Читать онлайн "Эпиктет, который не прошел мимо"

Я сижу на обочине и смотрю, как я иду мимо.

Это странное чувство — видеть себя со стороны. Вон там, внизу, по пыльной дороге, вьющейся между скал, шагает человек в сером плаще. Спина прямая, шаг ровный, меч за спиной мотается в такт шагам. Лица не разобрать — далеко. Но я знаю, что это я. Потому что внутри меня пусто, а снаружи — жарко, и песок скрипит на зубах, хотя я сижу здесь уже час и песка в рот не набирал.

— Долго ты будешь там идти? — спрашиваю я у себя.

Тот, внизу, не слышит. Идет себе. Упрямый как осел.

— Эпиктет, — говорю я себе, — ты бы хоть остановился. Подумал.

Но Эпиктет — это не я. Эпиктет — это тот, который идет. А я — это тот, который сидит. Или наоборот. Я в нас путаюсь.

Справа от меня, на таком же камне, сидит лысый мужик в рваном хитоне. Глаза у него добрые, как у собаки, которая уже старая и никого не кусает, только смотрит.

— Ты Эпиктет? — спрашивает он.

— Был когда-то, — отвечаю. — Теперь не знаю.

— А я — Эпиктет, — говорит он. — Тот самый. Из Фригии. Хромой. Раб. Учитель.

Я смотрю на его ноги. Ноги целые.

— Ты же хромым был, — говорю.

— А ты думаешь, хромота — это ноги? — он улыбается. — Хромота — это здесь.

И тычет пальцем себе в грудь, туда, где сердце.

Внизу тот, первый, все идет. Уже почти скрылся за поворотом.

— Догонять будешь? — спрашивает Эпиктет-настоящий.

— А смысл? — отвечаю. — Он же я. Я — он. Куда он от меня денется?

— Ты не знаешь? — Эпиктет поднимает бровь. — Ты правда не знаешь, куда идешь?

— На перевал. В аббатство. Там маг какой-то... Гайвад. Время останавливает. Людей в статуи превращает.

— А-а-а, — тянет Эпиктет. — Гайвад. Знаю. Мы с ним спорили. Он говорит: «В слове истина». А я говорю: «В деле истина». Он меня и выгнал. Сказал: «Иди, хромой, не мешай вещать».

— И ты ушел?

— А что мне оставалось? — пожимает плечами Эпиктет. — Я же раб. Привык уходить, когда приказывают. Свобода — она внутри. Снаружи — только цепи, которые мы сами выбираем.

Он протягивает руку, и в руке у него появляется яблоко. Зеленое, кислое на вид. Откусывает. Хрустит.

— Будешь? — предлагает.

— У меня своих нет, — говорю.

— А ты возьми. Вон, за пазухой посмотри.

Я лезу за пазуху. Там действительно лежит яблоко, красное как кровь. Я кусаю. Сладкое.

— Как это? — спрашиваю.

— А так, — говорит Эпиктет. — Мир — он такой. Хочешь — зеленое, хочешь — красное. Хочешь — сиди здесь, хочешь — иди там. Главное — не забывать, что ты есть.

— А если забуду?

— Тогда ты — Гайвад, — вздыхает Эпиктет. — Тогда ты начинаешь думать, что ты — пуп земли. Что все должны слушать тебя. А на самом деле ты просто сдутый пузырь на болоте.

Мой собеседник исчезает. Не тает, не растворяется — просто моргает и нет его. Остается только яблочный огрызок на камне. Я беру его в руку, и огрызок превращается в флягу с водой.

Пью. Вода горчит полынью.

Надо идти. Тот, первый, уже давно за поворотом. Но я — это он. Куда он от меня денется?

Я встаю и иду вниз, в таверну.

2.

Таверна называется «Усталый гиспал». Гиспал — это такой зверь, который водится в этих краях. Похож на барсука, но с рогами. И усталый, потому что вечно роет норы и никак не выроет.

Захожу внутрь. Там пахнет потом, кислым пивом и вечностью. Вечность здесь — что-то вроде налета на стенах, такого серого, липкого. Если соскрести — под ней окажется другой слой, а под ним — еще. И так до бесконечности.

За столами сидят люди. Я знаю, что они люди, потому что у них есть руки и ноги, но на самом деле они — тени. Тени себя самих, которые забыли, что когда-то были людьми.

— Чего изволите? — спрашивает трактирщик.

Он стоит за стойкой и протирает кружку. Кружка чистая, но он трет ее уже тысячу лет, потому что если перестанет, что-то случится. Может, мир рухнет. Может, он сам исчезнет.

— Пива, — говорю я.

