Читать онлайн "Талвин Осколки странствий"

ДИСКЛЕЙМЕР

Привет, дорогой читатель! Прежде чем ты отправишься в увлекательное путешествие по страницам этой книги, давай на пару минут остановимся и проясним кое‑что — просто чтобы между нами не возникло недопониманий.

Да, всё это — выдумка от начала и до конца. Никаких скрытых посланий, тайных намёков на реальные события или зашифрованных портретов известных личностей. Если вдруг тебе покажется, что какой‑то персонаж подозрительно похож на твоего начальника, соседа или даже на тебя самого — это просто совпадение (и, возможно, твоя богатая фантазия немного разыгралась).

Разберём по пунктам:

События, места и герои? Придуманы с нуля. Ни одна планета, страна или улица из книги не найдётся на карте — даже если очень долго искать с лупой.

Магические ритуалы, загадочные кристаллы и системы перевоспитания душ? Действуют исключительно на бумаге. В реальной жизни попытка повторить что‑то из этого может привести лишь к тому, что на вас посмотрят с недоумением.

Взгляды и убеждения персонажей? Часть их роли в истории. Не стоит воспринимать их слова как руководство к действию или манифест. Они просто играют свои роли в этой сказке.

Социальные модели и философские концепции? Элементы художественного мира. Они не продвигают никакие реальные идеологии — это всего лишь декорации для сюжета.

Коротко и ясно:

Всё, что ты прочтёшь, — это история для удовольствия, вдохновения и, может быть, пары бессонных ночей (в хорошем смысле!).

Любые совпадения с реальностью — чистая случайность. Вселенная иногда любит пошутить, но автор тут ни при чём.

Ты волен воспринимать эту историю как хочешь: как притчу, как фантастическое приключение, как метафору или просто как способ приятно провести вечер.

Так что устраивайся поудобнее, отложи все заботы и погружайся в мир фантазии. Приятного чтения.

Талвин

Осколки странствий.

Талвин стоял на самом острие горного пика, там, где разряженный воздух обжигал легкие ледяной чистотой. Далеко внизу, словно бескрайнее море, клубились белые тучи, скрывая от взора бескрайнюю бездну. А впереди, за пеленой тумана, величественно возвышалась Другая Гора. Её вершина возносилась в небеса так высоко, что казалась пронзала саму вечность.

«Вот бы оказаться там…» — прошептал он про себя, и эта сокровенная мысль, родившаяся, где-то в глубине души, мгновенно затмила все остальные желания.

Ответ Вселенной последовал незамедлительно. Чудовищный удар ветра в спину — невидимый, яростный толчок — и Талвин сорвался с места. Секунда страха сменилась пьянящим восторгом. Он не падал, он летел. Свобода, о которой он всегда мечтал. Адреналин обжигал изнутри, а счастью не было предела.

Но сон всегда следовал своей жестокой логике. Поток воздуха внезапно иссякал, и восторг сменялся ледяным ужасом. Земля, скалы и острые как бритвы камни начинали приближаться с чудовищной быстротой. За миг до того, как его тело должно было разбиться об эти камни, следовал резкий, спасительный рывок.

Талвин вздрогнул всем телом и резко распахнул глаза, возвращаясь из мрачных глубин сновидения в реальность. Он лежал неподвижно в своей постели, ощущая, как липкий холодный пот стекает по спине, а сердце бьётся часто и неровно — словно загнанная птица, отчаянно рвущаяся на свободу.

«Это всего лишь сон…» — хрипло выдохнул он в пустоту комнаты, судорожно вцепившись пальцами в край одеяла. Дрожь не унималась, пробегая по телу ледяными волнами. — Снова этот кошмар… Почему он не оставит меня в покое? Почему снова и снова возвращает туда, где я не хочу быть?

Он зажмурился, пытаясь удержать ускользающие образы и додумать, что же там, под облаками. Но туман во сне был непреклонен. Тайна эта оставалась закрытой, как и далекая гора, к которой он летел.

Сон не шел. За окном уже брезжил рассвет — если это можно было назвать рассветом. Две кружки зелья, выпитые залпом, наполнили тело свежестью. Он неторопливо, но уверенно оделся, стараясь унять лёгкое волнение и мысленно готовясь к предстоящему дню.

«Спорт — наше всё», — безрадостно констатировал он. Для него спорт не был простым хобби или способом поддержать физическую форму — он превратился в особый ритуал и можно сказать, являлся лекарством, так как редкая болезнь, природу которой не могли разгадать, требовала от него постоянного изнурения. И только через физические нагрузки он чувствовал себя нормальным.

Талвин жил на искусственном острове — величественном творении древних мастеров, которых давно никто не видел. Сокрытый от посторонних глаз под пеленой вечных туманов, этот исполинский плавучий мир чем-то напоминал затерянный континент, неподвижно зависший в безмолвной бездне космоса.

Далеко в глубинах вселенной, неподалёку от центральной звезды галактики, остров парил, словно драгоценный камень, подвешенный на невидимых нитях мироздания. Его специально создали в незапамятные времена как особое место испытания души и тела — место, где каждый шаг проверял на прочность волю, а каждое испытание раскрывало истинную сущность того, кто осмелился сюда ступить.

Поверхность острова переливалась в лучах центральной звезды. Гравитационные аномалии мягко колыхали его, создавая едва заметное покачивание, но он неизменно сохранял своё положение — будто сам космос оберегал это место, предназначенное для избранных.

Попасть на остров было непросто: не каждый мог преодолеть барьеры, охранявшие его границы. Древние заклинания, сплетённые с космической энергией, создавали иллюзорные лабиринты, где искажалось само восприятие реальности. Пространственные ловушки меняли расстояния и направления, заставляя путников блуждать по кругу. Испытания на прочность духа проверяли решимость и веру — они вызывали видения прошлого, искушали обещаниями лёгкого пути и пытались сломить волю призраками сомнений.

Лишь немногие, чьи сердца горели стремлением к познанию, чья воля была закалена испытаниями судьбы, получали шанс ступить на эту священную землю. Те, кому удавалось пройти сквозь все преграды, сталкивались с чередой продуманных до мельчайших деталей испытаний.

Каждый этап проверял не только способности, но и чистоту намерений, способность сохранять человечность и сострадание даже в самых тяжёлых условиях. Испытания были устроены так, что успех зависел не от грубой силы, а от гармонии внутреннего мира: от умения слушать своё сердце, доверять интуиции и оставаться верным своим принципам.

Тот, кто с честью проходил все испытания, получал особый дар — не просто материальный приз, а нечто большее: возможность переместиться ближе к центру вселенной. Туда, где потоки космической энергии текли мощными реками, где свет звёзд был ярче, а гармония мироздания ощущалась каждой клеточкой тела.

В этих благословенных местах энергии звёзд дарили особое состояние — не просто силу или могущество, а глубокое, всеобъемлющее счастье. Оно рождалось из единения с космосом, из осознания своего места во вселенной. Здесь можно было:

ощутить прилив жизненной энергии, который исцелял раны и продлевал годы;

пробудить скрытые способности, дремавшие в глубинах души;

обрести ясность мысли и глубину понимания законов мироздания;

почувствовать, как душа наполняется светом, а сердце — покоем и радостью.

Утро на искусственном острове было поистине невероятным. Над головой, переливаясь волнами, сияло фиолетовым цветом северное сияние. «Почему „северное“? — размышлял Талвин — Ведь здесь нет никакого севера». Видимо, это отголоски забытого прошлого.

Местная звезда излучала мягкий голубой свет. Её лучи не просто освещали — они ласкали, смывая ночные кошмары. Высоко в небе, на фоне первых оттенков зари, двигались причудливые спрайты. Полупрозрачные, с едва уловимым голубоватым свечением, они медленно плыли, меняя очертания — то вытягиваясь в длинные ленты, то собираясь в округлые сгустки света, и чем-то напоминали светящихся существ, плавно скользящих по невидимым течениям воздушных потоков. Под ногами зашевелился золотистый песок. Он поднялся облаком и мягко коснулся ладоней Талвина, словно преданный пес, ищущий ласки. Песок был теплым и живым, он приветствовал его.

В разных местах острова стали появляться высокие столбы света. Они стояли неподвижно, а затем таяли, рассыпаясь искрами и медленно оседая на траву. Здесь всё — от могучих деревьев до самых скромных травинок — было наделено живой душой. Стоило сосредоточиться и вслушаться в едва уловимые звуки природы, как открывалась удивительная возможность: можно было вступить в безмолвный диалог с растениями, от чего их сияние усиливалось.

Рядом неспешно текла удивительная река, которую все тут называли молочной. Её воды отливали перламутровой белизной, словно в них растворили самое чистое утреннее молоко. Лёгкие волны перекатывались плавно, почти неслышно, а на поверхности играли нежные блики. По берегам росли пушистые травы с серебристыми листьями, склонявшиеся к воде, словно желая коснуться её волшебной глади.

