Читать онлайн "Ржавый неон ( часть 1 )"

Дождь в Лидсе пахнет дешевым дизелем и мокрой шерстью. Вода заливала воротник куртки Мартина, просачивалась сквозь старые швы и стекала по спине холодными каплями. Он стоял у входа в паб «The Pack Horse», прижимая к груди полиэтиленовый пакет с тремя пачками самых дешевых сосисок и черствым тостовым хлебом. Это был весь их бюджет на три дня вперед.

Мартин выдохнул пар, поправил сползающие на переносицу очки и толкнул тяжелую дубовую дверь.

Внутри пахло пережаренным луком, разлитым элем и табачным дымом, который въелся в деревянные панели еще до запрета на курение. В углу, под тусклым светом желтой лампы, сидели трое.

Брэд сжимал в руке стакан с мутным пивом. Его пальцы, испачканные в гитарной канифоли, мелко дрожали. На бледной щеке под левым глазом желтел недельный синяк — след прошлой субботы, когда он решил объяснить трем строителям в круглосуточном магазине, почему они не правы. Рядом с ним сидел Уинстон. Он листал потрепанную книгу по макроэкономике, методично подчеркивая строчки тонким механическим карандашом. Майки крутил в руке барабанную палочку, заставляя ее летать между пальцами с такой скоростью, что она казалась серым пятном.

— Мы опаздываем на автобус, — сказал Мартин вместо приветствия. Он сел на край липкого стула. — Если не уйдем через пять минут, придется идти пешком до Хайд-Парка. Под дождем.

— Уинстон не допил свой дорогущий латте, — процедил Брэд. Он не смотрел на Мартина. Его взгляд был прикован к экрану выключенного телевизора над баром. — Наш гений не может ходить пешком, у него туфли из эко-кожи промокнут.

Уинстон даже не поднял глаз от страницы. Его идеальная прямая спина и чистая, отглаженная рубашка выглядели дико в этом подвале.

— Моя обувь стоит тридцать фунтов, Брэд. И я купил ее в секонд-хенде, — ответил Уинстон сухим, ровным тоном. — В отличие от тебя, я умею считать деньги. И я не трачу последние фунты из общей кассы на дешевый сидр, чтобы потом блевать за сценой.

Брэд резко выпрямился. Стакан стукнул о стол, пара капель пива выплеснулась на тетрадь Уинстона.

— Повтори, — тихо сказал Брэд. Его челюсть сжалась так, что на скулах заходили желваки.

— Чуваки, остыньте, ну вы чего? — Майки мгновенно перехватил палочку и положил ладонь на плечо Брэда. — Спокойно, бро. Ноу драма. Нам еще сегодня аппарат тащить на третий этаж. Сберегите силы для шоу, а? Девчонки из колледжа искусств обещали прийти, надо быть огурчиками.

Майки улыбнулся своей фирменной широкой улыбкой, от которой у девчонок в кампусе обычно подкашивались ноги. Но сейчас его глаза оставались уставшими. Под ними лежали темные круги — Майки работал в ночную смену в круглосуточном печатном салоне, чтобы платить за аренду их общей сырой подвальной комнаты.

Брэд скинул руку Майки, но промолчал. Он потянулся к карману куртки, вытащил оттуда помятую сигарету и уставился на нее, вспомнив, что внутри курить нельзя.

Мартин смотрел на них троих, и внутри у него все сжималось. Gelestial Garden. Группа, которую он собирал по объявлению в университетских коридорах, группа, ради которой он бросил юридический факультет, разругавшись с отцом до хрипоты и полнейшего прекращения финансирования. Сейчас они были похожи на бродячих собак, которые делят одну кость.

— Репетиция в силе? — спросил Мартин, заглядывая в лицо Брэду. — Нам нужно прогнать финальную часть «Ржавчины». Ты вчера сбился на третьем переходе.

— Я не сбился, — огрызнулся Брэд, резко поднимаясь со стула. Его старая джинсовка, покрытая нашивками панк-групп, пахла сыростью и дешевым одеколоном. — Я добавил грязи. Твои песни слишком прилизанные, Мартин. Мы звучим как бойз-бенд для тринадцатилетних девочек. Пошли уже. Ловить тут нечего.

Он зашагал к выходу, даже не застегнув куртку.

Они шли по Кирксталл-роуд. Дождь усилился, превратившись в плотную серую стену. Вода хлюпала в дырявых кедах Мартина. Он нес пакет с едой, бережно пряча его под полой старого пальто, купленного на благотворительной ярмарке за четыре фунта.

Уинстон шел чуть впереди, закрывшись огромным черным зонтом, который он никогда не забывал дома. Майки прыгал по лужам, что-то напевая под нос и пытаясь развеселить Брэда, но тот шел, засунув руки глубоко в карманы, и пинал каждый подворачивающийся под ноги камешек.

Их жилье находилось в подвале старого кирпичного дома викторианской эпохи. Из окон, расположенных на уровне тротуара, можно было видеть только грязные колеса проезжающих машин и ноги прохожих. Внутри пахло плесенью, старыми коврами и дешевым стиральным порошком.

Мартин прошел на крошечную кухню, где едва помещались плита на две конфорки и старый холодильник, который постоянно издавал звуки, похожие на предсмертные вздохи. Он вывалил сосиски на липкий стол.

— Это все? — Уинстон встал в дверном проеме, скрестив руки на груди. Его высокий рост делал потолок кухни еще ниже. — Мартин, мы сдавали по десять фунтов каждый. Где остальные деньги?

Мартин замер, не поворачиваясь. Его пальцы судорожно сжали целлофановый пакет.

— Хозяин поднял плату за электричество, — тихо сказал Мартин. — Из-за обогревателя. Если бы я не отдал ему остаток, он бы отключил щиток еще утром. На чем бы мы репетировали?

Уинстон тяжело вздохнул и потер переносицу.

— Мы не вытянем этот месяц, — сказал он без эмоций, просто констатируя факт. — Моей стипендии хватает только на проездной и фасоль. Брэд не работает уже три недели. Майки отдает долги за ремонт барабанной бочки. Мы катимся на дно, Мартин. Твои «ангельские песни» не оплатят счета за газ.

— Эй, бухгалтер, завали хлебало, а? — Брэд появился из темноты коридора. В его руке уже была открытая бутылка самого дешевого сидра из супермаркета «Лидл». Он успел забежать туда по дороге. — Мы завтра играем в «The Wardrobe». Нам заплатят полтинник. Плюс процент с баром.

— Полтинник на четверых — это по двенадцать фунтов и пятьдесят пенсов, — Уинстон даже не повернулся к нему. — Это три дня еды. А струны на твоей гитаре сгнили еще в прошлом месяце. Ты играешь на ржавой проволоке.

— И что? Зато это звучит как настоящая жизнь, а не как твои долбаные графики! — Брэд сделал большой глоток из бутылки. Его глаза лихорадочно блестели. — Ты вообще зачем здесь, Уинни? Ради музыки? Или чтобы считать, сколько раз я сходил в туалет?

— Я здесь потому, что Мартин попросил меня помочь. И потому, что я дурак, который поверил, что твои три аккорда кому-то нужны, — Уинстон сделал шаг вперед, его голос стал чуть громче, в нем прорезались опасные холодные нотки. — Ты балласт, Брэд. Ты пьешь, дерешься и ни хера не делаешь.

Брэд дернулся вперед, выставив локоть, но между ними мгновенно вырос Майки. Он уперся ладонями в грудь Брэда, тяжело дыша.

— Так, хорош! Слышите? Хорош, бля! — Майки сорвался на крик, что бывало крайне редко. — Уинс, иди в комнату. Брэд, поставь бутылку. Вы задолбали. Каждый день одно и то же. У нас через два часа прогон. Если мы обосремся завтра, нас больше ни один паб в Западном Йоркшире не пустит на порог.

Уинстон посмотрел на Брэда с глубоким презрением, развернулся и ушел вглубь подвала, хлопнув дверью своей комнаты. Брэд сплюнул на линолеум, оттолкнул Майки и ушел в противоположный угол, где стояли гитарные комбоусилители. Через минуту оттуда раздался оглушительный, грязный рев гитарного фидбэка.

Мартин остался стоять у плиты. Вода в кастрюле начинала закипать, пуская пузыри. Его руки дрожали так сильно, что он едва смог бросить сосиски в воду. В груди рос тяжелый, липкий ком. Он чувствовал, как стены этого подвала медленно сжимаются, готовые раздавить их всех. Ему хотелось бросить кастрюлю, выбежать на улицу, сесть на автобус до Лондона, вернуться к матери, упасть на колени и сказать, что отец был прав. Что он ничтожество, не способное удержать даже трех человек вместе.