— Пиво есть. — Он наливает. Пена поднимается, пузырится, лопается. В каждом пузырьке — чья-то жизнь. Я вижу там лица. Мелькают и пропадают.

Я пью. У пива горьковатый привкус времени.

— Ты на перевал? — спрашивает вдруг трактирщик.

Я поднимаю глаза. Он смотрит на меня, смотрит на рукоять меча, что торчит из-за моего плеча, и взгляд у него не как у тени. Взгляд как у человека, который все еще помнит, что он есть.

— Откуда знаешь?

— Все, кто с мечом и с такими глазами, идут на перевал. — Он ставит кружку на стойку. Кружка не падает, хотя стойка кривая. — К Гайваду.

— Значит, и я к Гайваду.

— Не ходи.

Это говорит не трактирщик. Это говорит стена. Из стены выступает лицо. Женское. Молодое когда-то, теперь — стертое, как старая монета.

— Не ходи к нему, — повторяет лицо. — Он забирает голоса. Я была певицей. Теперь я — стена.

— Как ты стала стеной? — спрашиваю я.

— Слушала слишком долго, — шепчет лицо. — Он говорил, говорил, говорил... А я слушала. И однажды поняла, что не могу больше петь. А потом — что не могу двигаться. А потом — что я уже не я. Я просто... слух. Ухо. Которое слушает вечно.

Лицо затекает обратно в стену. Остается только штукатурка, и если приглядеться, в ней действительно можно разглядеть очертания уха. Большого, человеческого уха.

— Видишь? — Трактирщик кивает на стену. — Это еще легкий случай. Другие вообще без следа исчезают.

— А ты? — спрашиваю. — Ты почему еще здесь?

Он смотрит на свою кружку. Кружка в его руках превращается в череп, потом снова в кружку.

— Я глухой, — говорит он. — С рождения. Меня его слова не берут. Я просто вижу, как шевелятся губы. А что он говорит — не слышу. Поэтому я свободен.

— Свободен сидеть в этой таверне и тереть кружку?

— А ты думаешь, свобода — это когда можно уйти? — усмехается трактирщик. — Свобода — это когда можешь остаться и не сойти с ума.

За соседним столом кто-то смеется. Я поворачиваюсь. Там сидит компания: трое мужчин и одна женщина. Они пьют, разговаривают, жестикулируют. Но у них нет лиц. Совсем. Все гладкое, как у кукол.

— Это кто? — спрашиваю.

— А, эти, — машет рукой трактирщик. — Местные. Они давно уже лица потеряли. Зачем им лица? Чтобы эмоции выражать? А эмоций нет. Гайвад забрал.

— Так они тоже слушали?

— Они родились уже такими. Их родители слушали. А дети родятся без лиц. И без голосов. И без душ, наверное. Я не знаю. Я не философ.

Один из безликих поворачивается ко мне. Гладкое место там, где должен быть рот, вдруг продавливается, образуя дыру. Из дыры выходит голос. Скрипучий как несмазанное тележное колесо:

— Ты туда идешь? К нему?

— Иду.

— Передай ему... — Дыра шевелится, пытаясь сложиться в слова. — Передай... что мы... мы...

Он не договаривает. Лицо снова становится гладким. Компания безликих встает и уходит к выходу. Идут они как обычные люди, но когда проходят мимо меня, я чувствую холод. Не тот холод, который от смерти, а тот, который от пустоты. Когда внутри ничего нет.

— Уходят, — говорит трактирщик. — Каждую ночь уходят. Слушать его. А утром возвращаются. И так каждый день.

— А ты почему их пускаешь?

— А как я не пущу? — он пожимает плечами. — Они же не стучат. Они просто проходят сквозь стены. Они уже наполовину там.

Я допиваю пиво. На дне кружки лежит монета. Я ее туда не бросал. На монете выбито лицо. Похоже на меня. Или на Гайвада. Или на всех сразу.

— Сколько? — спрашиваю.

— Нисколько, — отвечает трактирщик. — Ты первый, кто зашел с той стороны дороги за полгода. И первый, у кого есть лицо. Иди. И если сможешь — сделай что-нибудь. А если не сможешь — хотя бы не становись стеной.

Я киваю и выхожу.

На пороге оборачиваюсь. Таверна пуста. Ни трактирщика, ни безликих, ни стен с ушами. Только пыль и ветер.

— Гиспал, — говорю я. — Усталый зверь, который роет нору и не может вырыть.

Где-то в кустах фыркает зверь. Может, это он. Может, нет.

3.

Дорога вверх вьется как змея, которой наступили на хвост. Камни под ногами шевелятся. Я смотрю вниз — это не камни, это черепа. Чьи-то, давно забытые. Они открывают рты, но звука нет.

— Тише, — говорю я им. — Я иду.