Талвин, завершив привычный круг пробежки, неторопливо добежал до спортивной площадки. Вокруг царила удивительная тишина: в радиусе трёх километров не было ни души — лишь лёгкий ветерок шелестел листвой. Он посмотрел в сторону большого дома, небольшие башни мягко вырисовывались на фоне светлеющего неба. Там, за толстыми каменными стенами, всё ещё мирно спали те, кто был ему дорог: его подруга и отец.

Раннее утро каждого дня он всегда посвящал себе — своим мыслям и энергичным упражнениям. Надев специальный пояс, он закрепил на него небольшой диск для штанги размером с ладонь. Затем мысленно приказал ему весить 40 килограмм — и тот мгновенно потяжелел. Он начал подтягиваться, размеренно и привычно — раз за разом, преодолевая вес собственного тела, а в голове, словно заевшая пластинка, снова и снова крутилась одна и та же мысль: «Как же всё это надоело! Привычка, необходимость — но сколько уже можно?»

Он продолжал заниматься ещё долго: выполнял одно упражнение за другим, чередовал силовые нагрузки с плавной растяжкой, стараясь уловить привычное ощущение гармонии. Вокруг всё оставалось неизменным — мягкий утренний свет золотил верхушки деревьев, в воздухе витал свежий, чуть терпкий запах росы, а знакомый пейзаж раскинулся перед ним во всей своей спокойной красоте. Но чем дольше он двигался, тем отчётливее становилось внутреннее противоречие: внешний мир жил по своим законам, размеренно и естественно, а внутри него нарастало тягостное ощущение, будто он застрял в бесконечном круге одних и тех же дней. Каждое движение напоминало бег на месте — словно он крутился в невидимой воронке времени, не в силах вырваться за ее пределы.

Внешне Талвин выглядел как юноша лет двадцати: прямая осанка выдавала привычку к дисциплине, лёгкая поступь свидетельствовала о природной грации, гладкая кожа и живые, полные энергии глаза создавали впечатление неугасимой молодости. Но правда была куда удивительнее — совсем недавно ему исполнилось шестьдесят пять лет.

Секрет его вечной молодости крылся в чудесном зелье, добытом из молочной реки. Оно действовало необычно: не просто останавливало старение, но и сдерживало любые радикальные изменения тела. Талвин оставался словно застывшим в одной точке — его тело по-прежнему было гибким и выносливым, как у начинающего спортсмена, но без рельефных мышц, сколько бы он ни тренировался и ни увеличивал нагрузки. Казалось, сама природа поставила невидимый барьер: как ни старался Талвин преобразить себя через упорные тренировки, тело упорно сохраняло одну и ту же форму.

Он замер на мгновение, устремив взгляд вдаль. Странная пустота в голове мешала ему по-настоящему узнать себя. Кто он на самом деле? Юноша с памятью старика или старик, запертый в юном теле? Эти вопросы терзали его, заставляя вглядываться в глубины собственной души.

Талвин принадлежал к эволюции космического человека — одной из множества ветвей в этой необъятной галактике. На других планетах процветали иные формы жизни: где-то бродили могучие зверолюди с звериными чертами и острым умом, в иных мирах скрывались мудрые ящеролюди с чешуйчатой кожей, а где-то кипела жизнь инсектойдов с их сложной социальной иерархией.

Но сам Талвин выглядел вполне по-человечески:

глаза — карие, с тёплым оттенком, в которых порой вспыхивали золотистые искорки;

волосы — каштановые, средней длины, слегка растрёпанные, будто после лёгкого ветра;

рост — 179 см: не слишком высокий, чтобы бросаться в глаза, но и не низкий;

кожа — слегка смуглая, с лёгким загаром, который, казалось, не сходил круглый год.

внешность — непримечательная, такая, что встретив его однажды, через минуту уже не вспомнишь, как он выглядел.

Руки, ноги, пропорции тела — всё было абсолютно человеческим, без каких-либо аномалий или необычных черт. На такого посмотришь — и особо не запомнишь.

Размышления Талвина внезапно прервал голос Кайшина, его отца. Тот стоял неподалёку от спортивной площадки, в тени старого раскидистого дуба, и жестом подозвал сына к себе.— Иди сюда, — негромко, но твёрдо произнёс он, — Мне нужно тебе кое-что рассказать. В этих словах прозвучала такая непривычная для Кайшина серьёзность, что Талвин невольно замер на мгновение, а затем, отбросив все свои мысли, решительно направился к отцу.

— Не знаю, помнишь ты или нет, — начал Кайшин неторопливо, с лёгкой грустью в голосе, — но скоро тебе придётся покинуть это место. Максимальный срок пребывания тут для тебя — ровно 50 лет, и отведённое время почти истекло. Через месяц тебя ждут серьёзные испытания, к которым нужно тщательно подготовиться: они проверят и силу, и дух, и мудрость.

Но это, увы, не самое главное, — он сделал небольшую паузу, внимательно вглядываясь в лицо сына. — В очередной раз я расскажу тебе о твоей прошлой жизни. Из-за того, что ты всё забываешь — словно кто-то стёр воспоминания ластиком, — мне приходится повторять это снова и снова. Каждый раз я надеюсь, что хоть что-то отзовётся в твоей душе, пробудит давние образы, поможет собрать воедино осколки твоего истинного «я».

— Не понимаю, отец, какая ещё прошлая жизнь? — удивился Талвин.

— Твоя болезнь весьма необычна, — продолжил Кайшин, и голос его прозвучал особенно весомо, будто каждое слово имело особую ценность. — Чтобы сдерживать её проявления, тебе приходится пить особое зелье, приготовленное из вод молочной реки. Но для тебя оно имеет странный, даже парадоксальный побочный эффект: почти всё, что ты знал или пережил в прошлом, стирается из памяти после его приёма.

Он сделал короткую паузу, внимательно наблюдая за реакцией Талвина, и добавил:

— Не знаю, к лучшему это или к худшему — порой мне кажется, что забвение защищает тебя, а порой я вижу в этом жестокую насмешку судьбы. Но факт остаётся фактом: только на тебя оно действует именно таким образом.

Удивление Талвина было настолько сильным, что оно мгновенно отразилось на его лице: брови невольно приподнялись, глаза расширились, а губы чуть приоткрылись, будто он хотел, что-то сказать, но слова застряли, где-то внутри. Он замер на мгновение, пытаясь осмыслить услышанное, а затем, преодолев секундное замешательство, попытался задать вопрос.

— Пожалуйста, не перебивай и выслушай до конца, — мягко, но твёрдо попросил Кайшин. Затем он коснулся обруча на своей голове — древнего артефакта с мерцающими камнями — и слегка сжал его пальцами, чтобы усилить образы, которые собирался передать. В воздухе тут же повисло едва уловимое мерцание, словно вокруг начали проявляться очертания невидимых картин.

— Это устройство погрузит тебя в воспоминания. А я буду помогать тебе, направляя телепатически.

Вдруг образы стали четкими, словно ожившие фрески:

Первое, что он услышал, едва закрыл глаза и погрузился в тишину собственного сознания, прозвучало резко и беспощадно:

— Я не твой отец, Талвин.

Слова ударили словно молния, пронзив всё его существо. Юноша инстинктивно дёрнулся, словно протестуя против этой фразы — внутри всё восстало, отказываясь принимать услышанное. Но годы тренировок и железная дисциплина, которую Кайшин терпеливо прививал ему день за днём, взяли верх. Талвин усилием воли заставил себя остаться неподвижным, сжал кулаки, чтобы унять внутреннюю дрожь, и глубоко вдохнул. Его взгляд, теперь устремлённый в пустоту, был прикован к наплывающим картинам — размытым образам, которые начинали складываться в какую-то иную реальность, полную тайн и неизвестных ему прежде деталей.

Талвин увидел себя подростком — стройным мальчиком с горделивой осанкой, чьи глаза светились гордостью и уверенностью в собственных силах. Он был окружён роскошью: на нём блистали изысканные одеяния из драгоценных тканей, расшитые золотыми нитями и украшенные редкими камнями, а вокруг суетливо сновали слуги, готовые исполнить малейшее желание. Беззаботные дни текли, словно полноводная река, — учеба и состязания, развлечения, забавы с друзьями и празднества сменяли друг друга, не оставляя места тревогам.

Он принадлежал к древней знати — роду, чья родословная уходила корнями вглубь веков, в легендарные времена, когда первые маги Викантии закладывали основы государства. Его отец, величественный мужчина с благородными чертами лица, носил регалии министра — тяжёлые золотые цепи и перстни с родовыми печатями. Мать же была воплощением красоты и грации: её походка напоминала танец, а взгляд обладал той особой силой, что присуща женщинам, рождённым повелевать.

Сам мир Викантии дышал магией — она была его душой и его дыханием. Волшебство пульсировало в древних камнях дворцов, высеченных мастерами чародеями, — казалось, каждый блок хранил отголоски древних заклинаний. Оно витало в воздухе, напоённом ароматами цветущих садов, где лепестки волшебных растений источали едва уловимое сияние. Магия текла в жилах каждого, кто был ею одарён, — не просто как дар, а как неотъемлемая часть существа, как биение сердца или ритм дыхания.