Он закрыл глаза. Из-под веж скатилась горячая слеза, оставив мокрую дорожку на бледной, серой от недосыпа щеке. Мартин быстро вытер ее рукавом, сделал глубокий вдох и расправил плечи.

— Все нормально, — прошептал он самому себе. — Мы справимся. Завтра все изменится.

Он выключил плиту и пошел вызывать парней на репетицию. Шоу должно было состояться, даже если для этого ему придется сгореть живьем.

Запах пережаренного масла из закусочной напротив проникал сквозь щели оконной рамы. Брэд проснулся от того, что его зубы начали отбивать чечетку от холода. Одеяло сползло на пол, обнажив старые серые джинсы и левый ботинок, который он так и не снял ночью. В голове стучал тяжелый кузнечный молот, отдавая тупой болью в затылок.

Он сел на матрасе. Комната, которую они делили с Майки, напоминала склад утильсырья: горы пустых банок из-под пива, картонные коробки из-под пиццы и груда грязной одежды в углу.

Брэд протянул руку, нащупал на полу недопитую бутылку сидра и сделал два больших глотка. Теплая, кислая жидкость обожгла горло. Боль в затылке немного отступила, уступая место привычной глухой апатии.

На соседней кровати, свернувшись калачиком под тремя пледами, спал Майки. Его правая рука, покрытая старыми шрамами от ожогов, безжизненно свисала до самого ковра.

Брэд поднялся, пошатываясь, и подошел к окну. По тротуару Кирксталл-роуд мимо их подвала шли люди в теплых куртках. Ноги, ноги, сотни ног в чистой обуви. Все они знали, куда идут. У всех них были чертовы планы на субботу.

Он повернулся к своей гитаре — старому, потертому Fender Stratocaster японской сборки. Брэд провел пальцем по шестой струне. На подушечке остался рыжий след ржавчины.

— Твою мать, — тихо выругался он.

Уинстон был прав. Струны сдохли. Играть на них сегодня вечером в клубе «The Wardrobe» — все равно что пилить дерево тупой ножовкой. А денег на новый комплект у него не было. Последние три фунта ушли на утренний сидр.

Брэд вышел в коридор. Из кухни доносился тихий стук посуды. Мартин сидел за столом, уткнувшись в блокнот. Перед ним стояла кружка с кипятком, в которой плавал один и тот же чайный пакетик, использованный уже, кажется, в третий раз.

— Проснулся? — Мартин не поднял головы. Его голос звучал хрипло. — Нам нужно выходить через час. Сет-лист готов. Мы играем первыми, пока народ еще трезвый.

— Мне нужны струны, — Брэд облокотился о дверной косяк, скрестив руки на груди. — Шестая лопнет на первом же аккорде «Ржавчины». У тебя есть заначка?

Мартин медленно закрыл блокнот. Его глаза за стеклами очков были красными от недосыпа.

— Брэд, я вчера отдал последние деньги за свет, — сказал Мартин. В его голосе не было злости, только бесконечная усталость. — У меня осталось ровно два фунта на автобус туда и обратно. Всё.

— Отлично, — Брэд резко развернулся и направился к выходу из подвала.

— Ты куда? — крикнул вслед Мартин, поднимаясь со стула. — Брэд! Через час автобус!

Дверь подвала захлопнулась с глухим стуком.

На улице было сухо, но ветер с реки Эйр пробирал до костей. Брэд шел в сторону музыкального магазина на Нью-Варг-лейн, засунув руки в карманы куртки. Его пальцы нащупали в правом кармане маленькую серебряную зажигалку Zippo. На ней была выгравирована буква «M» — подарок отца на шестнадцатилетие, за две недели до того, как тот выставил сына из дома с одним рюкзаком вещей.

Брэд ненавидел эту зажигалку. Но всегда носил ее с собой.

У входа в магазин «Crash Records» стоял парень в кожаной куртке и курил. Брэд прошел мимо него, толкнув стеклянную дверь. Внутри было тепло, пахло новым винилом и деревом. На стенах висели новенькие гитары, блестящие лаком, о которых Брэд мог только мечтать.

За прилавком сидел пожилой мужчина с седой бородой. Он читал журнал и не поднял глаз, когда Брэд подошел ближе.

— Комплект Ernie Ball, десятки, — сказал Брэд, стараясь, чтобы его голос звучал твердо.

Продавец отложил журнал, достал из-под стекла зеленую пачку струн и положил на прилавок.

— Десять фунтов, парень.

Брэд вытащил из кармана зажигалку и положил ее рядом со струнами. Серебро тускло блеснуло под люминесцентными лампами.

— Обмен, — коротко бросил Брэд. — Она стоит как минимум тридцать. Настоящее серебро. Контора старая.

Продавец взял зажигалку, покрутил ее в руках, открыл с характерным щелчком и заглянул внутрь. Потом посмотрел на Брэда — на его засаленные рукава куртки, на желтый синяк под глазом, на дрожащие пальцы.

— Я не ломбард, сынок, — мужчина потянул пачку струн обратно к себе. — Только наличные или карта.

Брэд почувствовал, как к горлу подкатывает знакомая горячая волна. Внутри словно щелкнул тумблер. Он резко перегнулся через прилавок, схватил продавца за воротник старой фланелевой рубашки и рванул на себя. Журнал соскользнул со стола, с шумом упав на пол.

— Мне нужны эти струны, старик, — прошипел Брэд. Его лицо оказалсь в паре сантиметров от лица продавца. — У меня сегодня концерт. Я не уйду отсюда без них. Понял меня?

Глаза старика округлились от испуга, но он быстро взял себя в руки и потянулся рукой под прилавок, где, судя по всему, была кнопка вызова охраны.

— Эй! Отпусти его! — парень в кожаной куртке, который курил на улице, влетел в магазин и схватил Брэда за плечо, пытаясь оттащить.

Брэд резко вывернулся, ударил парня локтем в грудь, заставив того пошатнуться. В этот же момент его пальцы проворно схватили зеленую пачку струн с прилавка. Он развернулся и бросился к выходу, на ходу толкнув плечом стеклянную дверь.

— Вор! Держи его! — закричал сзади продавец, но Брэд уже бежал по людной улице, лавируя между прохожими.

Сердце стучало в ушах как сумасшедшее. Он завернул в первый же грязный переулок, пробежал сквозь арку и остановился за мусорными баками, тяжело дыша. В правой руке он крепко сжимал пачку струн. Зажигалка осталась на прилавке.

Брэд прислонился спиной к холодной кирпичной стене и медленно сполз вниз. Его трясло. Это был самый глупый поступок в его жизни, но внутри него вместо страха росла дикая, извращенная гордость. Он достал струны. Группа сможет сыграть.

К пяти часам вечера они стояли у черного входа в клуб «The Wardrobe». Дождь снова начал накрапывать.

Уинстон стоял чуть в стороне от всех, держа в руках свой тяжелый чехол с бас-гитарой. Он не разговаривал с Брэдом с самого утра. Мартин нервно кусал губы, постоянно проверяя время на телефоне. Майки крутил палочки, пытаясь шутить с проходящими мимо девушками, но те лишь ускоряли шаг.

— Все в сборе? — из двери вышел администратор клуба — плотный мужчина с рацией на поясе и стаканом пластикового кофе в руке. — Gelestial Garden? Заносите аппарат. У вас пятнадцать минут на чек. Если не успеете — будете настраиваться во время выступления.

Они двинулись по темному, узкому коридору, пахнущему перегаром и хлоркой. Зал клуба был небольшим, со сценой высотой по колено и низким потолком, утыканным осветительными приборами. В зале уже сидело около десятка человек — в основном студенты, которые пришли ради дешевого пива по акции.

Когда Брэд вытащил из чехла свой Stratocaster и начал натягивать новые струны, Уинстон подошел ближе. Он заметил зеленую пачку на полу.

— Откуда деньги, Брэд? — тихо спросил Уинстон. Его голос был холодным, как лед на реке. — Мартин сказал, что у тебя не было ни пенни.

Брэд не ответил. Он методично закручивал колки, настраивая гитару по слуху.

— Ты украл их? — Уинстон сделал шаг вперед. — Отвечай мне, придурок. Если к клубу приедет полиция, я не собираюсь сидеть в машине из-за твоих закидонов.

— Заткнись, Уинни, — Брэд резко дернул струну, раздался пронзительный звук. — Струны здесь. Гитара готова. Нам платят за музыку, а не за твои допросы.

