Внесли заказанную курицу с картошкой. Застучали тарелки, а после них – заскрипели вилки и ножи. Лера подпрыгнула и, каким-то чудесным образом оказавшись выше всех, принялась во все стороны раздавать воздушные поцелуи.

– Леш, Леша… – тронула меня за локоть Мэри-Энн и наклонилась к самому уху, чтобы было слышно сквозь окружающий шум: – После всех останься, Лера попросила.

– Угу, – сказал я.

– Не угу, а останься, знаю я твои «угу», – девушка твердо взяла меня за локоть и чувствительно тряхнула.

Многозначительно подняв брови, я неопределенно кивнул и (чтобы не врать прямо в глаза) повернулся налево, присоединившись к очередной разгорающейся дискуссии:

– Ну прямо «Сумерки», скажешь тоже! Сон Татьяны об Онегине – нормальная байроническая фантазия. Герой, отмеченный печатью рока, это нормальное литературное и поведенческое клише своего времени…

Валерка по прозвищу Лизандр тут же оживился:

– Ой, к нам присоединилось литературоведение! Позволь тебя спросить, «отмеченный печатью рока» это какой?

– Носитель внутренних противоречий, неоднозначный, возможно даже, морально амбивалентный, открытый как добру, так и злу… но при этом обязательно способный на поступок. Такой персонаж внушает трепет, героине интересно покорить эту силу, развернуть ее потенциал в созидательное русло.

– Ну! – Валерка, торжествуя, обернулся к притихшей Стелле, прятавшейся за бокал красного вина, – а я что говорил?

– Ты только что сказал, что Татьяна в линии с Онегиным это Белла и Эдвард из «Сумерек» своего времени! –возмутился я.

– И где я неправ?

– Примерно везде. Ты сравнил ширпотреб с великой классикой, а это уже тянет на расстрел томиком «Войны и мира».

– А если без ссылок на великих, своими словами, а? Слабо?

– Отчего же «слабо»… Я могу согласиться, что Эдвард это пятая производная от байронического героя, только это не аргумент, потому что таковы вообще любые герои женских романов, они все роковые красавчики, недоступные, яркие и опасные. Это не байронизм, а беспримесная биология – в патриархальном обществе статус женщины напрямую зависел от статуса «прирученного» самца.

– Значит, «Онегин» это «Сумерки» – ты сам только что сказал.

– А тебя не смущает, что Белла, «приручая» Эдварда, не его перевоспитала, а сама «перевоспиталась» в вампиршу? Ничего себе разворот к доброму, светлому и созидательному…

– Так это и есть новаторство «Сумерек»! Татьяна, героиня патриархального времени, могла только во влажных снах придумывать себе рокового любовника Евгения. А в реальности – страдая из-за скандала с дуэлью – вышла по расчету за престарелого, но статусного самца.

– То ли дело твоя бесподобная Белла…

– А моя, как ты изволил, «бесподобная Белла» – героиня нового времени, сильная и независимая. Она «приручила» сразу двух статусных самцов, Эдварда и этого самого, как там его?...

– Джейка, – послушно выглянула Стелла, тут же снова спрятавшись за фужер.

– …Джейка! И заручилась поддержкой всей его семьи.

– Другими словами, девушка крутила хвостом сразу с двумя, после чего ради плюшек переметнулась к нежити. став упырихой. Я ничего не перепутал? Это пример женской силы, а то в быту такое поведение по-другому называется, нет? На ум приходит выражение «низкая социальная ответственность»…

Покрасневший Валерка хотел что-то возразить, но меня обхватили сильные руки и развернули пред гневно сверкающие очи Марины. Манекенщица выпалила, адресуя слова моему оппоненту: «Плачь, Лизандр, ты спутал Татьяну с недалекой шлындрой, позор!», после чего приблизила свое лицо к моему:

– Не увиливай, морда. Если не останешься, я перестану с тобой разговаривать. И других подговорю. У Лерки к тебе серьезный разговор, последнее время сама не в себе, – Мэри-Марина сверкнула на меня серыми глазами, подправила лакированный завиток на прическе и уткнулась обратно в тарелку с одиноким куриным крылышком.

– Понял-принял, – вздохнул я. – А желание приговоренного?

– Это можно. Я могу даже тебя поцеловать. Потом – если ты захочешь, – и Мэри состроила зверскую рожицу, скривив блестящие от куриного сока губы.