Здесь волшебство не являлось чем-то отдельным, не являлось инструментом или силой, которую можно было использовать по желанию. Оно пронизывало всё сущее: шелест листьев, движение облаков, шёпот ветра. Оно проявлялось в мерцании росы на траве, в танце солнечных лучей сквозь витражные окна, в едва заметном свечении старинных книг в библиотеках. Магия была сутью Викантии, её основой, тем, что делало этот мир живым, неповторимым и поистине волшебным.

Здесь волшебство не являлось чем-то отдельным, не было инструментом или силой, которую можно использовать по желанию, — оно было сутью Викантии, её основой, тем, что делало этот мир живым, неповторимым и поистине волшебным. Народы Викантии давно оставили позади эпоху войн и распрей: государства здесь сосуществуют в мире не из-за страха или вынужденного перемирия, а благодаря высокому уровню нравственного развития своих жителей, ценящих мудрость больше, чем силу, а переговоры и компромиссы давно заменили битвы и конфликты — насилие считается пережитком далёкого прошлого, чем-то чуждым и противоестественным для этого мира.

Особую роль в поддержании мира играют Хранители — гигантские животные, чьи размеры сопоставимы с пятиэтажными зданиями: эти величественные существа, наделённые древней мудростью, издревле стоят на страже планеты, словно живые барометры гармонии — чувствуют малейшие нарушения энергетического баланса, улавливают вибрации грядущих угроз задолго до того, как они станут реальной опасностью, а их присутствие внушает уважение и спокойствие всем жителям Викантии — одно лишь знание о том, что Хранители рядом, дарит людям уверенность в завтрашнем дне.

Но истинная уникальность планеты кроется в особой связи её обитателей с магическими животными: жители Викантии могут вступать с ними в священный союз, который преображает обоих участников, даруя им новые возможности и открывая скрытые глубины души — человек, объединяясь с животным, обретает его силу и способности (ночное зрение, позволяющее видеть в кромешной тьме так же ясно, как днём; обострённое обоняние, различающее сотни оттенков запахов; невероятную ловкость, с которой можно уклоняться от любой опасности; магическую связь с природными стихиями, дарующую власть над ветром, водой или огнём), его тело и дух укрепляются, а восприятие мира становится глубже, открывая новые грани реальности; животное же в этом союзе получает шанс на эволюционное развитие — трансформируется в промежуточную форму (существо, напоминающее человека, но сохраняющее характерные черты своего вида: пушистый хвост, чуткие звериные уши, ветвистые рога или чешуйчатую кожу), что открывает ему новые возможности для развития интеллекта и магических способностей, позволяя выйти за пределы своей природы и обрести новое понимание мира.

Такой союз — не просто временное слияние, а глубокий духовный процесс, меняющий сущность обоих участников: он может длиться дни, месяцы или годы, а после его завершения каждый сохраняет частицу силы и мудрости своего партнёра, что делает мир Викантии ещё более гармоничным и мудрым, укрепляя невидимые нити, соединяющие все живые существа планеты. Магия, гармония и взаимопонимание — вот что определяло суть этого удивительного мира, где каждый камень, каждое растение и каждое живое существо были частью великого замысла.

Затем видение перенесло Талвина в академию — величественное сооружение, чьи огромные шпили, казалось, парили в воздухе, касаясь самых облаков. Они мерцали магическим светом, а между ними струились потоки энергии, видимые лишь посвящённым. Воздух здесь был насыщен гулом заклинаний — от мощных, раскатистых формул старших курсов до лёгких, игривых чар новичков, — и звонким смехом учеников, наполнявшим пространство радостью и азартом познания.

В этих стенах Талвин был настоящей звездой. Его талант признавали все: преподаватели с восхищением отмечали глубину его магического дара, а сокурсники смотрели с завистью и восхищением. В юноше жила сила, вдвое превосходившая обычную, — она текла по его жилам, словно древний родник, наполненный чистой магической энергией. Она пульсировала внутри, ритмично, как второе сердце, то затихая на мгновение, то вновь пробуждаясь волной тепла и мощи. Эта сила не умещалась внутри — она находила выход в каждом действии: в произнесённом заклинании её присутствие выдавало лёгкое свечение вокруг ладоней, в каждом движении она придавала осанке особую стать, а походке — лёгкость и уверенность. Даже когда он просто стоял, казалось, воздух вокруг него чуть подрагивал, будто соприкасаясь с невидимой, но ощутимой аурой могущества. В его присутствии магические артефакты слегка мерцали, а зачарованные предметы отзывались на малейшее внимание — всё вокруг словно признавало в нём носителя редкого, исключительного дара.

Победы в состязаниях сыпались одна за другой: то он мастерски отражал атаку в учебной дуэли, то первым разгадывал древнюю загадку в зале артефактов или сложную магическую головоломку, то вызывал восхищение точным контролем над стихиями или укрощением зачарованных существ. Его имя не сходило с уст студентов, о нём шептались в коридорах, им восхищались младшие курсы. Даже при дворе о Талвине говорили, как о будущем столпе державы — перспективном маге, который однажды сможет занять место среди высших советников. Восхищение окружающих прельщало его чрезвычайно: оно льстило самолюбию и подпитывало амбиции.

Затем Кайшин показал ему Черепаху Феникса — удивительное создание, не просто питомца, а истинное воплощение золотого света. Её массивный, но изящный панцирь сиял, словно отполированное зеркало, в котором отражалось само солнце, рассыпая вокруг светящиеся блики. Прозрачные крылья, казалось, были сплетены из утренней дымки и лунного сияния — они мягко мерцали, пропуская сквозь себя солнечные лучи.

Мать подарила ему этого чудесного питомца на четырнадцатилетие — день, когда юный маг впервые официально вступал на путь силы. В их мире такой дар никогда не был простым подарком: это был знак особого доверия и начала нового этапа в жизни. С помощью древнего обряда, передаваемого из поколения в поколение, Талвин установил магическую связь с питомцем. Церемония проходила в священной роще, под пение жрецов и мерцание зачарованных огней. В тот миг, когда их ладони соприкоснулись с панцирем черепахи, между юношей и существом возникла незримая, но прочная нить — питомец стал частью его души, хранителем его магии и верным спутником на всю жизнь.

Талвин не просто продолжал видеть картины прошлого — он всё глубже погружался в них, в полной мере ощущая своё существование в глубинах тонкоматериального мира, где само сознание пульсировало, словно живое существо.

В самом верху этой внутренней реальности, подобно ослепительной жемчужине, сиял Кристалл Сознания — величественный и незыблемый. Он не был просто сгустком энергии, а истинным центром мироздания внутри мастера, осью, вокруг которой формировалось особое пространство — Духовная Обитель. Именно здесь, в этом сакральном месте, мастер своей волей творил особые пространства, предназначенные для магических питомцев. Каждое такое пространство рождалось из его намерения, наполнялось силой его духа и становилось живым продолжением его сущности.

Чуть ниже располагались ещё шесть подобных пространств, каждое со своим особым кристаллом — не менее величественным, но обладающим уникальным характером. Всего их было семь: семь уровней, или «этажей» внутренней вселенной, каждый из которых излучал свой неповторимый свет и энергию. Они были связаны между собой незримыми нитями силы, образуя единую гармоничную систему. Эти уровни напоминали ступени духовного восхождения: от самых плотных, близких к физическому миру, до самых тонких, соприкасающихся с высшими планами бытия. Вместе они формировали целостную внутреннюю вселенную мастера — сложную, многогранную и полную тайн.

Кайшин продолжил рассказ, и голос его зазвучал торжественно, словно он повествовал о древней легенде:

— Позже у тебя появилась Громовая лисица — редкий, почти мифический зверь, способный искажать пространство вокруг себя. Её прозвали так из-за характерного хлопка, похожего на раскат грома, который возникал в тот самый миг, когда она использовала свои удивительные способности. Звук этот разносился на сотни шагов, заставляя вздрогнуть даже бывалых магов.

Изначально эта удивительная лисица предназначалась твоему отцу — он получил её в дар от правителя далёкой страны, с которой долгие годы поддерживал дипломатические связи. Но, увидев твой искренний интерес и восхищение, он принял решение порадовать тебя и отдал зверя тебе.

Ты был безмерно счастлив — и не мудрено. Такие питомцы встречались крайне редко, их считали живым воплощением магической силы. О них мечтали многие, в том числе и сам принц: он не раз расспрашивал придворных о том, где можно раздобыть подобное существо. Для тебя же этот дар стал не просто знаком любви отца, но и символом твоего особого пути в мире магии.

Жизнь твоя тогда была безмятежна, словно ясный летний день над спокойными водами озера. Все вокруг восхищались тобой — особенно после тех удивительных подарков, что подчёркивали твоё особое положение. Это не могло не оказать влияния на характер: постепенно в тебе укрепилось высокомерное убеждение, будто весь мир вращается вокруг тебя, словно ты — его невидимый центр. Ты привык к восхищённым взглядам, к тому, что желания исполнялись почти по мановению руки, к почтению, которое оказывали тебе окружающие.

Однако, при всей этой растущей уверенности в своей особой роли ты оставался добрым мальчиком — в сердце твоём не было места злобе или высокомерному презрению. Ты не использовал своё положение во вред другим, не стремился унизить или показать своё превосходство. Ты никому не причинял зла.