— Чуваки, начнем, пожалуйста, — Мартин встал между ними, его голос задрожал. Он поднял микрофон, который сразу же издал дикий свист обратной связи. — Звукач! Сделай потише в мониторах!

Звукорежиссер, ленивый парень с дредами, сидевший за пультом в дальнем конце зала, даже не пошевелился. Он просто махнул рукой, показывая, что ему плевать.

— Ладно, — Мартин обернулся к парням. Его лицо было бледным, на лбу выступили капли пота. — Играем «Ржавчину». Майки, давай счет.

Майки ударил палочками друг об друга:
— Один, два, три, четыре...

Брэд ударил по струнам. Новый комплект выдал чистый, мощный, скрежещущий звук, который заполнил весь подвал клуба. Мартин закрыл глаза и запел. Его голос, чистый и высокий, прорезал грязную стену звука. Это было то самое мгновение, ради которого Мартин терпел всё — голод, холод подвала и постоянные драки. В этот момент они не были нищими студентами. Они были Gelestial Garden.

Но на третьем куплете звукоусилитель Брэда внезапно издал громкий хлопок, повалил тонкий сизый дым, и гитара замолчала. Брэд ударил по струнам еще раз — тишина. Комбик, который они арендовали у знакомого за пару пинт пива, сгорел прямо посреди песни.

В зале кто-то громко рассмеялся. Несколько человек за столом у бара повернулись и начали открыто тыкать в них пальцами.

Брэд замер на сцене. Его пальцы все еще сжимали гриф гитары, а глаза налились кровью. Он посмотрел на смеющегося парня у бара, и в его голове снова щелкнул тот самый тумблер.

Дым из комбика пах горелой пластмассой и медью. Звук отрезало мгновенно, оставив в зале только сиплый стук барабанов Майки и испуганный выдох Мартина в микрофон.

Брэд застыл с поднятой рукой. Его пальцы все еще сжимали медиатор. Глаза, уставившиеся на смеющегося парня у барной стойки, сузились. Тот парень, в чистом кремовом худи и с дорогим часами на запястье, толкнул локтем своего приятеля и что-то громко крикнул в сторону сцены. Слова потонули в гуле, но жест был понятен.

Брэд сделал шаг к краю сцены. Его плечи напряглись, а гитарный гриф опасно наклонился вперед, готовый превратиться в дубину.

— Стоять, — раздался резкий, сухой шепот слева.

Уинстон шагнул вперед, наступив тяжелым ботинком на провод Брэда и буквально привязав его к месту. Лицо Уинстона было бледным, но челюсть двигалась спокойно, словно он пережевывал жесткий кусок мяса. Он не смотрел на публику. Он смотрел на панель распределительного щитка у края сцены.

— Уинс, у нас комбик сдох... — Мартин обернулся, его голос сорвался на писк. Он прижал ладонь к губам, на глазах выступили слезы. Он уже видел, как их вышвыривают из клуба без единого пенни.

— Мартин, рот закрой и дыши, — отрезал Уинстон.

Он опустился на одно колено, не снимая своей бас-гитары. Его длинные пальцы уверенно выдернули шнур Брэда из сгоревшего усилителя. С завидным хладнокровием Уинстон вытащил кабель из своего собственного басового комбаря — единственного выжившего аппарата на сцене, который они одолжили у местной джазовой студии за три фунта.

— Майки, держи долю. Ровно, четыре четверти, без этой твоей херни с тарелками, — бросил Уинстон через плечо.

Майки, который уже собирался бросить палочки и бежать разнимать Брэда, мгновенно собрался. Его лицо стало серьезным. Он ударил в малый барабан — бах. Затем в бочку — бум. Раз, два, три, четыре. Ритм пошел. Чистый, гипнотический, как стук колес ночного поезда на окраине Лидса.

Уинстон воткнул провод Брэда во второй канал своего басового усилителя. Прибор недовольно заурчал. Нагрузка была двойной, но металлическая коробка держалась.

— Брэд, — Уинстон поднялся и встал вплотную к гитаристу, глядя ему прямо в глаза. Между ними было всего пара сантиметров. — Ты хотел грязи? Изменяй структуру. Играй нижний регистр. Сними тон на ноль. Живо.

Брэд тяжело дышал. Гнев еще клокотал в нем, но профессиональный инстинкт — или просто страх облажаться перед полным залом — оказался сильнее. Он крутанул ручку на своем Stratocaster до упора.

Уинстон ударил по струнам своего баса. Звук вышел тяжелым, перегруженным, смешанным с низами гитары Брэда. Это уже не был аккуратный инди-рок, который Мартин писал в своем блокноте. Это была тягучая, грязная стена звука, похожая на промышленный пресс.

Мартин стоял, вцепившись в стойку микрофона обеими руками. Его очки запотели от тепла ламп. Он услышал этот новый, злой ритм. Понял, что пути назад нет.

Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох и запел третий куплет. Но теперь он не пытался звучать правильно. Его ангельский голос, обычно мягкий и чистый, сорвался на хриплый, отчаянный крик. Он пел о сырых стенах, о долгах, о дожде, который смывает краску с вывесок Хайд-Парка.

Парень в кремовом худи у бара перестал смеяться. Он медленно опустил стакан с пивом, глядя на сцену.

В зале стало тихо. Люди за столиками начали поднимать головы. Грязный, тяжелый бас Уинстона и рваный ритм Майки вибрировали прямо в полу, заставляя дрожать пластиковые стаканы. Это была не та музыка, под которую пьют дешевый эль. Это была музыка, от которой становилось неуютно.

Когда Мартин выкрикнул последнее слово, Брэд ударил по струнам, выжимая из перегруженного комбика длинный, воющий фидбэк. Звук длился секунд десять, заполняя все пространство подвала, пока Уинстон просто не выдернул шнур из розетки.

Наступила полная тишина.

Секунду ничего не происходило. Затем кто-то в глубине зала свистнул. Парень в худи у бара медленно кивнул и пару раз хлопнул в ладоши. Через мгновение зал взорвался жидкими, но искренними аплодисментами. Десять человек шумели так, словно их было сто.

Мартин опустил голову, тяжело дыша. По его щеке катилась капля пота. Он быстро стер ее рукавом и тихо сказал в микрофон:
— Спасибо. Мы Gelestial Garden.

За сценой, в узком коридоре у туалетов, Уинстон методично сматывал кабели. Его движения были точными, как у хирурга.

Администратор клуба подошел к ним, держа в руке помятый конверт. Он посмотрел на сломанный комбик Брэда, который все еще слабо пах гарью.

— За аппарат вычту двадцатку, — буркнул он, протягивая конверт Мартину. — Тут тридцать фунтов. Больше вы не заработали. Но сыграли... странно. Жестко. Короче, на следующую субботу запишу вас в резерв. Если кто-то сорвется — наберу.

Мартин взял конверт, его пальцы слегка дрожали. Тридцать фунтов. Меньше, чем они рассчитывали, но это были деньги. Настоящие деньги, заработанные музыкой.

Когда администратор ушел, Уинстон закинул чехол с басом на плечо и повернулся к Брэду. Тот сидел на грязном полу, прислонившись головой к стене, и крутил в руках пустую пачку из-под струн.

— Ты спас сет, — тихо сказал Брэд, не поднимая глаз. — Спасибо.

Уинстон остановился. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Я спас свои двенадцать фунтов и пятьдесят пенсов, Брэд, — холодно ответил он. — И если ты еще раз полезешь в драку на сцене или притащишь ворованные струны, я лично сдам тебя констеблям. Мне не нужен балласт. Мы доиграем эту часть, а потом я ухожу. С меня хватит этой нищеты.

Он развернулся и пошел к выходу, стуча тяжелыми каблуками по бетонному полу коридора. Мартин и Майки переглянулись. Внутренняя трещина в группе стала еще глубже, и никакой ангельский голос не мог ее затянуть.

Подвальная комната пахла сырыми обоями и дешевой пиццей, которую Майки притащил из ночной смены. На коробке синел жирный штамп со скидкой 70% — срок годности истекал три часа назад.

Уинстон сидел за столом, подперев голову кулаком. Перед ним лежал старый ноутбук с треснувшим экраном. Вентилятор компьютера выл так, будто собирался взлететь.

— Склад «Amazon» на окраине Кирксталла, — нарушил тишину Уинстон. Его голос звучал монотонно, как автоответчик. — Им нужны ночные сортировщики. Смена с одиннадцати вечера до шести утра. Платят одиннадцать фунтов в час. Наличными в конце недели через агентство.