– Жаль, тебя не видят поклонники твоего сценического образа. Такие предложения бы посылпались интересные...

– Ты меня услышал, – девушка двумя пальцами указала сперва на собственные глаза, затем на меня. – Аннушка уже разлила масло.

– Понятно, все по классике – меня убьют не враги-интервенты, а простая русская девушка…

Я хорохорился, как мог, но на самом деле ситуация была невеселой, оставаться наедине с Лерой я действительно не хотел. Марина права, между мной и именинницей пробежала кошка, если не черная, то точно не белая и не полосатая.

Все началось с одного «прекрасного» зимнего дня, когда, как обычно, валил мокрый снег и даже снегоуборочная машина, застряв, на полдня перекрыла съезд на Адмиралтейский проспект всему транспорту. Так что до арки Генерального штаба с Петроградской стороны пришлось добираться чуть ли не вплавь.

Лера позвонила мне рано утром. Была она, как всегда, весела, пожурила за то, что я до сих пор не на ногах, засоня и размазня, и выдала одну из своих отвратительных пословиц на английском, что-то вроде «ранняя пташка кушает чего-то там». Как бы ненароком девушка вставила, мол нужна моя помощь – от потекшего радиатора вспучило старый паркет, нужно было нормализовать ситуацию, а у нее, как назло, лапки. И вообще графинЕй рожают не для паркетОв, или что-то в этом роде. Почирикав какое-то время, посулила роскошный ужин и вообще не остаться в долгу. Я поддакнул в нужных местах, пообещав спешно явиться. Кстати о паркете – это были остатки самого настоящего художественного паркета из нескольких пород дерева. Он однозначно был досоветской выделки, возможно даже, старше всех нас вместе взятых. Было бесчеловечно дать ему сгинуть из-за козней прохудившегося отопительного прибора.

Пока я собирался и прикидывал, что из инструментов взять с собой, наступил полдень. Вся Петроградка стояла как влитая, бибикая и тарахтя, как сотня злобных рождественских паровозиков. Каждое движение этой многоголовой механической гусеницы сопровождалось плеском талой воды на обочине – пополам с грязным снегом. Люди шли переваливаясь, как глиняные болванчики, будто подчиняясь движению невидимого метронома. Обходя черные сугробы и загороженные места падения сосулек, они двигались и двигались, кутаясь в темные пальто и прижимая к бедрам огромные сумки.

На память пришли многочисленные литографии с изображениями Петербурга. Не офорты с их живой штриховкой, где каждая линия соревнуется с другой, сливаясь в монотонную или контрастную сетку; и не гравюры – на медной пластинке резец штихеля оставляет выверенные параллельные борозды, которые выглядят всегда строго и классично, как если бы ты смотрел, скажем, не на кучу мусора, а любовался плечом Давида или грудью Венеры. Нет, перед глазами вставала именно литография – белая бумага и отполированный кусок камня, на который валиком наносится цвет. Каждый оттиск добавляет к белому листу новое цветное пятно, и так раз за разом, вот уже конец, но в итоге ты видишь все тот же белый лист, только теперь на нем красуются одинокие пятна. Цветное на белом кажется тусклым, зато сам белый цвет, цвет базового листа – будто бы полностью раскрывается и звучит, как симфония, по-настоящему оживает!

Сейчас я в этом белом цвете видел целый город, сигналящие машины, засыпанную снегом Петроградку, послушно топающих прохожих и себя, встроившегося в этот поток.

– Леха, да это же Леха! – я встрепенулся.

У входа в старый букинистический приветственно тряс своими ручищами великан Николенька. В каждой из них было зажато по портвейну, а оба кармана короткого черного пальто оттопыривала какая-то снедь. Бутылки в его пятипалых оглоблях казались крошечными, вроде склянок с духами.

– Привет, Николетто! Какими судьбами?

– Книги сдавал.

– И каких же шедевров на этот раз не досчитается бабушкина библиотека?

– Ммм, дай вспомнить. «Записки о Галльской войне» Цезаря, «Рассуждения о тщете всего сущего» Транквиллия Севелы, «О медицине» Цельса – старое издание, с ятями, между прочим…

– Убьют тебя родичи, я бы точно убил. Цезарь, это который в «Литпамятниках», с гравюрой на титуле?