Кайшин всё глубже погружал Талвина в особое состояние за счёт обруча на голове, позволявшее лучше прочувствовать и вспомнить прошлое. Это было сродни настоящим воспоминаниям и перед глазами Талвина продолжили возникать все новые картины:

Тебе было всего пятнадцать лет, когда всё это случилось — в тот день, который позже многие вспоминали как поворотный. Весь город, от шумных торговых площадей до тихих жилых кварталов, жил в предвкушении прибытия важного гостя. Весь город, от шумных торговых площадей с их пёстрыми навесами и звонким гомоном торговцев до тихих жилых кварталов, где тенистые аллеи манили прохладой, жил в предвкушении прибытия важного гостя. Викантийцы перешёптывались — негромко, почти благоговейно. В этих шёпотах слышались и надежда, и любопытство, и едва уловимая тревога. Всё вокруг дышало ожиданием — словно сам город затаил дыхание, готовясь приветствовать того, ради кого сегодня ожила каждая его улица, каждый дом, каждый уголок.

Этим гостем был Аэрион Светлый — Верховный маг и Легенда государства, чьё имя уже много лет звучало в сказаниях и преданиях, передаваемых из уст в уста. Его называли хранителем древних знаний, стражем равновесия и мудрецом, чьи деяния вошли в летописи наравне с подвигами древних героев. О нём говорили негромко, почти благоговейно, словно опасаясь потревожить эхо его подвигов, которое, казалось, до сих пор витало в воздухе. Викантийцы понижали голоса, когда произносили его имя, и в каждом таком шёпоте слышалось неподдельное уважение и трепет.

Ходили сказания, поражавшие воображение: говорили, что проницательный взгляд Аэриона способен прочесть душу человека до самого дна, увидеть скрытые намерения и тайные страхи. А одно его слово, произнесённое с должной силой, могло изменить судьбу целого города — направить её к процветанию или предостеречь от надвигающейся беды. Его присутствие ощущалось как нечто величественное и почти сверхъестественное: рядом с ним время будто замедляло свой бег, а воздух наполнялся едва уловимой магической вибрацией.

Он явился не для рутинной проверки, не для оказания помощи местным магам и не ради торжественного приёма. Нет, цель его визита была куда более значимой: он искал ученика. Того единственного, в ком горит особая искра — искра, способная разгореться в могучее магическое пламя. Того, кто не просто усвоит знания, но выдержит их груз, кто окажется достоин наследия, которое Аэрион намеревался передать. И в воздухе уже витало ощущение: этот выбор может изменить не только чью-то судьбу, но и будущее всего государства.

Аэрион медленно шёл по коридорам академии — величественный, невозмутимый, словно воплощение самой мудрости. Его серебристый плащ струился за спиной, словно сотканный из лунного света, а шаги отдавались тихим эхом в торжественной тишине. Взгляд Верховного мага скользил по лицам учеников, внимательно и проницательно — он не просто смотрел, а считывал ауры, изучал пульсацию магических энергий, оценивая потенциал каждого.

Он ненадолго останавливался у дверей классов, склонял голову, вслушиваясь в ритм магических потоков, пронизывающих стены. В эти мгновения казалось, что сам воздух сгущается вокруг него, подчиняясь его воле. Аэрион изучал, анализировал, делал мысленные заметки — каждое движение, каждый всплеск силы не ускользали от его внимания.

Наконец, он достиг среднего класса, в котором учился Талвин, и вошёл внутрь. Ученики разом затихли, почувствовав мощь, исходящую от гостя. Даже воздух в аудитории, казалось, стал гуще, наполнившись магией.

— Сегодня вы столкнётесь с испытанием, — голос Аэриона громко и властно разнёсся по всей аудитории, достигая каждого уголка. — Вам предстоит приручить левиана. Это не просто проверка навыков — это испытание воли, выдержки и навыков. Тот, кто справится, докажет, что достоин идти дальше по пути магии.

По залу прокатился ропот. левианы. Эти жалкие, эфемерные создания, похожие на светящиеся шарики с двумя беззащитными глазками. Их сила слишком мала. Микроскопическая молния, редкий, игрушечный вихрь. Они были не источником мощи, а объектом насмешек. Для Талвина, привыкшего к мощи Черепахи Феникса и грозной силе Громовой Лисицы, сама мысль о приручении левиана была унизительной.

— Они слабы, — продолжал Аэрион, и в его голосе не было ни грани снисхождения, лишь сухая констатация факта. — Но именно их слабость делает их идеальным диагностическим инструментом для меня., т.к. именно благодаря ним я увижу ваши энергоцентры более детально.

Аэрион медленно поднял руку, и в воздухе над его ладонью замерцало необычное свечение. Постепенно оно оформилось в прибор — хрустальную сферу, пронизанную тонкими золотыми нитями, которые переплетались внутри, словно миниатюрная карта звёздного неба. Сфера мягко пульсировала, излучая приглушённый свет, и от неё исходила едва уловимая магическая вибрация.

Этот древний артефакт был создан мастерами эпохи Первого Рассвета — он мог позволить всем присутствующим увидеть слияние энергий во всей его полноте: не просто ощутить его отголоски, а воочию наблюдать, как потоки силы сплетаются в единое целое, образуя новые узоры магической ткани мира. Ученики затаили дыхание, зачарованные зрелищем: казалось, в этой сфере заключена частица самой вселенной.

— Энергоцентры — основа вашей магии. Они подобны органам, но существуют в тонкоматериальном мире, и связаны с телом энергетическими каналами. Это как кровеносная система, только в области магии, и сегодня вы впервые не только услышите, но и увидите их своими глазами.

Дети из знатных семей, с детства привыкшие к почёту и превосходству над другими, невольно морщились, едва услышав слова верховного мага. Приручить левиана? Мысль об этом вызывала в них не просто досаду — она казалась откровенным унижением, прямым оскорблением их высокого статуса и благородного происхождения. В их представлении подобные занятия годились разве что для учеников из младших классов или для тех, чьи семьи не могли похвастаться древними магическими традициями.

Но Аэрион, величественный и непреклонный, не оставил им ни малейшей возможности для возражений. Его взгляд, холодный и проницательный, обвёл всех по очереди, не позволяя никому укрыться от его воли.

— После испытания вы сможете избавиться от питомца, — холодно добавил он, и его голос прозвучал как окончательный приговор. — Но сейчас — действуйте.

Ученики выходили по очереди. Произносили заклинания. Держали в руках крошечные фрагменты души левиана. Кто-то вскрикивал от радости, почувствовав связь. Кто-то отступал, разочарованный неудачной попыткой.

Аэрион внимательно наблюдал. Его глаза видели больше, чем обычные викантийцы: он различал оттенки ауры, пульсацию энергоцентров, мельчайшие колебания магической силы. Он искал особенного.

И вот очередь дошла до Талвина. Он вышел вперёд, в груди бешено стучало, в руках лежал маленький левиан.

Он произнёс заклинание, которое звучало необычно громко, и казалось, что все стены академии отразили и усилили его слова.

Душа Талвина откликнулась. Крошечный фрагмент его души потянулся к левиану. Свет вспыхнул ярче, на миг ослепив всех, а затем… левиан исчез.

Связь установилась.

Талвин почувствовал его мгновенно в духовном пространстве — он оказался лёгким, практически невесомым по сравнению с другими его питомцами. Талвин улыбнулся, уже представляя, как испытает новую силу. Но в тот же миг его тело пронзила острая боль.

Кожа покрылась странными синими пятнами, словно под ней растекалась чужеродная энергия. Ноги внезапно подкосились, и он рухнул на колени, задыхаясь. Воздух будто сгустился, не давая сделать вдох.

— Скорее, лекаря! —разорвал тишину чей-то крик.

Очнулся он в полумраке лечебницы, тело ощущалось тяжёлым, словно налитым свинцом. С трудом приподняв веки, он увидел родителей — их лица, измученные тревогой, казались бледными тенями.

На его руках находились браслеты, пульсирующие мягким светом. Они впивались в кожу, но именно их энергия удерживала его в сознании.

— Как ты себя чувствуешь? — голос матери дрожал.

— Я… плохо, — прошептал Талвин. — Тело не слушается. И внутри… что-то чужое. Будто мешает мне. Мама, мне страшно. Что со мной?

Она заплакала. Слезы катились по её щекам, падая на его ладонь.

— Ты потерял сознание, — заговорил отец. — Тебя принесли сюда, и лекари… они думали, что ты мёртв. Долго не могли понять, что происходит. Только амулеты показали, что — ты ещё с нами.

— Потом пришёл Аэрион, — продолжила мать. — Он положил рядом кристалл…, и ты снова начал дышать.

Талвин медленно опустил взгляд, и его глаза встретились с существом, безмолвно лежавшим у ног. Это был левиан — но теперь он выглядел несколько иначе. Его привычное сияние не просто мерцало, а стало глубже, насыщеннее, приобретая таинственную силу. В переливах света проступали странные синие всполохи — они вспыхивали и гасли, будто далёкие зарницы в ночной глубине, создавая причудливую игру оттенков. Казалось, внутри существа пробуждается неведомая энергия, и каждая вспышка синих искр намекала на грядущие перемены, таящиеся в самой его сути.