Брэд, лежавший на матрасе с гитарой на животе, даже не перестал перебирать струны. Металлический лязг незаключенного в комбик инструмента раздражал.

— Я не пойду таскать коробки для жирных уродов, — выплюнул Брэд. — У меня пальцы задеревенеют. Я соло играть не смогу.

— Если ты не пойдешь, Брэд, ты будешь жрать картон, — Уинстон захлопнул ноутбук. Стук пластика вышел резким. — Хозяин подвала сказал, что если в следующую пятницу не будет ста пятидесяти фунтов, он вызовет полицию и нас выкинут за неуплату. Твои вещи окажутся на помойке через десять минут. Вместе с твоим японским корытом, которое ты называешь гитарой.

Мартин сидел на подоконнике, обхватив колени руками. Окна выходили на уровень тротуара, и каждые несколько минут свет фар проезжающих машин разрезал полумрак комнаты, окрашивая бледное лицо вокалиста в желтые и красные тона.

— Уинс прав, — тихо сказал Мартин. Он не смотрел на парней. — Я тоже пойду. Нам нужны эти деньги. Скоро зима, отопление отключат за долги. Мы просто замерзнем тут.

Брэд резко сел. Гитара глухо стукнула о деревянный бортик матраса.

— Ты? — Брэд пронзил Мартина взглядом. — Твои ручки тяжелее микрофона ничего не держали, Флэмстоун. Ты сдохнешь там на третьем часу. Твой папаша-адвокат узнает, где его сыночек спину гнет, и помрет от смеха.

Мартин вздрогнул, словно его ударили. Его кулаки сжались под старым свитером, но он промолчал, лишь сильнее прижался лбом к холодному стеклу.

— Закрой рот, Брэд, — Майки вышел из угла комнаты, вытирая руки полотенцем. На нем были старые спортивные штаны и растянутая футболка. — Я пойду. Мне не привыкать. На заправке я и по двенадцать часов стоял. Зато за неделю соберем на аренду и комбик новый посмотрим в секонде на Отли-роуд. Будем ходить вдвоем. Ты, я, Уинс и Мартин. Разделим смены.

Уинстон встал, поправляя воротник рубашки. Он выглядел уставшим, но в его глазах горела холодная решимость человека, у которого есть план.

— Завтра в десять вечера у автобусной остановки. Кто не придет — ищет себе новое жилье и новую группу. Я серьезно.

Понедельник встретил их густым, липким туманом, который полз от реки. Складской терминал напоминал огромный серый гроб из гофрированного железа. Внутри было светло от сотен люминесцентных ламп, от которых через полчаса начинали слезиться глаза. Пахло упаковочной лентой, пыльным картоном и потом сотен таких же бедных студентов и мигрантов.

Начальник смены — огромный поляк по имени Томаш — даже не спросил их документы. Он просто швырнул им четыре пары грязных светоотражающих жилетов и указал на четвертую линию конвейера.

— Коробки со штампом «А» — на левую паллету. С штампом «B» — на правую. Быстро. Роняете коробку — вычитаю из дневной платы, — прорычал он и ушел, сплевывая на бетонный пол.

Первые два часа прошли в гробовом молчании. Конвейер двигался непрерывно. Черная резина ленты шуршала, обдирая кожу на ладонях.

Мартин работал рядом с Уинстоном. Его дыхание стало тяжелым уже через сорок минут. Тяжелые коробки с бытовой химией и книгами казались неподъемными. Его пальцы, привыкшие нажимать на гладкие клавиши старого пианино в родительском доме, горели от мелких порезов о жесткий картон. На третьем часу одна из коробок выскользнула из его ослабевших рук и с грохотом упала на пол, порвавшись по шву. Внутри оказались пластиковые бутылки со средством для мытья окон.

— Твою мать, Флэмстоун! — крикнул Брэд с другого конца ленты. Он работал зло, швыряя коробки так, словно мстил им за свою испорченную жизнь. — Я же говорил! Тютя!

Мартин замер, глядя на пролившуюся синюю жидкость. Его плечи задрожали. Обида, усталость и чувство собственной беспомощности накрыли его с головой. Он опустился на колени, пытаясь собрать бутылки обратно, и из его глаз брызнули слезы. Он плакал молча, глотая сопли, чтобы никто не услышал его за воем конвейера.

Уинстон не говоря ни слова подошел, оттолкнул Мартина плечом и начал быстро складывать бутылки в коробку.

— Встань, — скомандовал Уинстон, не глядя на него. — Иди в туалет, умойся. У тебя пять минут, пока Томаш не вернулся. Я раскидаю твою линию.

Мартин поднялся, пряча лицо в ладонях, и побежал по длинному коридору в сторону служебных помещений.

В мужском туалете пахло хлоркой. Мартин стоял перед треснувшим зеркалом, включив ледяную воду. Он брызгал ею на лицо, пытаясь остановить дрожь в подбородке. В голове крутились слова отца, сказанные полгода назад: «Ты вернешься приползешь на коленях, Мартин. Музыка не кормит. Ты никто без моих денег».

Дверь туалета открылась. Вошел Майки. На его лбу блестели капли пота, а кепка была повернута козырьком назад. Он подошел к соседней раковине, набрал в пригоршню воды и шумно выпил ее.

— Эй, кэп, — мягко сказал Майки. — Забей на Брэда. Он урод, когда трезвый, и еще больший урод, когда у него трубы горят. Ты круто держишься. Честно.

Мартин вытер лицо бумажным полотенцем, которое сразу же порвалось от влаги.

— Я не справляюсь, Майки, — прошептал Мартин. — Вы все пашете, а я... я даже коробку удержать не могу. Зачем я вас всех в это втянул? Уинстон прав, Gelestial Garden — это просто глупая мечта.

Майки повернулся и оперся спиной о раковину. Его веселое лицо сейчас выглядело непривычно серьезным.

— Чувак, послушай меня, — Майки заглянул Мартину прямо в глаза. — Если бы не ты, я бы сейчас сидел в Шеффилде в автосервисе и крутил гайки за копейки, а по вечерам пил виски, пока не сдохну, как мой старик. Ты дал нам цель. Твой голос... когда ты поешь ту часть в «Ржавчине», у меня мурашки по спине бегут. Мы дойдем до конца этой недели. Получим кэш. Заплатим за подвал. И в следующую субботу покажем этому городу, на что мы способны. Понял?

Мартин посмотрел на Майки. На его доброе, открытое лицо. Внутри у вокалиста словно что-то встало на место. Тяжелый ком в груди немного рассосался.

— Понял, — Мартин выдавил слабую улыбку. — Пошли обратно. Уинстон там один за двоих вкалывает.

В шесть утра они вышли из ворот склада. Небо над Лидсом было грязно-серым, с первыми бледными лучами солнца, которые не согревали.

Все четверо шли к автобусной остановке молча. Их руки висели как плети, а жилеты со светоотражателями они засунули в рюкзаки. Брэд шел чуть позади всех, его лицо было серым от усталости, а пальцы судорожно сжимали пустой карман куртки, где раньше лежала серебряная зажигалка.

Автобус подошел через десять минут. Внутри было тепло и пусто. Они заняли задние сиденья. Майки уснул почти мгновенно, уткнувшись носом в плечо Брэда. Брэд дернулся, хотел его скинуть, но посмотрел на уставшее лицо барабанщика и остался сидеть неподвижно, уставившись в окно на проплывающие мимо кирпичные дома Хайд-Парка.

Уинстон достал свой блокнот и сделал в нем короткую запись карандашом.

— Сорок четыре фунта за эту ночь, — тихо сказал он Мартину. — Еще четыре такие смены, и мы спасены.

Мартин кивнул. Он закрыл глаза и прислонился головой к стеклу автобуса. Под мерный стук колес в его голове начала складываться новая мелодия — тяжелая, монотонная, как стук конвейера, но с невероятно чистым и сильным финалом.

На четвертую ночь пальцы Брэда перестали разгибаться. Они застыли в полусогнутом положении, словно все еще держали гриф гитары или ручку тяжелой коробки с автозапчастями. Лента конвейера двигалась быстрее, чем обычно — приближалась «Черная пятница», и поток заказов вырос вдвое.

Томаш стоял на мостике над четвертой линией, скрестив руки на животе. Его рация постоянно шипела, выдавая порции матерных ругательств от главного диспетчера.

— Быстрее, сукины дети, быстрее! — орал он вниз, перекрикивая рев моторов. — Если до шести утра этот сектор не будет чист, никто не получит недельный бонус!