– Не, дореволюционный, марксовский, с полосами на корешке.

– С «бинтами»? Тогда не только бы убил, но еще и помучил предварительно. Так что уж ешь-пей – на правах приговоренного к скорой и страшной смерти.

Великан скорчил задумчивую мину.

– Лех, у меня одну не взяли, а домой я ее не понесу – чтобы не палиться лишний раз. Просто не люблю ругань, пала-мала эти все, так-то мне по барабану, сам понимаешь… Может, ты у меня ее заберешь, а?

– Ты товарищу хочешь книгу толкнуть? Ты бывший семинарист или буржуазная кровососущая гнида? Кстати, что и за сколько?

– Селиванов-Каменный, Е Эс, «Тайныя экзерсисы к поиску паранормальнаго. Записки Санкт-Петербургскаго географическаго вольнаго товарищества», издание 1846 г. Мраморный обрез, между прочим, не хухры-мухры.

– Первый раз слышу.

– То же и в «Букинисте» сказали, не издание мол, а полиграфический артефакт, именная сборка с переплетом. Скорее всего, выборка из журналов того времени. Я говорю, какие журналы, вон обложка какая, так они меня на смех подняли. Заведующая объяснила: литературные и прочие журналы тогда прямо в тетрадках выпускались. Чтобы, скажем, уважаемый человек купил пару-другую журналов, расшил, а повести любимого автора связал и перешил в одну книгу. И – специально под нее заказал переплет, во как. Так что, берешь или как?

– Коль, у меня денег на такое чудо отродясь не...

– Зачем в деньги, я что, ханыга? Так бери, только уговор – матери ни-ни, ни полслова, – с этими словами мне под руку был подсунут левый оттопыренный карман, из которого действительно торчал книжный корешок.

Будто бы скрепляя сделку, рядом плюхнулся ком ноздреватого снега, забрызгав с ног до головы не только нас с Николаем, но и огромные фигурные кронштейны у входа. Так что во владение книгой я вступил относительно буднично и без должной торжественности.

Мосты, ветрище, стаканчик с кофе, Дворцовая, задумчивый ангел с заснеженными крыльями, и вот уже перед нами плафоны и ликторские связки на арке Главного штаба – стоит лишь отмахнуться от колючих назойливых снежинок и приподнять голову.

– Точно норм, если мы вдвоем? – канючил Коля своим дородным басом, топая справа от меня.

– А чего такого, там паркет вспучило – любая помощь сгодится. Согреешься, да и с гостинцами идем же, не нахлебниками…

– Ну ладно, а то я могу и не ходить.

– Да пришли уже.

Знакомая парадная с высокой деревянной дверью, недавно обновленный домофон, вызов – и сразу звучит «открыто».

– Ну вот, видишь, нас ждут…

Звонок в дверь, и сразу щелчок ключа. Заскрипела створка, мелькнула тонкая рука с браслетом на запястье, свет, просочившийся из открытой кухни, окрасил дверную планку в серое. Высунулась веселая мордочка Леры:

– Долго же ты шел, путешественник… – и девушка тут же осеклась, заметив огромный силуэт маячившего сзади Николеньки.

Раньше я не представлял, насколько быстро способно меняться человеческое лицо. И тем более сложно было представить, что Лера, наша отчаянно веселая, независимая Лера, будет тем, кто мне эту перемену продемонстрирует. Сперва это было глубочайшее разочарование – уголки губ опустились почти перпендикулярно. Затем гримаса жестокой внутренней боли, даже отчаянья. И все это буквально за доли секунды, верзила Колька даже ничего не заметил – с веселым квохтаньем протискиваясь в тепло. Но я, я был огорошен и стоял недвижимо. Молчала и хозяйка квартиры. Однако стоило мне лишь шевельнуть рукой, как момент оказался упущен – девушка пришла в себя, приняв фирменный бесшабашно веселый вид:

– Так значит путешественникИ, аж двое вас – долго вы добирались! Сейчас, сейчас загружу вас работой, заходите…

Показалось? Или сработали какие-то внутренние комплексы, ожидания? Отношения с Лерой у меня всегда были теплыми, может даже, особенными, но никогда не выходили за пределы дружеских. На правах друга она слушала мои истории о сложностях в личной жизни, хохотала над откровенными побасенками и, наравне с другими слушателями из нашего круга, подтрунивала надо мной или давала советы. Но чтобы что-то другое, личное, – на это никогда не было даже намека. Или это я не замечал, а на самом деле?…