— Это всё из-за него! Нужно скорей от него избавиться! — резко выдохнул Талвин, пытаясь вложить в слова всю силу негодования, но голос предательски дрогнул и прозвучал едва громче шёпота.

— Мы пытались сынок, но лекари сказали, что если так сделать, то вы оба умрёте. Они много раз проверили и уверяют, что именно он помогает тебе держаться. Твоя болезнь больше похожа на проклятие и левиан тут не причем. Лекари обязательно тебе помогут сынок, нужно только подождать, а сейчас лучше поспи.

На следующий день Талвин предпринял попытку подняться с постели, но всё оказалось тщетно. Тело не слушалось: оно казалось чужим, неповоротливым, словно кто-то выкачал из него всю силу, оставив лишь пустую оболочку. Руки дрожали, ноги подкашивались, а каждый вдох давался с таким трудом, будто воздух вдруг стал густым и вязким. Он сделал попытку встать — и тут же рухнул бы на пол, если бы не заботливые руки отца, вовремя подхватившие его.

Родители не отходили от него ни на шаг. Мать то и дело поправляла одеяло, смачивала губы прохладной водой и шептала слова утешения, а отец сидел у изголовья, внимательно следя за каждым движением сына. Их радость от того, что он наконец очнулся после долгого забытья, смешивалась с леденящим ужасом перед неизвестностью. Они переглядывались украдкой, и в их взглядах читался немой вопрос: что же произошло? Почему их сильный, полный жизни мальчик теперь так слаб? В воздухе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Талвина и звуком старинных часов в углу комнаты.

Спустя время лекари сказали правду:

— У него редкая болезнь в виде проклятья, которая стремительно пожирает силу — магическую и физическую. На данный момент браслеты и медальон — единственное, что позволяет ему оставаться в сознании.

Неделя тянулась очень медленно. Боль отступала неохотно, оставляя после себя слабость, казалось, что тело невероятно отяжелело не сможет вернуть былую подвижность. Время от времени наведывались друзья, но с натянутыми улыбками и с наигранной бодростью в голосе. Они рассказывали о школе, о пустяках, о том, как кто-то провалил испытание по атакующей магии, как в столовой опять готовят не вкусно. Талвин слушал, кивал, но слова доносились до него, как сквозь толщу воды.

Лишь спустя десять долгих дней состояние Талвина понемногу стало улучшаться. Он уже мог сидеть в постели, хотя слабость всё ещё сковывала движения.

В один из таких дней отец подошёл к нему. В глазах родителя читалась огромная усталость — тёмные круги под глазами, едва заметные морщины, проступившие за эти тревожные дни, говорили о бессонных ночах и тяжёлых думах. Хотя на губах отца играла улыбка, призванная вселить в сына уверенность.

Талвин невольно задержал дыхание, когда заметил в руках отца медальон. Крохотный, изящный, он отливал перламутром в свете ламп, переливаясь мягкими светящимися бликами. Линии узора на его поверхности были выписаны с поразительной точностью — словно мастер вложил в эту работу частицу души. Но сияние медальона не было ярким: оно напоминало трепетное мерцание, будто внутри него тлел уголёк далёкой звезды, сохранивший отблеск древнего света.

— Надень его, — тихо и серьёзно произнёс отец. — Он не простой, этот медальон, и должен помочь тебе восстановить силы. Давай я помогу надеть.

Отец осторожно расстегнул застёжку и бережно надел украшение на шею сына. В тот миг, когда металл коснулся кожи, Талвин ощутил едва уловимое тепло, словно медальон действительно хранил в себе каплю живой энергии. Но как только медальон оказался на его груди, он сразу же почернел, а весь его свет исчез, словно втянулся внутрь. Однако, вместе с этим в тело вернулась капля силы — хоть и едва ощутимая, ноги перестали подкашиваться, а дыхание выровнялось.

Позже он узнал истинную цену медальона — и сердце его сжалось от осознания того, какую жертву принёс отец. Оказалось, что ради этого крохотного украшения родитель выложил половину всего своего состояния. Чтобы раздобыть нужную сумму, ему пришлось пойти на крайние меры: он продал драгоценные фамильные реликвии, хранившиеся в семье веками, — старинные перстни с магическими камнями, серебряные чаши работы древних мастеров и много других ценных вещей.

Более того, отец заложил часть родовых земель — тех самых, что передавались из поколения в поколение, с которыми были связаны воспоминания детства, семейные традиции и гордость рода. Он не остановился ни перед чем, потому что викантийцы, к которым он обратился за помощью, твёрдо сказали ему:

— Он редкий, этот медальон. Единственный в своём роде. Ничто другое не даст нужного эффекта. Только он может помочь твоему сыну.

Талвин представил, как отец метался между ростовщиками и антикварами, как торговался, умолял, убеждал — и всё ради того, чтобы спасти его. Осознание этой безграничной любви и самопожертвования наполнило душу юноши одновременно благодарностью и тяжёлой болью.

А спустя месяц в городе начали происходить странные, необъяснимые события, которые затронули каждого жителя. Атмосфера наполнилась тревогой: викантицы всё чаще замечали, что их имущество бесследно исчезает. Сперва пропажи были редкими и почти незаметными — кто-то недосчитался ложки из столового серебра, у кого-то пропала любимая книга с полки, — но вскоре случаи участились, и страх охватил весь город.

Жители пребывали в постоянном напряжении, опасаясь за своё имущество. Вещи исчезали одна за другой — причём не только ценные, но и самые обычные, казалось бы, никому не нужные: деревянные ложки, отрезы простой ткани, старые глиняные горшки, детские игрушки. По городу поползли слухи: говорили, что это проделки нечистой силы или проклятие, наложенное на город неведомым колдуном.

И хотя самих виновников краж никто ни разу не видел, их присутствие ощущалось повсюду. В пустых домах скрипели половицы, в переулках слышался шёпот, а по ночам тени скользили вдоль стен, будто проверяя, что ещё можно унести. Горожане ставили дополнительные запоры, нанимали ночных сторожей, но всё было тщетно: пропажи продолжались.

Власти объявили баснословную награду за поимку грабителей — сумму, способную обеспечить целую семью на годы вперёд. Но несмотря на это, ни у кого не было даже примерных подозрений и идей, кто бы это мог быть и как им удаётся оставаться незамеченными. Страх перед невидимой угрозой лишь усиливался, превращая некогда оживлённые улицы в пустынные, настороженные пространства, где каждый взгляд был полон недоверия.

В районе, где жила семья Талвина, кражи также случались регулярно. Отец стал мрачнее тучи, ведь после покупки восстанавливающего медальона и браслетов бюджет их стал сильно ограничен, а теперь ещё и эти происшествия приносили все большие убытки.

Но потом начались странности и похуже — в один из дней треть их фамильного замка словно растворилась, да и в других зданиях города вдруг появились необъяснимые дыры. Никто не понимал, что происходит, и было решено созвать специальный совет для поиска решения. Однако прошел еще один месяц, но ситуация с исчезновением вещей не улучшалась.

Тем временем состояние Талвина понемногу улучшалось — настолько, что он вновь смог посещать занятия в магической академии. Юноша с радостью переступал порог знакомого здания, вдыхал запах старых книг и ощущал лёгкое покалывание магических потоков в воздухе, но радость омрачалась пониманием: за всё это время никто так и не смог найти способ полностью излечить его болезнь.

Лекари, к которым обращались родители, разводили руками в бессилии. Одни строили сложные теории о природе недуга, другие предлагали сомнительные методы лечения, третьи пичкали юношу разнообразными зельями — густыми, пахучими, порой вызывающими головокружение. Но от этих снадобий почти не было результата: они могли на время облегчить симптомы, но не устраняли саму причину болезни.

В отчаянии целители предложили даже купить ещё один такой же медальон, что висел на шее Талвина, — якобы двойное воздействие могло бы дать нужный эффект. Однако эта идея оказалась практически неосуществимой: артефакт был уникальным, единственным в своём роде, и найти ему замену не представлялось возможным.

Периодически на юношу надевали другие талисманы — древние амулеты, заряженные сильнейшими заклинаниями, обереги, передававшиеся в семьях магов поколениями. Но стоило их коснуться кожи Талвина, как они тут же распадались на части — металл трескался, камни крошились в пыль, нити разрывались, словно сама болезнь отторгала любую чужеродную магию. Всё было бесполезно, и с каждым новым провалом в душе юноши нарастало горькое чувство безысходности.

В один из дней Талвин, превозмогая слабость, пришёл на занятия в Академию. Его тело по-прежнему слушалось плохо: движения давались с усилием, мышцы то и дело подрагивали от напряжения, а в висках иногда пульсировала тупая боль. Но юноша упрямо держался — он не хотел пропускать уроки и показывать свою уязвимость перед однокурсниками.