Черепа замолкают. Только смотрят пустыми глазницами мне вслед. В глазницах копится тьма, и из тьмы выглядывают звезды. Днем. Странно.

Я поднимаюсь выше. Ветер дует с перевала. В ветре — голоса. Тысячи голосов, которые шепчут одно и то же:

— Слушай... слушай... слушай...

Я зажимаю уши, но голоса лезут в голову через кожу, через глаза, через поры.

— Слушай Гайвада... он знает... он скажет... слушай...

— Заткнитесь, — говорю я. — Эпиктет учил: «Если тебе говорят, что ты должен слушать — беги. Потому что тот, кто требует внимания, хочет не научить, а поработить».

Голоса затихают. Ненадолго. Потом начинают снова, но тише. Обиженно так.

Впереди — ворота аббатства. Они открыты.

4.

В аббатстве тихо. Не той тишиной, которая бывает в пустом доме, а той, которая бывает во рту, когда вырвали все зубы. Тишина-рана. Тишина-кровь.

Я — тот, который шел по дороге, — стою во дворе. Вокруг меня застывшие люди. Воины с мечами. Путники с открытыми ртами. Женщина с ребенком. Ребенок замер в крике, и этот крик не слышен, но я знаю, что он есть. Он просто ждет своего времени.

Гайвад сидит на троне из алтарных досок. Глаза у него горят, но это не огонь жизни. Это огонь лампы, в которой кончилось масло. Скоро погаснет, но пока еще светит.

— Ты пришел, — говорит он. Голос у него скрипучий как несмазанная дверь.

— Я проходил мимо, — отвечаю.

— Мимо не бывает. Есть только здесь. Или нигде.

Он встает с трона и идет ко мне. Под ногами у него не гравий, а чьи-то лица. Я присматриваюсь — да, лица. Тех, кто слушал его слишком долго. Они стали полом.

— Смотри, — говорит Гайвад, обводя рукой двор. — Идеальный мир. Никто не движется. Никто не ошибается. Никто не страдает.

— Никто не живет, — отвечаю.

— А что есть жизнь? — Гайвад подходит почти вплотную. От него пахнет ладаном и мертвечиной. — Движение? Суета? Боль? Ты называешь это жизнью? Я называю это агонией.

— В таверне внизу, — говорю я, — сидят люди без лиц. Они твои?

— Мои, — кивает Гайвад. — Красиво, правда? Чистые листы. Я могу написать на них всё, что захочу.

— Ты ничего не можешь, — отвечаю. — Потому что они пустые. На пустом нельзя написать. Можно только оставить след. А след — это не слово. След — это пустота, которая помнит, что была пустотой.

Гайвад морщит лоб. Ему трудно думать. Он отвык.

— Аристотель, — говорю я, — учил, что...

— Заткнись! — рявкает Гайвад. У него меняется лицо. Теперь это не маг, это огромная черная птица с человеческими глазами. — Ты и твои древние! Вы думали, что мыслите. А вы просто переставляли слова как камешки!

— А ты? — спрашиваю. — Ты что делаешь?

— Я? — Птица-Гайвад склоняет голову набок. — Я создаю тишину. Абсолютную. Вечную. В которой нет ни мыслей, ни слов, ни... ничего.

— В которой нет тебя, — говорю.

Птица замирает.

— Что?

— Если нет мыслей — нет и тебя, кто мыслит. Если нет слов — нет и тебя, кто говорит. Ты исчезнешь первым, Гайвад. Ты это понял?

Птица клюет воздух. Раз. Два. Потом начинает таять. Но не до конца. Остается человек. Уставший, лысый, с мешками под глазами.

— Я знаю, — шепчет он. — Я поэтому и творю это всё. Чтобы исчезнуть. Но не одному. Чтобы вместе со мной исчезло всё. Понимаешь? Чтобы не было стыдно.

Он плачет. Слезы у него черные как смола. Падают на лица под ногами, и лица начинают шевелиться. Оживать.

— Не надо, — говорю я. — Хватит.

— А ты меня останови? — Гайвад смеется сквозь слезы. — Ты же воин. У тебя меч. Убей меня. И всё кончится.

Я достаю меч. Он тяжелый, как будто сделан не из металла, а из всей моей жизни. Из всех убитых, из всех спасенных, из всех дорог, по которым я прошел и пройду.

— Марк Аврелий, — говорю я, замахиваясь. — «Трать свои силы только на то, что зависит от тебя».

— А зависит от тебя моя смерть? — шепчет Гайвад.

— Нет, — отвечаю. — твоя смерть зависит от тебя.

И втыкаю меч не в него, а в землю. В лица под ногами.