Пока я сдирал с себя промокшее насквозь пальто и расправлял его на деревянной подставке для зонтиков, Лера и Николай уже перешли в гостиную и разбирали, кто чем займется. Девушка, как обычно, подсмеивалась над колькиной неуклюжестью, в коридоре был хорошо слышен ее хрустальный смех. Но теперь в этом смехе мне почудились мстительные нотки, неизвестные доселе. Верзила что-то извинительно бурчал, и снова лерин смех. Проходя через длинный коридор, краем глаза я заметил на кухне накрытый стол – белая скатерть с колышащимися оборками, две свечи, два прибора.

– Леш, чего застыл, ждем же! – выпорхнула из гостиной Лера, ослепительно мне улыбнулась и, повернувшись в направлении моего взгляда, тут же пояснила: – Жду очень важного для меня гостя, а кого – тебе не скажу! Марш помогать, лентяй!

Значит, все-таки показалось. В тот день мы осмотрели и даже разобрали небольшую часть паркета, но оказалось, масштабы бедствия очень сильно преувеличены. Паркетина, на которую капала вода, действительно набухла и потащила за собой прибитый сверху корявый советский плинтус, но всей работы там было в лучшем случае на час-полтора.

Лера извинялась за беспокойство, картинно каялась, прижимая руки ко лбу и воздевая взор, – в общем, дурачилась и была той самой Валерией, которую мы любим и знаем. Против ожидания, чай нам накрыли в гостиной, чуть ли не поверх снятых половиц, сославшись на таинство приготовления к приходу кого-то суперважного. В ответ мы согласно поржали, отпуская рискованные шуточки. Хозяйка хохотала громче всех и даже игриво шлепнула по спине – Колю. Смотреть на меня или говорить со мной Лера, похоже, все-таки избегала. Выпроводили нас вежливо, но быстро и решительно. Я попытался было задержаться и сказать пару слов, чтобы сгладить неловкую ситуацию и успокоить возникшую тревогу, но – «нет-нет-нет, скоро-скоро ко мне уже придут, а мне еще марафет наводить». На вызовы с мобильного в тот вечер она не отвечала, а на следующий день уже вела себя как всегда.

Вскоре на работе у меня возникла напряженная ситуация, пришлось спешно ездить в область и выше на северо-запад, в направлении Мурманска. Случай с половицами вылетел из головы, на мое возвращение Лера закатила грандиозную вечеринку с чтением Бродского (в чем она всегда была хороша) – так что все окончательно встало на свои места. Кроме, впрочем, прежних отношений, оба мы теперь избегали говорить друг с другом на личные темы и даже оставаться наедине. В шутках Леры, обращенных ко мне, я начал слышать несвойственную ей ранее горечь, они становились больше колкими, чем смешными. Иногда я даже замечал недоуменные взгляды товарищей.

Постепенно, понемногу я начал отходить от нашей дружеской компании. Закрутили перемены в жизни, появились сложности с работой. Сегодняшние именины стали редким поводом собраться вместе, всей тусовкой. И тут такое – останься после праздника, Лера просит. Ну, просит, значит, просит.

Звонок мобильного, общий веселый гам, Лера радостно подносит смартфон к уху, потом легонько хмурится, задумчиво прикусывает губу, бросает быстрый взгляд на меня и медленно кивает – своим мыслям, не мне. После чего, играя лицом и изгибаясь под льющуюся из колонки Бейонсе, медленно вытанцовывает из комнаты, не прекращая что-то объяснять невидимому собеседнику. У самого выхода ее стройное тело делает нижней частью особенно кокетливый зигзаг (под аплодисменты), и скрывается за дверью.

– Ффух… – подсевший справа Саня Мишлен восхищенно выдохнул, но, заметив мой вопросительный взгляд, тут же стушевался и принялся небрежно обмахиваться: – Душно чего-то, да? – На его пушистых щеках проступили отчетливые красные пятна.