Брэд швырнул очередную коробку на поддон. Внутри что-то глухо звякнуло. В его голове уже три часа крутилась одна и та же мысль — бутылка шотландского виски в круглосуточном магазине за углом стоила двенадцать фунтов. Ровно один час работы здесь. Один час ада ради четырех часов тишины в голове.

Его взгляд упал на открытый контейнер, который только что привезли из зоны высокотехнологичных товаров. Верхняя коробка была надорвана. Сквозь картон виднелся матовый черный пластик — новенький студийный микрофон Shure SM7B. Мартин мечтал о таком. Он говорил о нем каждую неделю, листая каталоги в интернете своими покрасневшими глазами. В магазине такой стоил около трехсот пятидесяти фунтов. В ломбарде на Чэпл-Лейн за него дали бы сотку без лишних вопросов. Сто фунтов — это новые струны, комбик и три ящика нормального пива.

Брэд огляделся. Томаш отвернулся, чтобы ответить по рации. Уинстон разгружал паллету с бытовой химией в тридцати метрах отсюда. Майки и Мартин были на соседней линии.

Пальцы Брэда сжались вокруг коробки с микрофоном. Одним быстрым, заученным движением он затолкнул ее под свой широкий светоотражающий жилет, прижав локтем к левому боку. Картон был холодным и колол ребра сквозь тонкую футболку.

— Брэд, — раздался сзади тихий, ровный голос.

Брэд замер. Его сердце ударило в ребра так сильно, что коробка под жилетом едва не выскочила наружу. Он медленно повернулся. Перед ним стоял Уинстон, держа в руках две пачки упаковочной ленты. Его лицо было бледным, под глазами залегли глубокие черные тени, но взгляд оставался острым и трезвым.

— Положи обратно, — сказал Уинстон. Это был не приказ и не просьба. Просто констатация факта.

— Отвали, Уинни, — процедил Брэд сквозь зубы, делая шаг назад. — Ты ничего не видел.

— Здесь камеры на каждом столбе, придурок, — Уинстон даже не повысил голоса. Он кивнул на маленький черный купол под потолком, который медленно вращался в десяти метрах от них. — Томаш не дурак. На выходе всех обыскивают металлоискателем. Тебя повяжут на проходной через два часа.

— Мне плевать, — Брэд почувствовал, как к горлу подкатывает привычная ярость. — Нам нужны деньги. Тебе они нужны больше всех, ты же у нас бухгалтер. Нам заплатят за неделю, я скину эту херню в ломбард, и мы в расчете.

— Если тебя поймают, — Уинстон сделал шаг вперед, перекрывая Брэду выход к коридору, — Томаш вызовет полицию. Заявление напишут на всю группу, потому что мы пришли от одного агентства. Нас вышвырнут из университета в ту же секунду. У Мартина не будет будущего. У меня не будет будущего. Из-за твоей бутылки виски.

Брэд дернул щекой. Синяк под его глазом уже почти сошел, но сейчас кожа там снова покраснела от прилива крови.

— Ты думаешь только о себе, Уинни. О своей чистой шкуре и своем гребаном дипломе.

— Я думаю о том, чтобы мы завтра не жрали из мусорного бака, — Уинстон протянул руку. — Положи. Назад.

В этот момент со стороны мостика раздался тяжелый шаг Томаша. Огромный поляк спускался по железной лестнице, его ботинки гулко стучали по ступеням.

— Эй! Вы двое! Чего встали? Лента забита! — крикнул он, направляясь прямо к ним.

Брэд посмотрел на Уинстона. В глазах басиста не было страха — только глухое, бесконечное презрение. Это презрение ударило Брэда сильнее, чем любой кулак. Оно напомнило ему взгляд отца, когда тот выставлял его вещи за дверь. «Ты всегда всё портишь, Брэд. Ты просто мусор».

С глухим рыком Брэд выхватил коробку из-под жилета и швырнул ее обратно в контейнер. Коробка упала с сухим стуком. В ту же секунду он развернулся и пошел прямо на Томаша, едва не задев его плечом.

— Эй! Ты куда пошел, урод? Смена не кончилась! — крикнул Томаш вслед.

— Пошел ты, — бросил Брэд, не оборачиваясь. Он толкнул тяжелую пластиковую штору и вышел в сырой утренний туман.

Автобус до Хайд-Парка был заполнен рабочими предрассветной смены. Мартин, Майки и Уинстон сидели на тройном сиденье в самом конце салона. Брэда с ними не было — он ушел со склада за час до окончания смены, отказавшись от оплаты за эту ночь.

Мартин смотрел на свои руки. На указательном пальце лопнула мозоль, из нее сочилась сукровица.

— Он не придет на репетицию сегодня, да? — тихо спросил Мартин.

Майки, который обычно всегда находил слова, чтобы поднять настроение, сейчас просто сидел, откинув голову на спинку сиденья. Его кепка была натянута на самые глаза.

— Не знаю, бро, — хрипло ответил Майки. — Брэд... у него опять начались эти заскоки. Когда он долго не пьет, его начинает крыть. Он видит врагов везде.

Уинстон сидел у окна, глядя на то, как капли дождя чертят кривые линии на стекле. Его руки, аккуратно сложенные на коленях, были идеально чистыми, несмотря на четыре ночи на складе.

— Нам нужен другой гитарист, — сказал Уинстон. Это прозвучало буднично, как предложение сменить марку чая.

Мартин резко повернул голову:
— Что? Уинс, ты с ума сошел? Брэд — это сердце Gelestial Garden. Без его гитары мы просто... просто поп-проект.

— Без его гитары мы группа, у которой есть шанс не сесть в тюрьму, — Уинстон повернулся к Мартину. Его серые глаза были абсолютно холодными. — Сегодня он чуть не украл микрофон за триста фунтов. Из-за него нас всех могли арестовать. Он нестабилен. Он алкоголик с суицидальными наклонностями. Если ты хочешь тащить этот труп за собой — валяй. Но я в этом не участвую. Мой контракт с вами заканчивается после субботнего концерта.

Автобус резко затормозил у поворота на Вудхаус-лейн. Майки дернулся, поправил кепку и посмотрел на Уинстона с тяжелым, нетипичным для него раздражением.

— Уинс, ты сухарь, — зло сказал Майки. — Брэд вытащил тебя из дерьма, когда тебя прессовали парни с инженерного три месяца назад. Ты забыл? Он за тебя под нож полез бы.

— И это было самым глупым решением в его жизни, — ответил Уинстон, поднимаясь со своего места. Автобус остановился. — Суббота — наш последний концерт в таком составе. Готовьте программу.

Он вышел через переднюю дверь, растворившись в серой толпе студентов, спешащих на утренние лекции.

Мартин и Майки вернулись в подвал вдвоем. В комнате было темно и холодно — Брэд уходя не закрыл окно, и на подоконнике натекла лужа грязной воды.

Брэд сидел на полу в углу кухни. Перед ним стояла начатая бутылка дешевого виски — видимо, он все-таки нашел деньги или просто украл ее в круглосуточном магазине на Отли-роуд. Его глаза были красными, волосы растрепаны. Он не играл на гитаре. Он просто сидел и смотрел на свои дрожащие пальцы.

Мартин подошел и тихо закрыл окно. Затем сел на корточки перед гитаристом.

— Брэд, — позвал Мартин. — Нам нужно прогнать финальную часть. Уинстон сказал...

— Мне плевать, что сказал этот робот, — Брэд сделал глоток прямо из горлышка. Виски потек по его подбородку, капая на грязную джинсовку. — Он прав. Я балласт. Я порчу всё, к чему прикасаюсь. Твой папаша был прав, Мартин. Вы все просто тратите время со мной.

Мартин протянул руку и осторожно коснулся плеча Брэда. Тот вздрогнул, но не оттолкнул его.

— Мы не оставим тебя, — тихо, но твердо сказал Мартин. Его ангельский голос в этой сырой полутемной кухне звучал как единственная чистая вещь во всем Лидсе. — Суббота — наше шоу. Мы сыграем его так, что Уинстон передумает. Мы заставим его остаться. Слышишь меня?

Брэд медленно поднял голову. В его диком, измученном взгляде на мгновение промелькнуло что-то похожее на надежду, но он тут же отвернулся и снова припал к бутылке.

Замшелый подвал старой баптистской церкви на окраине Вудхауса пах сухой побелкой, мышиным пометом и пыльным акустическим поролоном. Gelestial Garden арендовали эту конуру за пять фунтов в час у глуховатого смотрителя. Единственное окно под потолком, забранное ржавой решеткой, выходило на глухую стену соседнего паба.