Шёл урок защитной магии, который традиционно проводился на просторном дворе Академии — под открытым небом, где было достаточно места для отработки заклинаний. Вокруг раскинулась зелёная лужайка, залитая ярким солнцем; в воздухе витал свежий аромат скошенной травы, смешиваясь с запахом нагретой земли. Лёгкий ветерок шевелил волосы, и Талвин невольно замер на мгновение, наслаждаясь этими ощущениями. Ему захотелось вдохнуть глубже, полной грудью — ощутить, как жизнь вливается в него вместе с чистым, тёплым воздухом…

И вдруг всё изменилось в один миг. Резкая боль пронзила тело, словно его внезапно ударили невидимым копьём. Она вспыхнула в области живота и мгновенно разлилась по всему телу, заставляя мышцы сжаться в судороге. Талвин инстинктивно схватился за живот руками, а его губы приоткрылись в беззвучном стоне. В следующий миг земля словно дрогнула и ушла из-под ног — мир перед глазами потемнел, звуки отдалились, и он почувствовал, что теряет равновесие, медленно оседая на мягкую траву.

Когда Талвин наконец очнулся, первое, что он ощутил, — глубокий, колючий снег под ногами, пробирающий холодом даже сквозь обувь. Вокруг простирался дикий лес: мрачные вековые деревья с корявыми ветвями, густые заросли кустарников, покрытые инеем, и ни единого следа человеческой руки. Воздух был ледяным, он обжигал лёгкие при каждом вдохе.

— Где я? — громко выкрикнул юноша, и его голос, слабый и надломленный, потерялся в безмолвии леса. В ответ — лишь тишина, нарушаемая лишь редким скрипом старых веток, раскачиваемых порывистым ветром.

Из последних сил Талвин сотворил заклинание, призванное согреть его. Оно вспыхнуло тусклым, дрожащим пламенем вокруг него, но вместо облегчения принесло лишь новые мучения: магия действовала непредсказуемо. То появлялась, то исчезала, словно утекала сквозь пальцы, а каждый всплеск силы отзывался острой болью в висках и головокружением. Он отчётливо чувствовал: магической энергии почти не осталось. Любая попытка применить силу могла привести к обмороку или ещё худшим последствиям.

Раньше он мог одним мысленным приказом призвать своих магических питомцев — но теперь связь с ними полностью пропала. Телепатический канал, всегда бывший надёжным, словно оборвался, оставив его в одиночестве.

Рядом был только левиан — маленький, едва заметный светящийся шарик, который беспомощно кружил у его ног, будто пытаясь что-то сказать. Талвину вдруг отчаянно захотелось пнуть его — выплеснуть всю злость и отчаяние, — но даже на это у него не было сил. Он лишь сжал кулаки, глубоко вдохнул ледяной воздух и попытался собраться с мыслями.

Он совершенно не представлял, куда идти, но брести куда-то вслепую не имело смысла. Собравшись с мыслями и глубоко вдохнув морозный воздух, он принял решение забраться на одно из деревьев, чтобы осмотреться, хотя это и стоило бы ему огромных усилий. Казалось, прошла вечность, пока он вскарабкался вверх по могучим ветвям, покрытым сырым жестким мхом и колючим снегом. Его усилия были вознаграждены, с высоты он смог рассмотреть местность и увидел, что лес сменяется небольшими холмами и горами. Спускаться пришлось осторожно, силы заканчивались, в коленях ощущалась неприятная дрожь, а замерзающие руки с трудом держались за изогнутые скрипящие ветви.

Он совершенно не представлял, куда идти, но брести куда-то вслепую не имело смысла — это лишь растратило бы последние силы впустую. Собравшись с мыслями и глубоко вдохнув колючий морозный воздух, который обжёг лёгкие, Талвин принял решение: нужно забраться на одно из деревьев, чтобы осмотреться. Он понимал, что это потребует огромных усилий, но иного выхода не было.

Медленно, превозмогая усталость, он подошёл к могучему дубу — его ветви, покрытые сырым жёстким мхом и колючим снегом, уходили высоко в серое небо. Каждое движение давалось с трудом, руки дрожали, но юноша упрямо начал карабкаться вверх. Казалось, прошла целая вечность, пока он, задыхаясь и обливаясь потом, карабкался по шершавому стволу. Пальцы, онемевшие от холода, едва слушались, но он упорно подтягивался всё выше.

Наконец, оказавшись на достаточной высоте, он огляделся — и усилия были вознаграждены. Вдалеке лес сменял свой густой покров небольшими холмами, за которыми вырисовывались очертания гор, окутанных лёгкой дымкой. Сердце юноши чуть воспрянуло: возможно, там, среди холмов, найдётся путь к спасению.

Спускаться пришлось осторожно — силы почти закончились. В коленях ощущалась неприятная дрожь, мышцы ныли от напряжения, а замёрзшие руки с трудом держались за изогнутые скрипящие ветви. Он едва не сорвался пару раз, но всё же сумел спуститься на землю.

Отдышавшись после трудного спуска с дерева и слегка согрев онемевшие пальцы в карманах, Талвин медленно побрёл в направлении одного из холмов, который приметил сверху. Каждый шаг давался с усилием — тело ныло от напряжения, а усталость тяжёлым грузом давила на плечи.

Возможно, оказавшись на вершине холма, он сможет увидеть вдалеке поселение, дорогу или хотя бы какие-то признаки цивилизации — тропу, проложенную людьми, или очертания моста через реку. Эта мысль придавала сил, но лишь чуть-чуть: реальность напоминала о себе на каждом шагу.

Он шёл вперёд, разгибая ветви кустарников, которые цеплялись за одежду, словно пытаясь задержать его, помешать продвижению. Колючие сучья царапали руки, рвали плащ и заставляя на мгновение останавливаться. Рыхлый снег проваливался под ногами с глухим хрустом, утягивая вниз, заставляя тратить ещё больше сил на каждый шаг. Талвин то и дело увязал по колено, выбирался с трудом, переставлял ноги, снова проваливался — это изматывало, высасывало остатки энергии.

В голове было тяжело, мысли путались, а странное предчувствие время от времени сжимало всё внутри, словно предупреждая об опасности. Он невольно оглядывался по сторонам, вслушивался в тишину леса, но слышал лишь собственное прерывистое дыхание, скрип снега под ногами и редкий треск веток, где-то вдали. Тревога нарастала, но юноша упрямо шёл вперёд — назад пути не было, а впереди могла ждать спасительная надежда.

Его мрачные мысли прервал протяжный волчий вой — низкий, гортанный, пробирающий до костей. А затем справа, из-за заснеженных елей, показался волк. Он стремительно приближался, бесшумно ступая по снегу, его глаза горели холодным голодом. Раньше Талвин с лёгкостью справился бы с ним — парой заклинаний или призывом магических питомцев. Но сейчас у него не было ни сил, ни магии, а надеяться на левиана было бессмысленно: тот лишь беспомощно мерцал у ног.

Пытаясь спастись, юноша бросился к ближайшему дереву и начал карабкаться на него, цепляясь за ветви. Но было слишком поздно — волк настиг его, схватил за ногу и с силой потащил вниз, вгрызаясь в кожу сквозь ткань штанины.

И вдруг левиан ударил электрическим разрядом — слабым, почти игрушечным на вид, словно искра от костра, случайно сорвавшаяся в сторону. Но для волка этого оказалось достаточно: зверь резко отпрянул с коротким рыком, заскулил и начал судорожно кататься по снегу, пытаясь сбить с шерсти невидимую угрозу. Его тело дёргалось в конвульсиях, а шерсть на загривке встала дыбом.

левиан же, к удивлению Талвина, впервые в своей жизни взмыл в воздух — его светящийся шар, обычно едва заметный у ног юноши, теперь поднялся выше, выше и наконец завис на нижней ветке дерева, мягко мерцая и пульсируя энергией.

Талвин, собрав остатки сил, начал карабкаться на дерево. Ветви скрипели под его весом, угрожающе трещали, а ладони, израненные острыми сучками, кровоточили, оставляя алые капли на коре. Он подтягивался, цеплялся, переставлял ноги, задыхаясь от боли и усталости, пока наконец не закрепился на относительно прочной развилке, тяжело дыша и вцепившись в ствол.

Внизу, в сумрачной тени деревьев, замерли еще несколько волков. Их тёмные силуэты почти сливались с лесной тьмой, лишь глаза мерцали холодным, нечеловеческим светом — два, четыре, шесть пар, неотрывно следящих за ним. Они не спешили уходить, не бросались в атаку, а лишь молча, неумолимо наблюдали, будто знали, что время работает на них.

Время словно остановилось. Талвин застыл, вцепившись в ветку, и ему оставалось лишь ждать, пока силы окончательно не покинули его. Жгучая боль в месте укуса становилась всё нестерпимее, пульсировала в такт ударам сердца, гулко отдаваясь в висках. В глазах темнело, по телу разливалась пугающая слабость, словно кто-то вытягивает из него последние крохи энергии. Юноша сжал зубы, пытаясь удержаться в сознании, но понимал: ещё чуть-чуть — и он потеряет его, провалившись в вязкую темноту, где не будет ни боли, ни страха, ни надежды.