– Не то слово, Сань, не то слово…

Бокалы еще звенели, но постепенно веселье шло на спад. Паше Сиротину рано утром нужно было на работу, а жил он далече. За ним увязалась и Мэри-Энн, сыгравшая в разговоре со мной то ли роль дуэньи, то ли субретки-сводницы. Встав с расписной подушки, Марина картинно склонила голову и чуть размашисто, в ритме уже другой мелодии, повторила путь именинницы. Она резко разворачивалась в талии, потом изгибалась, поджимая или расплескивая руки, как сытая пантера, – идеально попадая в ритм. У самой двери, не обращая внимания на рукоплескания, она развернулась лицом к нам, закрыла глаза, поклонилась, а потом, выискав глазами мое лицо, повторила свой угрожающий жест – двумя пальцами на свои глаза, а потом на меня. Мол буду за тобой смотреть. Хорошенькое дело, во что это я влип?

За ними потянулись и остальные, Стелла, прошуршала, как мышка, и материализовалась в прихожей уже полностью одетая, Веня Козелец, известный в поэтических кругах под псевдонимом Беньямин Беспалый, – прошагал широко, ровно и будто бы сияя лицом. Это означало, что он сильно подшофе и что одного его отпускать нежелательно. Поэтому с места тут же сорвался Женька-Сорока, пройдоха всегда имел звериное чутье на разного рода городские приключения.

– Валерия, тебе я здравицу пою, и памятник сей красоте воздвигну. Покуда буду жив и не загибну…

– Веня, красть тему и стихотворный размер у Пушкина недостойно твоего гения. Пошли одеваться, на холодке полегчает…

– …враги, Евгений, подло замышляют, пока закона око спит…

– Да-да, покуда в этом мире жив будет хоть один пиит, аминь. Это у тебя уже не Сан Сергеич, извини, а Ляпис-Трубецкой: служил Гаврила стихоплетом. Срочно на воздух!

Веня благодушно позволил себя упаковать в роскошный (и совершенно не по погоде) плащ. Ситуацию спасал километровый шарф, которым в неширокой прихожей пришлось орудовать в четыре руки. Стелла, ежась в короткой бурой шубе «из чебурашки», держала провисающие петли, а Женька с уханьем и гиканьем размахивал руками, отбиваясь от нетрезвых пояснений обматываемого. Остальные сгрудились рядом, собирались или хохотали в отдалении. Кто-то пытался «помогать с посудой», но был там же, в общем коридоре, замечен тиранически хозяйственной Лерой и теперь подвергался лютой словесной экзекуции.

В комнате остались только я и Саня Мишлен. Я – лениво цедя винный остаток в ожидании не самого приятного разговора, он – ерзая обеими ногами, ломая пальцы и поминутно бросая на меня странные взгляды. Было очевидно, мое присутствие мешает произойти чему-то важному. В другое время я не раздумывая поднял бы воображаемый цилиндр и укатил восвояси, но сейчас у меня перед глазами стоял танец Марины и ее наманикюренные черные ногти, направленные прямо на меня. Она определенно не была истеричкой, которой кажется всякое, да и врага в ее лице заводить совершенно не улыбалось, девушка она была жесткая. В мире красоты слабый не выживает – ее любимая фразочка.

– Гхм, Леш, а ты?... – не выдержал Саня. Сжатые губы, невинный светлый пушок на пунцовых щеках, тоже мне конспиратор, казанова…

– Я Леру жду, она попросила.

– Сама вот взяла и попросила?

– Ну, практически.

– А если, скажем, я тебе не поверю?

В другое время я бы отшутился, мол не веришь и бог с тобой, живи уродом, но сейчас, глядя на то, как взрослый, сильный и по-настоящему добрый человек краснеет, как школьник, и готов к каким-то экстремальным действиям, у меня на душе заскребли кошки:

– Саша, очнись, это же я, Алексей, твой друг и приятель…

– Прости, дело не в тебе, а в… наваждение какое-то, который день сам не свой, – Мишлен отвел глаза.

– А может… – начал я, но Саня вскочил с места и на негнущихся ногах направился в коридор, где еще продолжалось общее одевание, смешки и поздравительный гам. Встав у двери, Саня прочистил горло и во всеуслышанье нарочито небрежно произнес:

– Лера, тут Алексей тебя дожидается, говорит, ты просила задержаться.