Майки закрыл тяжелую железную дверь, обшитую дерматином, и резко повернул ключ в старом английском замке. Раздался сухой, тяжелый щелчок. Майки вытащил ключ и демонстративно опустил его в глубокий карман своих широких спортивных штанов.

— Ты что творишь, Майк? — Уинстон даже не обернулся. Он стоял у стены, аккуратно протирая салфеткой гриф своего баса. — Открой дверь. У меня автобус через сорок минут. Мне нужно заехать в кампус за конспектами.

— Никуда ты не поедешь, Уинс, — Майки сел на свой барабанный стул, взял палочки и завертел одну из них между пальцами. Его лицо, обычно улыбчивое и мягкое, сейчас было жестким. — И Брэд никуда не пойдет. Вы оба задолбали. Завтра концерт. Наш самый большой концерт. А вы ведете себя как две сучки в дешевом реалити-шоу.

Брэд сидел в углу на старом сломанном диване, из которого торчали ржавые пружины. Его Stratocaster лежал у него на коленях. От Брэда разило перегаром, лицо было серым, а под глазами снова залегли глубокие тени. Он поднял голову, дико глядя на Майки.

— Открой дверь, толстяк, — хрипло выдавил Брэд. — Или я вынесу ее вместе с твоей башкой.

— Не вынесешь, бро, — Майки даже не вздрогнул. Он ударил палочкой по ободу малого барабана. Раздался резкий, сухой звук, который ударил по ушам в замкнутом пространстве. — Ты еле на ногах стоишь. Из тебя сейчас виски фонтаном брызнет, если я тебя пальцем трону.

Мартин сидел на полу, прислонившись спиной к стойке микрофона. Он молчал, переводя взгляд с Уинстона на Брэда. Его очки сползли на кончик носа, пальцы судорожно перебирали бахрому старого ковра. Он знал о плане Майки, но сейчас ему было по-настоящему страшно.

Уинстон медленно положил салфетку на комбик. Он повернулся и посмотрел на Брэда. Между ними было всего три метра заплеванного линолеума.

— О чем ты хочешь говорить Майки? — Уинстон скрестил руки на груди. Его голос был ровным, без единой эмоции, что наш гитарист — алкоголик и вор, который тянет нас на дно? Или о том, что Мартин тратит свою жизнь на стихи, которые никто, кроме трех пьяных студентов, никогда не услышит? Это не конфликт характеров. Это математика. Мы банкроты. Группа мертва. Я просто констатирую факт.

Брэд резко поднялся с дивана. Гитара соскользнула на пол, глухо звякнув струнами об обломки кирпичей. Он сделал шаг к Уинстону, его кулаки сжались так, что побелели костяшки.

— Ты... ты думаешь, ты лучше всех, да? — Брэд задыхался, слова вылетали из него вместе с тяжелым перегаром. — Пришел сюда в своей чистой рубашечке. Считаешь пенни. Да если бы не этот подвал и не песни Мартина, ты бы в своем кампусе с ума сошел от одиночества, робот долбаный! У тебя же никого нет! Ни одной живой души! Ты только и умеешь, что цифры свои дрочить!

Уинстон не шелохнулся. Его лицо оставалось бледным, но в глубине серых глаз словно загорелся холодный, опасный огонь.

— У меня есть будущее, Брэд, — тихо сказал Уинстон. И эта тишина в его голосе была страшнее крика Брэда. — У меня есть грант на обучение в Эдинбурге со следующего семестра. Меня ждет нормальная жизнь. А что ждет тебя? Ночлежка для бездомных на Беккет-стрит? Твой отец был абсолютно прав, когда вышвырнул тебя. Ты социальный мусор. Ты паразит, который жрет чужое время и чужие силы.

Брэд взревел. Он бросился на Уинстона, выставив вперед руки. Но Уинстон не стал убегать или закрываться. Он жестко встретил Брэда корпусом, перехватил его за запястья и с силой впечатал спиной в кирпичную стену, обклеенную поролоном. Поролон глухо хрустнул. Из старой кладки посыпалась серая пыль.

— Давай, ударь меня! — прошипел Уинстон прямо в лицо Брэду. Его аккуратная прическа растрепалась, воротник рубашки помялся. — Ударь! Это ведь все, что ты умеешь делать, когда тебе больно! Как дикое животное!

— Сука... сука... — Брэд пытался вырвать руки, но Уинстон держал его мертвой хваткой. Из глаз Брэда вдруг покатились крупные, злые слезы. Они оставляли чистые дорожки на его грязном, покрытом пылью лице. — Ты ничего не знаешь... Ты не знаешь, как это, когда тебя бьют ремнем за то, что ты взял чужую гитару... Ты не знаешь, как это — спать на вокзале в коробке из-под холодильника...

Брэд вдруг обмяк. Его колени подогнулись, и если бы Уинстон не держал его за куртку, он бы просто рухнул на пол. Гитарист уткнулся лбом в плечо Уинстона и зарыдал — громко, с хрипом, как плачут маленькие дети от бессилия.

Уинстон замер. Его руки медленно разжались. Он посмотрел на плачущего Брэда, на его дрожащие плечи, на ржавые струны гитары, лежащей на полу. На его бледном лице отразилось сложное, незнакомое ему до этого чувство — не презрение, а тяжелая, свинцовая жалость.

Майки перестал крутить палочку. Он опустил голову, глядя на свои барабаны. Мартин на полу тихо всхлипнул, закрыв лицо ладонями.

Уинстон медленно отступил на шаг. Он поправил куртку Брэда, вернул его на диван и сам сел рядом, на самый край. В подвале воцарилась полная тишина, нарушаемая только тяжелым, прерывистым дыханием Брэда.

— Мы сыграем завтра, — тихо сказал Уинстон, глядя на свои чистые пальцы. — Я доиграю этот концерт. Но потом... Брэд, тебе нужно лечиться. Если ты не завяжешь, ты сдохнешь до Рождества. И никакая музыка тебя не спасет.

Брэд не ответил. Он сидел, обхватив голову руками, и его плечи все еще мелко дрожали.

Майки молча засунул руку в карман, вытащил ключ и бросил его Мартину. Мартин поймал его, поднялся и медленно подошел к двери. Он повернул ключ. Дверь открылась, впустив в подвал слабый, холодный свет вечернего Лидса.

В подвале Хайд-Парка было так тихо, что слышалось, как за стеной, в трубах отопления, воет старая накипь. На столе горела одна настольная лампа без плафона — голая сорокаваттная лампа, отбрасывающая на сырые обои длинные, ломаные тени.

Брэд сидел на полу возле своей кровати. Перед ним стояла чашка со старым, остывшим черным кофе. Никакого алкоголя. Его руки все еще мелко дрожали, но взгляд стал чище, глубже и злее. Он методично чистил гриф гитары старой зубной щеткой, вычищая накопившуюся грязь между ладами. Мелкая древесная пыль летела на ковер.

Уинстон сидел за кухонным столом. Перед ним лежал чистый лист из блокнота Мартина, разделенный ровной черной линией на две колонки. В левой были расписаны такты, в правой — динамические переходы.

— Мы убираем третью гитарную партию, — сказал Уинстон. Он не оборачивался, но его голос заставил Брэда остановиться. — Твой Stratocaster не вытянет верхние частоты на той громкости, которую выдаст клубный аппарат. Играй только риффы. Грязно, с перегрузом, как мы делали в «The Wardrobe». Я возьму на себя среднюю линию на басу.

Брэд молчал несколько секунд, глядя на щетку в своих пальцах.

— Это разрушит мелодию Мартина, — тихо буркнул он. — Песня станет похожа на ржавую пилу.

— Она и должна быть похожа на ржавую пилу, Брэд, — Мартин подал голос из темноты угла, где он сидел на матрасе, обняв колени. — Уинстон прав. Я переслушал то, что мы записали на диктофон на прошлой репетиции. Прилизанный рок в Лидсе никого не волнует. Тут у всех зубы сводит от холода и сырости. Пусть песня звучит так же.

Майки лежал на спине, уставившись в потолок. Он крутил в руках барабанную палочку — медленно, без своего обычного глянцевого изящества.

— Девчонки из колледжа искусств притащат своих друзей, — лениво заметил Майки. — Я видел их листовки на автобусной остановке. Там будет толпа, чуваки. «The Wardrobe» забит под завязку каждую субботу. Если мы обосремся на первой минуте, нас запомнят как худшее дерьмо Западного Йоркшира.