Когда Талвин медленно открыл глаза, он с изумлением обнаружил, что нога была цела. Ни отёка, ни кровоточащей раны — словно и не было того жестокого укуса, оставившего жгучую боль всего несколько мгновений назад. Он невольно коснулся места, куда впились клыки волка, и не почувствовал ни пульсации, ни жара воспаления.

Сначала юноша подумал, что это действие браслетов — тех самых защитных артефактов, что он носил на руках. Но тут же понял: дело не в них. Он ощутил странное, едва уловимое покалывание по всему телу и, опустив взгляд, увидел, что его кожа слабо светится мягким, серебристо голубым светом.

А потом он услышал короткий, но властный голос:

— Держись.

Это не мог быть левиан — его тоненький, едва слышный шепоток был совсем иным. Нет, это говорила Громовая лисица, его магический питомец. Талвин ощутил её присутствие — далёкое, но отчётливое, словно она дотянулась до него через немыслимые расстояния.

То, что произошло, поразило юношу до глубины души: лисица помогла ему без его приказа, самостоятельно приняла решение и направила свою силу на исцеление. Подобное считалось крайне редким — обычно такие сложные действия требовали прямого волевого посыла хозяина и изучались лишь в старших классах академии. В этот миг Талвин почувствовал, как в груди разливается тепло благодарности: его питомец оказался гораздо сильнее и мудрее, чем он мог себе представить.

А дальше оставалось только ждать — ждать, пока волкам надоест стоять под деревом и они уйдут прочь. Время тянулось мучительно медленно, каждый миг казался часом. Талвин сидел на развилке ветвей, вцепившись в ствол, и неотрывно следил за хищниками внизу. Их горящие глаза по-прежнему были устремлены на него, а низкие рыки доносились до юноши, напоминая, что опасность не миновала.

Пару раз, когда левиан накапливал достаточно сил, он наносил удары — сначала электрическим разрядом, который с треском проскакивал между ветвями и достигал земли, заставляя волков отпрыгивать в сторону. Затем, собрав энергию, левиан создавал воздушную волну — не слишком мощную, но достаточную, чтобы сбить хищников с ног и заставить отступить на несколько шагов.

Волки недовольно рычали, скалились, но постепенно начали понимать: добыча на дереве им не по зубам. Они кружили вокруг, принюхивались, переглядывались, но больше не решались нападать. Спустя примерно тридцать минут, обменявшись короткими звуками, напоминающими переговоры, стая начала медленно отступать. Сначала один волк, потом другой, третий — они отходили всё дальше, пока не скрылись за густыми елями.

Когда левиан, зависший над верхушками деревьев, подал знак, что больше не видит хищников, Талвин осторожно начал спускаться. Ветви скрипели под его весом, ладони, покрытые царапинами, дрожали от напряжения. Спустившись на землю, он сделал глубокий вдох, прислушался к тишине леса и, собрав остатки сил, направился к виднеющемуся вдали холму.

До холма оставалось уже недалеко — он смутно вырисовывался на фоне серого неба, но прямо впереди, преграждая путь, текла река. Её тёмная вода едва проглядывала сквозь тонкий слой льда, который выглядел обманчиво хрупким. И вдруг сзади, за спиной, снова послышался предательский хруст снега — волки не сдавались, они шли по следу, неумолимые и настойчивые.

Талвин резко обернулся, на мгновение замер, оценивая опасность, а затем твёрдо приказал левиану:

— Защищай!

Сам же, стиснув зубы, ступил на тонкий лёд. Он двигался осторожно, на четвереньках, ощупывая каждый сантиметр перед собой, проверяя, выдержит ли ледяная корка его вес. Пальцы скользили по шершавой поверхности, дыхание вырывалось облачками пара, а сердце билось часто и тревожно.

Но в какой-то момент раздался резкий треск — лёд треснул с пугающим звуком, и Талвин не успел отреагировать. Холодная вода мгновенно утянула его, обжигая холодом и лишая дыхания. Течение оказалось невероятно быстрым — оно с силой подхватило юношу, понесло вперёд, ударяя о скрытые под водой камни.

Он почувствовал резкий удар в бок, перед глазами вспыхнула боль, а затем всё поплыло. Сквозь мутную воду и вихрь водоворота он смутно различил лицо человека — неясное, размытое, будто видение из забытого сна. А потом силы окончательно покинули его, сознание затуманилось, и он потерял связь с реальностью, уносясь куда-то в ледяной поток.

Неясно, как его перенесло в это место — словно сама магия швырнула его сквозь пространство и время. Когда Талвин пришёл в себя, он обнаружил, что находится уже в другом лесу. Здесь не было ни горы, маячившей на горизонте, ни горной речки с её стремительным течением, ни следов волков, преследовавших его. Лишь левиан парил рядом, мягко мерцая в полумраке, — единственный знакомый элемент в этом чуждом мире.

Юноша попытался вспомнить, что произошло после того, как он провалился под лёд, и мысленно обратился к левиану:

— Что случилось? Где мы?

Левиан ответил телепатически, и в его мысленном голосе сквозило такое же недоумение:

— Я не помню ничего после того момента, как ты ушёл под воду. Всё словно стёрлось из памяти.

Одежда Талвина была неприятно влажной, холод пробирал до костей, и он начал замерзать. Пытаясь согреться, он сделал несколько шагов вперёд — и внезапно снег под ногами сменился опавшей осенней листвой. Хруст сухих листьев под сапогами прозвучал непривычно и тревожно. Юноша резко обернулся и шагнул назад — снова под ногами заскрипел снег, а воздух обжёг морозом.

Он замер, поражённый. Это место было каким-то… неправильным. Границы времён года здесь словно смешались, перетекали друг в друга без всякой логики. Перед ним вновь раскинулся осенний пейзаж: золотистые берёзы, багряные клёны, ковёр из опавших листьев, в котором прятались грибы. Воздух заметно потеплел, пах прелой листвой и влажной землёй.

Талвин задумчиво посмотрел вперёд, туда, где линия деревьев казалась особенно прозрачной. Возможно, если пройти дальше, лес встретит его весной с цветущими кустарниками и звонким щебетом птиц — или даже летом, с жарким солнцем и ароматом полевых цветов. Но что скрывалось за этой странной сменой сезонов, он не знал.

И вдруг впереди, сквозь лёгкую дымку тумана, он ясно увидел небольшой городок. Двухэтажные каменные дома с черепичными крышами выстроились вдоль тихих улиц, но вокруг не было ни души — ни спешащих по делам горожан, ни лающих собак, ни даже воробьёв у водосточных труб. Всё выглядело застывшим, словно время здесь остановилось.

Талвин, дрожа от холода и изнеможения, побежал к поселению, надеясь найти приют и согреться. Ноги подкашивались, дыхание сбилось, но он упрямо продвигался вперёд, вглядываясь в очертания домов.

Над головой внезапно пролетела странная птица — не похожая ни на одну из тех, что он видел раньше. Она громко жужжала, как огромный шмель, а её крылья отливали металлическим блеском и сверкали на солнце. Звук был незнакомым, пугающим, он заставил юношу вздрогнуть и ускорить шаг.

Добежав до первого здания, Талвин ворвался внутрь и бросился вверх по лестнице на второй этаж. Он уже хотел перевести дух, прислонившись к стене, как вдруг услышал пронзительный свист — резкий, нарастающий, от которого заложило уши. С верху сбросили огромный снаряд.

Не успел он сообразить, что происходит, как крыша с грохотом обрушилась. Бревна и черепица полетели вниз, едва не задавив его. В последний момент юноша отпрыгнул ближе к стене.

Раздался чудовищный взрыв — оглушительный, сотрясающий стены. Талвина подбросило в воздух и как куклу, швырнуло в сторону. Острые осколки разлетелись во все стороны, впиваясь в ноги, разрывая одежду и кожу. Боль пронзила тело, но в долю секунды до удара о землю он успел заметить небольшое круглое зеркало, лежащее на полу — оно блеснуло тусклым светом, отразив его искажённое лицо. Талвину показалось, что он проваливается внутрь этого зеркала, а потом всё погрузилось во тьму.

Очнулся он уже на кровати — в незнакомой комнате с бледно голубыми стенами, украшенными тонкими узорами в виде виноградных лоз. В воздухе витал тонкий, успокаивающий запах лаванды, смешиваясь с едва уловимым ароматом целебных трав. Всё тело ныло, каждая мышца отзывалась тупой болью при малейшем движении, а в ушах всё ещё стоял отзвук того страшного взрыва — далёкий, но настойчивый, будто эхо в пустой пещере.

Постепенно зрение прояснилось, и в поле зрения появился мужчина. На вид ему было около тридцати лет: короткие рыжие волосы слегка вились у висков, а пронзительные голубые глаза смотрели внимательно и участливо, словно пытались прочесть мысли Талвина.

— Привет, меня зовут Кайшин, — мягко произнёс он, склонившись чуть ближе. Его голос звучал уверенно, но в то же время успокаивающе.