Земля вздрагивает. Лица открывают рты и кричат. Все сразу. Крик такой силы, что стены аббатства начинают сыпаться. Гайвад падает на колени, закрывая уши руками. Из ушей у него течет кровь.

— Ты... ты что наделал? — кричит он.

— Вернул им голоса, — отвечаю. — Эпиктет говорил: «Если тебя оскорбили — промолчи. Если тебя убили — промолчи. Если ты раб — промолчи. Но если ты человек — кричи, когда можешь».

Люди вокруг оживают. Они падают, хватаются за головы, плачут, смеются, ругаются. Женщина с ребенком — ребенок наконец-то кричит, и это самый прекрасный звук, который я слышал за последние десять лет.

Гайвад съеживается, становится маленьким, как зародыш, и исчезает. Просто тает в воздухе. Наверное, ушел в свою тишину. Насовсем.

5.

Я сижу на камне у входа в аббатство. Рядом со мной сидит тот, первый я, который смотрел на дорогу сверху. Мы теперь рядом. Два Эпиктета.

— Ну что? — спрашивает он. — Доволен?

— Не знаю, — отвечаю. — А ты?

— Я — нет. Я вообще никогда не доволен. На то я и Эпиктет.

Мимо идет женщина с ребенком. Ребенок орет во всю глотку. Женщина улыбается сквозь слезы.

— Спасибо тебе, — говорит она, проходя мимо.

— Не за что, — отвечаю.

— А ты? — спрашивает она у второго меня. — Ты тоже спасал?

— Я смотрел, — говорит он. — Это тоже работа.

Женщина кивает, будто понимает, и уходит.

На небе сходится солнце с луной. Они сталкиваются, рассыпаются искрами, потом снова становятся собой. Время пошло вразнос.

— Пора, — говорю я второму себе.

— Куда?

— Дальше. Есть еще города. Еще маги. Еще те, кто хочет остановить мир.

— А ты не хочешь? — спрашивает он.

— Иногда хочу, — признаюсь. — Иногда так хочется лечь и не вставать. Чтобы тихо. Чтобы ничего не болело.

— А что останавливает?

Я думаю. Долго думаю. Потом вспоминаю:

— Эпиктет. Не я, а тот, настоящий. Он сказал: «Смерть — не страшна. Страшен страх смерти. Но страшнее всего — желание смерти, когда ты еще жив».

Второй я кивает.

— Тогда иди, — говорит он. — А я здесь посижу еще. Посмотрю, как мир приходит в себя.

Я встаю, поправляю меч и иду вниз по дороге. Навстречу восходу. Навстречу закату. Навстречу всему сразу.

Сзади доносится голос второго меня:

— Эй! А как тебя зовут?

— Эпиктет! — кричу я не оборачиваясь.

— А меня? — кричит он.

— Тоже Эпиктет! — кричу я. — Все мы Эпиктеты. До встречи!

И захожу за поворот.

6.

На обочине дороги сидит лысый мужик в рваном хитоне. Ест яблоко. Зеленое.

Мимо, по пыльной дороге, идет человек в сером плаще. Спина прямая, шаг ровный, меч за спиной мотается в такт шагам.

— Эй, — говорит лысый. — Ты куда?

— На перевал, — отвечает человек, не останавливаясь. — Там маг какой-то. Гайвад. Время останавливает.

— А-а-а, Гайвад, — тянет лысый. — Знаю. Мы с ним спорили.

Человек останавливается. Поворачивается.

— И кто победил?

Лысый жует яблоко. Смотрит в небо, где солнце только что разошлось с луной и теперь они мирятся, обмениваясь светом.

— А никто, — говорит он. — Истина — она не в победе. Она в том, чтобы идти. Даже если знаешь, что дойдешь не туда.

Человек с мечом кивает. Идет дальше.

Лысый смотрит ему вслед, доедает яблоко и выбрасывает огрызок в пыль.

Из пыли вырастает дерево. Сразу большое, с яблоками. Красными и зелеными вперемешку.

— Эпиктет, — говорит дерево человеческим голосом. — Ну ты даешь.

— А что я? — пожимает плечами лысый. — Я ничего. Я просто сижу.

— Сиди, — говорит дерево. — Сиди, философ. Миру нужны свидетели.

Внизу, у подножия холма, из таверны «Усталый гиспал» выходят люди без лиц. Они идут к перевалу. Они идут слушать Гайвада. Но Гайвада больше нет. И когда они дойдут — им придется искать новые лица.

Где-то фыркает зверь. Усталый, с рогами. Роет нору и никак не выроет.

А лысый сидит на камне и смотрит на дорогу.

Ждет, когда тот, с мечом, вернется.

Или не вернется.

Или пройдет мимо.

Или останется навсегда.

Какая разница?

Главное — не забывать, что ты есть.