Эффекта от сказанного воочию я не увидел – обзор заслоняла взъерошенная санина спина, но мог легко об этом догадаться по изменившемуся тону Леры. Только что она весело щебетала, флиртуя со всеми парнями сразу, но тут голос ее похолодел, будто рядом материализовался айсберг. Девушка ответила ровным тоном, взвешивая и отчеканивая каждое слово:

– Все правильно, просила. Я хотела, чтобы Леша подтянул студентку. По Гончарову, для спецсеминара. Подтянешь, Леш? Ты же рыцарь, не оставишь девушку в беде?

Прозвучало это ядовито, но отказывать было неловко, все знали, что по субботам я не работаю. Я кивнул, забыв о том, что сижу в комнате, видимый только Мишленом, который развернулся лицом ко мне и ловил каждое слово.

– Она будет завтра в «Две-калеки», в четырнадцать ноль-ноль плюс-минус пятнадцать минут. Сразу узнаешь, ее сложно с кем-то перепутать.

Санина спина расслабилась, то ли облегченно, то ли обреченно. «Две-коллеги» или «Две-калеки» означало здание Двенадцати коллегий, главный вход. Почему бы и нет, все равно придется болтаться в том районе – поставщик прислал чертежи и описания на рабочую квартиру, которая располагалась где-то относительно недалеко от Двенадцати коллегий на Ваське, Васильевском острове.

– Да, конечно. Подойду ко времени, если что на связи, – в облегчении, что не придется ни с кем объясняться, я встал и влился в группу прощающихся. Пока шнуровал ботинки и искал в общей куче пальто, пару раз встретился глазами с Лерой, но она то обнималась на прощанье, то о чем-то весело чирикала. Лишь один раз я поймал на себе ее взгляд, но он был отстраненным. Устала, наверное, ничего, отдохнет, когда все разойдутся. Нескладная санина фигура, впрочем, по-прежнему маячила в гостиной, но тут уж они без меня как-нибудь разберутся.

– Лера, поздравляю в очередной раз, тоже пойду, мне на Петроградку…

Хотел быстро чмокнуть, но она неловко повернулась, так что поцелуй пришелся в торчащий локон.

– Спасибо, Леша, и что поможешь, спасибо, правда.

На миг проглянула прежняя Лера-Валерия, озорная насмешница и хороший друг, но только на миг – тут же сменившись холодной блондинкой с колючими глазами:

– До свидания, рыцарь, мельницы ждут тебя.

Я открыл дверь и вышел в темноту. Вслед за мной вывалились и остальные. Холодная и плохо освещенная площадка тут же наполнилась веселым шиканьем и осветилась экранами извлеченных мобильников.

– Скажи мне, гордый ры-ыыцарь, куда ты держишь путь? Ведь правды не доби-ииться, а смерть не обма-аануть…

– Беньямин, закройте, пожалуйста, пасть, будьте так любезны. Иначе вы слюнявой губой зацепите огражденье.

– Огради-ии тебя судьба…

Ступенька, потом другая – тень, отбрасываемая одинокой лампочкой, жидкой решеткой стекала по ногам. Тренькнуло сообщение, и я остановился, прижавшись к перилам. Махнул проходящим, другой рукой доставая телефон.

– Прощайте, Алексей, вы были мне как бра-аат. Былых забава дней, теперь уж я жена-ааат…

– Веня, никто на тебе не женится, если мы не спустимся. Пока, Леха.

– Пока, Жек. Пока, Кристина, Паша.

Проходящие салютовали мне в ответ. Шум опускался все ниже, пока не запикал выходной сигнал домофона и не стукнула дверь металлом о металл. Телефон соизволил покинуть карман пальто: «Ожидаются экстремальные осадки, мокрый снег с дождем, атмосферное давление…» Госссподи, а я-то подумал…

Еще один пролет, на каждой вертикали перил эмблема – лавровый венок и молнии на щите, ух ты, сколько поднимался, а никогда не замечал, бывает же! На следующем пролете лампочка мигнула и погасла совсем, так что ступаю наугад, ощупывая дорогу носком ботинка.

С Лерой в итоге неплохо сложилось, могло получиться куда хуже. Шло к тому, чтобы я окончательно разругался со всей компанией – Лера была ее неотъемлемой частью, душой, не только площадкой для встреч в центре. Я уже предвкушал смущенные глаза в сторону и извинения, мол, старичок, ты же все понимаешь, да? Или фальшивые похлопывания по плечу – ну, конечно же, мы друзья! Встречи в кафе украдкой, например, с той же Маринкой. Хотя, может, ну ее, гордость, позвонить, извиниться за что-нибудь, сослаться на занятость, толстокожесть или мужскую слепоту. А потом уже потихоньку жит своей жизнью, без разбитых сердец и этого всякого…

Телефон, включившись, осветил подоконник и сидящую на нем фигуру, черную на фоне яркого окна.