— Мы не обосремся, — Уинстон резко подчеркнул последнее слово на листе бумаге. Карандашный грифель с хрустом сломался. — Мартин, иди сюда. Нужно проработать финал. Ты там задыхаешься на высокой ноте. Снижай регистр. Пой связками, а не животом. Хрипи, если надо.

Мартин поднялся, его старые кеды тихо шлепали по линолеуму. Он сел рядом с Уинстоном, заглядывая в его записи. Весь следующий час они провели, склонившись над листком бумаги, как заговорщики над картой города. Брэд слушал их тихий шепот, и его пальцы на гриф гитары ложились все увереннее. Между ними больше не было криков. Был только холодный, изматывающий страх перед завтрашним днем и общее, липкое понимание: это их единственный шанс остаться на плаву.

Около трех часов ночи на старый телефон Мартина пришло сообщение. Экран тускло загорелся в темноте, выхватив из полумрака бледное лицо вокалиста.

Мартин взял трубку. На экране светился незнакомый номер, но код города был лондонским.

«Мартин. Твой дядя сказал, что видел тебя в Лидсе у какого-то подвала. Ты выглядишь как оборванец. Твой счет в банке заблокирован окончательно. Завтра утром у вокзала тебя будет ждать машина до Лондона. Билет на твое имя куплен. Либо ты садишься в этот поезд и возвращаешься на юридический, либо забудь эту фамилию навсегда. Отец».

Мартин долго смотрел на светящиеся буквы. Экран погас. Комната снова погрузилась во мрак. В груди у него что-то оборвалось — тихо, беззвучно, как натянутая нить. Он почувствовал, как к горлу подкатывает знакомый ком, а на глазах закипают слезы. Ему хотелось закричать, разбить телефон о стену, разбудить парней.

Он посмотрел на диван, где, свернувшись калачиком, спал Брэд, подложив под голову чехол от гитары. На соседней кровати тихо похрапывал Майки. Уинстон сидел на кухне, все еще подтачивая механический карандаш маленьким ножиком. Эти трое парней отдали свои последние силы, свои ладони в кровь на складе Amazon ради того, чтобы он, Мартин, мог стоять завтра на сцене и петь свои песни.

Мартин медленно опустил телефон в карман пальто. Он не стал отвечать. Он просто закрыл глаза и впервые за много месяцев заснул спокойно. Выбор был сделан.

Суббота наступила внезапно, встретив их плотным туманом, который полностью скрыл верхушки викторианских домов на Вудхаус-лейн.

К семи вечера они стояли у черного входа в «The Wardrobe». На улице уже собиралась очередь — в основном студенты в длинных пальто, с яркими шарфами и банками дешевого пива в руках. Из открытых дверей клуба доносился глухой, вибрирующий бас — там настраивалась первая группа разогрева.

У входа их встретил Томаш — тот самый огромный поляк со склада, который, как оказалось, подрабатывал в клубе старшим вышибалой по выходным. Он посмотрел на четверку, его суровое лицо на секунду изменилось, а затем он сплюнул под ноги.

— Гляди-ка, сортировщики пришли, — пророчал он, но посторонился, освобождая проход. — Не ломайте аппарат, парни. Я за вас ручался перед управляющим. Если устроите драку — я лично выкину вас в реку Эйр.

Они прошли в гримерку — тесную комнату два на два метра, стены которой были полностью заклеены стикерами и автографами неизвестных групп. В углу стоял ящик с бесплатной минералкой и четыре пластиковых стакана.

Брэд сразу сел на стул, положил гитару на колени и закрыл глаза. Его лицо было бледным, как полотно, на лбу выступили крупные капли пота. Началась абстиненция — его тело требовало алкоголя, мышцы сводило судорогой.

— Брэд, держись, — Майки сел рядом, положив руку ему на плечо. — Чуть-чуть осталось. Полчаса на сцене — и всё.

— Я... я не могу, Майк, — прошептал Брэд, его зубы стучали. — Пальцы... пальцы не слушаются. Я завалю соло.

Уинстон подошел ближе. Он залез в свой рюкзак, достал оттуда чистую эластичную ленту и термос. Из термоса пахло крепким, сладким чаем с имбирем.

— Пей, — коротко бросил Уинстон, протягивая стакан Брэду. — И дай сюда руки.

Брэд послушно сделал глоток, поморщившись от обжигающей жидкости. Уинстон сел напротив него, взял его правую дрожащую ладонь и начал методично, жестко массировать пальцы, разминая затекшие сухожилия. Его движения были холодными, профессиональными, но в них больше не было злости.

— Нам выходить через пять минут, — Мартин стоял у двери, заглядывая в щель. Его голос был твердым. В нем больше не было той мальчишеской неуверенности, которая пугала парней всю неделю. Он поправил очки и повернулся к группе. — Gelestial Garden. – Погнали.

Запах дешевого эля, пролитого на горячие лампы сценического освещения, всегда одинаков. Он сладковатый, душный, с отчетливой нотой пережженной пыли. Мартин стоял на три шага позади микрофонной стойки, и этот запах забивал ему легкие.

Зал клуба «The Wardrobe» гудел. В полумраке колыхалось море из голов, плеч, грязных джинсовых курток и воротников дешевых пальто. Студенты Лидсского университета, девчонки из колледжа искусств с размазанной под глазами тушью, какие-то работяги из ночных смен, зашедшие погреться — все они сливались в единый монолитный организм, который требовал зрелища. Воздух между сценой и баром казался осязаемым, плотным, заряженным статическим электричеством субботнего вечера.

Мартин бросил взгляд вправо. Уинстон стоял неподвижно, как гранитное изваяние. Его начищенные ботинки словно вросли в деревянный настил сцены. Он настраивал свой бас, не глядя на гриф — его пальцы двигались со слепой, механической точностью. Белая рубашка Уинстона, воротник которой был расстегнут на одну пуговицу, резко выделялась на фоне черного сценического задника. На его лице не было ни тени волнения. Только холодный расчет.

Слева Брэд судорожно сжимал гриф своего Fender Stratocaster. Его трясло. Мартин видел, как у гитариста подергивалось левое веко, а по бледной щеке, прямо к подбородку, стекала капля пота. Абстиненция выкручивала ему суставы, но в его глазах, уставших и обведенных черными кругами, горел тот самый дикий, загнанный огонек, который делал его Брэдом Флорчаком. Он не пил уже тридцать часов. Для его измученного организма это был рекорд и одновременно пытка.

Сзади, за барабанной установкой, Майки сделал глубокий вдох, поднял палочки и дважды ударил ими друг об друга. Клик. Клик. Этот звук был похож на затвор винтовки.

— Погнали, чуваки, — одними губами произнес Майки. На его лице не было привычной улыбки, только собранность хищника перед прыжком.

Мартин сделал шаг вперед. Он почти вплотную приблизился к микрофону, чувствуя его холодный металлический запах. Очки слегка запотели от его собственного дыхания. Он закрыл глаза.

Майки ударил в малый барабан. Звук вырвался из динамиков плотным, тяжелым комком, заставив содрогнуться стаканы на барной стойке. И тут же, без паузы, Уинстон обрушил на зал первую басовую линию. Это был не тот мягкий, округлый инди-бас, который они играли месяц назад. Это был грязный, перегруженный, утробный рев. Уинстон выкрутил ручку гейна на максимум, превращая свой инструмент в тяжелое стенобитное орудие. Внутренности зала отозвались глухой вибрацией.

Брэд вступил на четвертом такте. Его гитара не играла мелодию — она плевалась рваными, колючими аккордами. Это был звук железа, трущегося о бетон. Новые струны, добытые ценой драки в магазине, резали пальцы, но Брэд словно не замечал боли. Он бил по струнам сверху вниз, яростно и методично, вкладывая в каждый удар всю ту злость, которая скопилась в нем на ночных сменах склада Amazon.

Мартин открыл глаза. Зал замер. Смешки у бара прекратились. Люди, которые еще минуту назад громко разговаривали, повернулись к сцене.

Мартин запел. Его голос прорезал грязную звуковую стену, как луч прожектора прорезает туман над рекой Эйр.

«В стенах из сырого камня...» — его голос звучал высоко, чисто, но в нем появилась новая, пугающая глубина. Это был голос человека, который только что сжег мосты за своей спиной. Письмо отца все еще лежало в кармане его пальто за сценой, но сейчас оно не имело никакого значения. Черная машина до Лондона могла ждать его сколько угодно — Мартин Флэмстоун был здесь.