– Ох ты ж! – вырвалось. Телефон чуть не улетел за перила – во влажную пустоту проема. Cвет экрана выхватил из мрака силуэт и хорошо узнаваемую подростковую униформу: черные штаны-пирамиды унисайз, бесформенное худи оверсайз и аппликацию на груди. Еще он выхватил полные губы, мягкий овал лица и белую челку, торчащую из-под капюшона и прикрывающую глаза. И вечные наушники, ну кто бы сомневался!

Девушка сидела на подоконнике с ногами, откинув голову и уперевшись спиной в простенок. За вспотевшим стеклом двигались огни, шумели машины, горел неоновый крестик аптечного пункта, шелестел мокрый снег. Пережитый испуг (или употребленный алкоголь?) все еще давал о себе знать – я шумно сглотнул, а рот сам собой произнес, как бы подводя резюме:

– Ночь, улица, фонарь, аптека.

Силуэт двинулся, прошелестел. В руках материализовались небольшой блокнот и ручка. Чирк-чирк-чирк, и вот я уже читаю освещенные холодным светом экрана каракули, колышащиеся в такт дыхания:

«Отличный подкат. Долго сочинял?»

– Я так обычно не делаю, извините, – в кои-то веки мне действительно было стыдно за себя. Снова шур-шур, чирк-чирк:

«А дальше первых строк слабо?»

– Гхм, не знаю, ну разве что специально для вас…

Ночь, улица, фонарь, аптека –

Дней суетных пустая мгла.

Ищу, как встретить человека

И осушить его до дна.

И ожиданье как отрава,

И дерзновенье как алтарь.

К ним исключительной оправой –

Аптека, улица, фонарь.

«У Блока лучше. Вы случайно не Алексей?»

– Алексе-ей…

– Я Унтти, можно Уна, – неожиданно вслух прозвучал голос девушки – глубокий, выразительный, с внутренней струной. Было непонятно, заплачет она сейчас или рассмеется. Но зачем она тогда писала в блокнот, может, глухонемая? Но как она тогда разговаривает, слышит? Бред какой-то…

– Мы с вами завтра встречаемся, в Двенадцати коллегий, по поводу Гончарова.

– Гончаро-ва…

– Да, Ивана Александровича.

– Да-да! Конечно, я помню.

Наверху раздался стук – открылась дверь, прямоугольник света отразился от неровной притолоки. Раздался резкий голос Леры, потом бормотанье, а потом – вниз скачками понеслось впечатлительное, размахивающее на ходу руками двухметровое тело. Я рефлекторно придвинулся к окну, мимо тут же прокатилась компактная снежная лавина. Саня притормозил лишь на мгновение, диким невидящим взглядом посмотрел на меня и девушку, чуть помедлил и снова двинулся вниз.

– Простите, мне нужно эээ… Завтра увидимся! – сорвался я вслед за Саньком.

Ступенька за ступенькой, через одну, цепляясь рукой за перила… шею сломает же, король драмы, Ромео, блин!

– Саня, Сань, да подожди ты! – пиканье внизу, черт! Каблук съехал по бетонному краю, ногу бросило вперед и вбок. Рука, вцепившаяся в перилах, приняла на себя основной импульс – тело развернуло влево, нога неестественно повернулась, но удержалась. Отделался вывихом, повезло. Постоял, прислушиваясь к ощущениям, потом спустился, стараясь не напрягать пострадавшую конечность. Высоко наверху открылась и закрылась дверь. Кнопка слева от двери, писк домофона – на крыльце, естественно, никого, только налево спешно удалялись длинные санины шаги. Еще могу успеть! Я рванул вслед.

Прогноз погоды не подвел, снег валил целыми комьями. Справа и слева шептало и по-живому шебуршилось – это снег падал в воду. Стоило выйти из-под арки, как я моментально превратился в снежную мумию. Невский, к счастью, не спал – проспект мигал и светился, как рождественская елка. Машин было немало, даром что уже перевалило за час ночи, отовсюду раздавалось редкое бибиканье и влажный шорох шин. Снежная пелена закрывала обзор не хуже мыльной пены.

Я спрыгнул на «зебру» и уже поднял было руку, чтобы протереть лоб, как нога внезапно подвернулась и я, крикнув от боли, оказался сидящим прямо на дороге. Завизжали шины, а фары, как в замедленной съемке, начали приближаться к глазам – я уже видел эмблему бегущего коня на решетке радиатора, именно она сейчас расплющит лоб и расплескает содержимое по мостовой. «Хорошо, что снега много, смоют кровь и порядок» –промелькнуло в голове.

– Эй, ты живой, так твою растак?! – дюжий водила тряс меня за плечо, другой рукой нежно, как ребенку, стирая снег, полностью залепивший обзор. – Дай хоть лицо твое увидеть, Раскольников гребаный!

– Почему Раскольников? – я принялся медленно выпрямлять ноги.

– Потому что убивец, – отрезал он, помогая мне встать.

Все казалось нереальным. Я опирался о капот неизвестной спортивной машины с низкой посадкой и плавными обводами. Полностью укрытая снегом, она была, тем не менее, очень красивой, пожалуй даже, самой красивой из всех, что я когда-либо видел. Бьющий в глаза свет фонарей отражался от снега на крыше, казалось, она вся в огне, огонь дрожит в каждой капле на стекле или капоте. Между тем остановилось еще несколько автомобилей, начали собираться люди. Водитель занервничал:

– Может, давай подброшу куда? Адрес-то свой помнишь?

Я назвал. Он обрадовался:

– Ну вот, а ты говоришь! Голова, значитца, в порядке. И ведь почти по пути.

Садясь внутрь, я бережно занес пострадавшую конечность, но она, против ожидания, вела себя отлично. Оба долго молчали, водитель – не зная, как себя вести со стукнутым на голову, а я – просто потому что. Фонари мелькали перед глазами, светофоры сливались в цветные пятна на мокром стекле, в голове цыкало, будто капает в пустое ведро. Резкий поворот, и маленькая фигурка-башкотряс на приборной панели поехала вправо. Я дернулся, чтобы поймать, но башкотряс, зацепившись за неровность, устоял, только быстро-быстро затряслась, укоризненно глядя на меня, голова льва. Слева стояли еще три таких же, с пушистыми метелками на концах хвостов.

– Классные, да? – с облегчением нарушил молчание водитель. – Меня, кстати, Леха зовут…

Я проводил машину тезки глазами, дождался, пока очерченный светом фар заснеженный силуэт не исчезнет за поворотом, оставив красный отсвет на маленьких ажурных колоннах у входа в Скорбященскую часовню. Но вот и отсвет потух. Четыре льва, мой Грибоедовский Тетраморф, мда… В игре с сохранением это была бы минус одна жизнь.

Поднимался я по лестнице осторожно, однако нога не преподнесла ни одного сюрприза. Будто бы и не было –треклятой лестницы, скольжения с поребрика в заснеженное хлябь дороги, ни эмблемы со скачущим конем, несущейся прямо в голову.

* * *

Встретились мы с Уной легко, я действительно без лишних сложностей, еще только подходя к Менделеевской линии, выхватил глазами ее мешковатое облачение. Надо ей отдать должное – девушка старалась, что называется, затеряться в толпе, однако даже среди самобытных студиозусов Уна выглядела инородно. Я поздоровался, она посмотрела на меня снизу вверх, молча кивнула и улыбнулась, слегка растянув уголки губ.

Хорошему впечатлению сильно мешали глаза. Смущала не форма (немного миндалевидная) и не размеры, а цвет – они были слишком светлыми, почти белыми. Смотреть ей в лицо порой было почти неприятно, будто играешь в гляделки с огромной птицей или кем похуже из царства обитателей глубин. Девушка сама, видимо, это понимала, потому что все время прикрывала глаза, пряча за длинную челку.

Вообще, если убрать старания походить на клишированного тинэйджера, приверженца неведомой антикультуры, Уна могла бы считаться привлекательной. Довольно короткие белые волосы, находящиеся в перманентном художественном беспорядке, полные губы без признаков постороннего вмешательства, небольшой аккуратный носик. Скулы не сильно выделялись, так что овал лица был мягким, приятным.