Песня «Ржавчина» развивалась медленно. Ритм-секция Майки и Уинстона создавала монотонное, гипнотическое давление. Оно затягивало слушателей, как болотная жижа. Зал начал двигаться в такт — медленно, синхронно, качаясь из стороны в сторону. Брэд вел гитарную линию по самому краю фола, заставляя инструмент подвывать на переходах. Его пальцы оставляли на светлом дереве грифа едва заметные красноватые следы — мозоли лопнули, но он продолжал играть.

Они подошли к середине сет-листа. Мартин чувствовал, как пот заливает ему глаза под очками. Горло горело, но это была приятная, живая боль. Они были единым целым. Уинстон больше не смотрел на часы, Майки не шутил, Брэда больше не трясло от голода — они были Gelestial Garden, и они управляли этой толпой.

И вот наступил момент кульминации. Финальная часть «Ржавчины». По первоначальной задумке Мартина, здесь должно было быть чистое, парящее соло Брэда и его собственный ангельский вокал на верхнем пределе. Но они переписали финал ночью. Теперь это должен был быть звуковой взрыв, сокрушительный удар, который не оставит равнодушным никого.

Майки начал разгонять темп. Его сбивки стали чаще, агрессивнее. Уинстон перешел на скоростной теппинг, выжимая из баса максимум низов. Брэд сделал шаг к своему комбику, готовый поймать фидбэк для финального аккорда. Мартин набрал в легкие воздух, прижал микрофон к самым губам...

Щелк.

Звук исчез. Не просто затих — его отрезало, словно гигантскими ножницами. В ту же секунду погасли все софиты, прожекторы и неоновые вывески над баром. Клуб «The Wardrobe» погрузился в абсолютную, непроглядную, звенящую темноту. Старая проводка подвала, не выдержав колоссальной нагрузки от перегруженных усилителей группы и сотен включенных приборов в клубе, просто сгорела. Сработали аварийные автоматы на главном щитке.

В темноте раздался коллективный, разочарованный выдох толпы. Кто-то испуганно вскрикнул у входа. Кто-то выругался.

Мартин застыл. Микрофон в его руке стал мертвым куском пластика и железа. Внутри у него все обрушилось. Это был конец. Финал их недельного ада, их голода, их драк — все это разбилось о старый предохранитель в подвале Западного Йоркшира. Он почувствовал, как к глазам снова подступают слезы бессилия.

Но в этой гробовой темноте, где не было видно даже собственной протянутой руки, раздался звук.

Бах.

Это был малый барабан Майки. Он ударил по нему со всей силы. Звук живого пластика и дерева, не усиленный ни одним динамиком, прозвучал в замкнутом пространстве подвала сухо, резко и невероятно громко.

Бум.

Майки ударил в бочку. Раз. Два. Три. Четыре.

Барабанщик не остановился. Он не видел своих тарелок, он не видел парней, но его мышечная память, натренированная тысячами часов в сырых репетиционных комнатах, сработала безупречно. Он держал ритм. Он отказывался сдаваться.

Через секунду в темноте раздался глухой, едва слышный металлический лязг. Это был Уинстон. Без комбика его бас-гитара звучала тихо, как рассохшаяся балалайка, но он продолжал медитативно дергать толстую четвертую струну, подстраиваясь под удар бочки Майки. Он стоял на своем месте, не сделав ни шагу назад.

Брэд вступил третьим. Акустический звук его электрогитары был тонким, дребезжащим, похожим на писк пойманной птицы. Но он играл рифф. Он бил по струнам ржавой проволокой, высекая сухой, первобытный ритм.

Зал притих. Сто разрозненных людей в темноте услышали этот упорный, глухой стук и лязг. Это не было концертом. Это было похоже на ритуал, на стук сердца живого существа, которое отказывается умирать в темноте.

Мартин понял. Он сорвал микрофон со стойки и швырнул его на пол. Железо глухо стукнуло о дерево. Мартин сделал два шага вперед, к самому краю сцены, почти касаясь носками ботинок голов людей в первом ряду.

Он набрал в легкие весь воздух, который у него был. Воздух, пахнущий дизелем, потом и пережаренным маслом. И запел.

Без микрофона. Без усилителей. На чистых, рваных связках.

«И если этот город сгорит дотла!..» — закричал он в темноту.

Его ангельский голос сорвался на первой же секунде. Он хрипел, он сипел, он срывался на истошный, животный вопли. Но этот крик был настолько настоящим, настолько наполненным чистой, неразбавленной болью их подвальной жизни, что зал буквально отшатнулся.

И тут кто-то в третьем ряду нажал кнопку на своем телефоне.

Маленький, резкий белый луч фонарика разрезал темноту, высветив лицо Мартина — мокрое от пота, с широко открытым ртом и вздувшимися венами на шее. Через секунду загорелся второй экран. Третий. Десятый. Пятидесятый.

Через полминуты весь зал клуба «The Wardrobe» был залит призрачным, колеблющимся белым светом от сотен мобильных телефонов. Люди поднимали руки вверх, направляя лучи на сцену. В этом неземном, мерцающем свете четверка Gelestial Garden выглядела как призраки, восставшие из пепла.

Брэд играл, закрыв глаза, его лицо было залито потом, пальцы оставляли темные пятна на грифе, но он улыбался. Это была дикая, безумная улыбка человека, который нашел свою свободу. Уинстон качал головой в такт, его рубашка была мокрой, но он держал строй. Майки за барабанами буквально летал, его палочки казались белыми молниями в свете телефонных экранов.

Мартин пел последний припев. Зал начал подпевать ему. Сто человек, которые не знали слов еще полчаса назад, ловили ритм и кричали вместе с ним в этот импровизированный белый космос.

«Мы останемся здесь! Мы останемся ржаветь!»

Когда Майки нанес последний, сокрушительный удар по тарелкам, Мартин выкрикнул последнюю ноту и упал на колени прямо на краю сцены, тяжело дыша и уткнувшись лбом в деревянный настил.

Зал не просто зааплодировал. Он взвыл. Это был рев восторга, первобытный и чистый. Лучи фонариков бешено заплясали по стенам и потолку подвала. Это был триумф. Полнейший, абсолютный триумф, родившийся из технической катастрофы.

Через двадцать минут в гримерке все еще было темно, если не считать пары свечей, которые принес испуганный бармен. Звук в клубе так и не починили, концерт был окончен.

Парни сидели на полу, прислонившись спинами к стене. Они были опустошены. Физически и эмоционально.

Дверь открылась, и в комнату вошел Уинстон. Он ходил наверх, чтобы забрать их долю у управляющего. В его руке был плотный белый конверт. Он выглядел непривычно тихим.

— Двести фунтов, — сказал Уинстон, садясь на корточки перед Мартином. — Управляющий сказал, что это за «лучшее шоу, которое он видел в этом проклятом подвале за последние пять лет». И... он зовет нас на следующую субботу. Уже на полноценный сет. И с нормальным гонораром.

Майки глухо рассмеялся, не открывая глаз.
— Я же говорил, чуваки. Ноу драма. Мы сделали их.

Мартин поднял голову. Он посмотрел на Уинстона.
— Твой поезд в Эдинбург, Уинс. Твой грант. Ты... уезжаешь?

Уинстон долго молчал. Он смотрел на свои ладони, которые впервые за неделю были испачканы не картонной пылью, а металлической стружкой от басовых струн. Затем он перевел взгляд на Брэда. Гитарист сидел в углу, его трясло от холода, но он бережно заворачивал свой Stratocaster в старое одеяло.

— Эдинбург никуда не денется, — тихо сказал Уинстон. Он положил конверт с деньгами на пол в центр их круга. — Мой грант можно отложить на семестр. Но... Брэд. Если ты завтра же не пойдешь со мной в клинику при университете, я лично сломаю твою гитару. Это мое условие.

Брэд поднял голову. На его измученном лице проступила слабая, но абсолютно трезвая усмешка.
— Ладно, бухгалтер. Твоя взяла. Пошли в твою клинику.

Мартин улыбнулся. Он залез в карман пальто, вытащил письмо от отца, скомкал его в плотный шарик и бросил в пустую урну в углу гримерки. Очки его были разбиты на левой дужке, руки горели от порезoв, в кармане не было ни пенни личных денег, но внутри него пела такая сила, которую не мог заблокировать ни один банк мира.

Они вышли через черный ход в плотный, холодный туман Лидса. Город вокруг них спал, сияя далекими неоновыми вывесками, но теперь этот город принадлежал им. Первое сражение Gelestial Garden было выиграно.