Рядом с ним стояла девочка лет двенадцати — худенькая, с большими любопытными глазами и русыми косичками, выбивающимися из-под капюшона. Она смотрела на Талвина с живым интересом, но старалась держаться чуть позади Кайшина.

— Это Асияль, — представил её мужчина, слегка коснувшись плеча девочки. — Моя помощница.

Талвин попытался сесть, но острая боль в ногах заставила его застонать и откинуться на подушки. Он чувствовал себя опустошённым, словно из него выкачали все силы, а разум всё ещё путался между реальностью и воспоминаниями о взрыве.

— Тебе сильно повезло, — продолжил Кайшин, заметив его попытку подняться. — Когда мы тебя нашли, твои ноги были все изранены и обгорели. Мы вытащили осколки, обработали раны и дали сильное зелье. Сначала было очень плохо — ты едва дышал, но потом зелья сделали своё дело. Ты пошёл на поправку, хотя и не сразу.

Кайшин говорил спокойно, просто и по-доброму, без лишних слов. В его голосе звучала та особая интонация, которая сразу внушает доверие: будто он не просто сообщал факты, а делился частичкой своего тепла. И в этих словах, произнесённых так буднично, но с неподдельной заботой, Талвин почувствовал опору — словно земля под ногами вдруг перестала качаться, а мир вокруг стал чуть более устойчивым.

Юноша медленно кивнул, стараясь уложить в сознании всё, что услышал. Сознание всё ещё было затуманено, мысли текли тяжело, как вязкий мёд, но постепенно реальность обретала более чёткие очертания. Он перевёл взгляд на Настю — девочка стояла рядом, теребя край своего платья, и вдруг улыбнулась ему. Улыбка вышла робкой, почти неуловимой, будто Асияль боялась, что её жест будет воспринят неверно. Но в ней было столько искреннего участия и желания поддержать, что Талвин невольно ответил едва заметной улыбкой в ответ.

Когда состояние Талвина немного стабилизировалось, Кайшин приступил к расспросам. Его глаза, острые и внимательные, словно сканировали каждое слово, каждую эмоцию на лице юноши. Талвин, собравшись с мыслями, начал рассказывать — о внезапном падении сквозь землю, о ледяном мире со снегом и волками, о странном переходе через реку, которая выбросила его в совершенно иную реальность.

— Интересное у тебя приключение, — задумчиво произнёс Кайшин, слегка откинувшись на спинку стула. В его голосе звучало не просто любопытство, а что-то большее — словно он пытался осмыслить услышанное. — Я расскажу тебе, где ты оказался.

Он сделал небольшую паузу, будто подбирая слова, и продолжил более серьёзно:

— Мы сейчас находимся на искусственно созданном острове. Он сокрыт от остального мира, существует в особом охраняемом пространстве — в автономной зоне с собственной структурой пространства времени, отдельно от остальной Вселенной.

Кайшин чуть наклонился вперёд, его взгляд стал пронзительным, но не угрожающим — скорее изучающим.

— Твоя родная планета, Викантия, — не спрашивай, откуда я это знаю, — находится невообразимо далеко от нас. Настолько далеко, что даже представить сложно: между нами, не просто километры, а целые слои реальности.

Он помолчал, давая Талвину осознать сказанное, и добавил:

— То, что ты здесь, — настоящая аномалия. Ты не должен был тут очутиться. Сюда попадают только те, кто прошёл предварительные испытания, кто доказал свою силу, стойкость, мудрость. А ты… — Кайшин окинул взглядом бледного, измождённого юношу, — ты даже ходить толком не можешь. Это нарушает все известные мне правила.

Талвин почувствовал, как внутри всё сжалось от этих слов. Они звучали одновременно как приговор и как загадка, требующая разгадки.

Кайшин подошёл к небольшому столику, на котором лежали инструменты для диагностики: хрустальные стержни, мерцающие порошки, тонкие металлические пластины с гравировками. Он провёл несколько манипуляций, и воздух вокруг Талвина задрожал, окрасившись в призрачные оттенки.

— Твоя энергия утекает, — констатировал маг. — Постоянно, неумолимо. Это ослабляет тебя и физически, и энергетически. Если процесс не остановить, гибель неминуема.

— Браслеты, которые ты носил, растворились в молочной реке, — продолжил Кайшин. — Тебе невероятно повезло, что ты попал именно в неё. В ней невозможно утонуть — она сама поддерживает жизнь, восполняет энергию. Но всё, что создано магией, со временем в ней исчезает. Лишь твой медальон устоял. Видимо, его сила превосходит обычные артефакты.

Талвин невольно коснулся груди, где лежал медальон и увидел, что чернота на его поверхности чуть отступила.

— Нужно укреплять тело, — твёрдо сказал Кайшин, глядя Талвину прямо в глаза. — Тренировки — единственный способ вернуть себе силы и чувствовать себя нормально. Без них ты не сможешь двигаться дальше.

Он сделал небольшую паузу, давая словам осесть в сознании юноши, и продолжил:

— Кроме того, ты будешь пить зелье из молочной реки. Это особый эликсир — он поддержит твои жизненные силы, не даст угаснуть, пока организм восстанавливается. Оно поможет тебе встать на ноги.

Кайшин слегка улыбнулся, но взгляд его оставался серьёзным.

— А затем, когда здоровье поправится и силы постепенно вернутся, — ты пойдёшь на испытание, — произнёс Кайшин с особой значимостью в голосе, словно озвучивал древнее пророчество. — Оно ждёт каждого, кто оказывается в этом месте кроме хранителей таких как я, и моей семьи. Долго тут нельзя находится максимум 50 лет и то есть позволят. Те, кто прибывает должны пройти испытание обязательно.

Он сделал паузу, давая словам осесть в сознании Талвина, и добавил твёрдо, но с ноткой ободряющей теплоты:

— Но сперва — восстановление. Это первостепенно. Нельзя идти навстречу судьбе, едва держась на ногах. Нужно набраться сил, укрепить тело и дух, чтобы встретить испытание во всеоружии. Только тогда у тебя будет шанс пройти его достойно.

— А есть ещё какие-то способы? — с надеждой в голосе спросил Талвин, приподнявшись на локтях. Его глаза блестели в полумраке комнаты, а пальцы невольно сжались в кулаки. — Может, усиливающие артефакты? Они ведь должны помочь восстановить силы…

Кайшин тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу и покачал головой:

—Я уже пробовал, пока ты спал, — негромко ответил он. — По очереди задействовал несколько мощных артефактов, рассчитывая, что хоть один даст нужный эффект. Но всё напрасно: энергия из них просто уходила в бездну, словно в чёрную дыру, оставляя после себя лишь бесполезные осколки. Ни один не выдержал — все испортились, потеряв свою силу.

Он помолчал, глядя прямо на Талвина, и добавил твёрдо:

— Не надейся на чудо, парень. Твоя болезнь — это не то, что лечится обычными способами. Здесь нужны иные подходы, более глубокие, возможно, даже неизвестные нам пока.

Талвин опустил взгляд, ему пришлось нехотя согласиться. Он откинулся на подушки, пытаясь осознать услышанное, и молча кивнул, признавая, что привычные пути здесь бессильны.

До болезни Талвин обладал редким даром, который явно выделял его среди прочих магов. Его магическая сила вдвое превышала норму — это отмечали все наставники чувствовал любой, едва оказавшись рядом с ним. Он словно излучал едва уловимое сияние, а потоки энергии вокруг него текли иначе, послушнее, будто сама магия признавала в нём особенного.

Но теперь от былой мощи почти ничего не осталось. Словно невидимый насос, работающий с пугающей регулярностью, каждые десять минут высасывал из него огромный объём энергии. Талвин ощущал это как внезапную слабость, накатывающую волной: руки начинали дрожать, в висках стучала кровь, а магическое чутье, прежде такое острое, затуманивалось, будто его накрывали плотной тканью. Он пытался сопротивляться, пытался удержать хотя бы крохи силы, но всё было тщетно — энергия утекала, оставляя после себя лишь пустоту и усталость.

Кайшин, маг, проживший больше тысячи лет, знал об этом не понаслышке — за его плечами были эпохи, пережитые бури и испытания, оставившие след не только в памяти, но и в самой сути его магии. Он помнил времена, когда мир был иным, когда древние силы ещё свободно гуляли по земле, а границы между мирами были тоньше.

Он сам, когда-то оказался на грани гибели — измождённый, лишённый сил, почти растворившийся в пустоте небытия. Тогда его спасла молочная река: её живительные воды вернули к жизни, наполнили истощённое тело новой энергией, пробудили угасающее пламя магии. С тех пор Кайшин почитал этот источник как дар судьбы, как напоминание о том, что даже в самые тёмные времена есть шанс на возрождение.

Здесь, на скрытом острове, он провёл столетия, изучая пространство, магию и аномалии, разгадывая загадки мироздания, которые другим казались неразрешимыми. Остров стал для него не просто убежищем, а настоящей лабораторией — местом, где законы реальности проявлялись иначе, где время текло по своим правилам, а магия пульсировала в воздухе, словно живое существо.

Время от времени сюда попадали те, кто достоин испытания, — пришельцы с других планет, избранные судьбой или заброшенные сюда неведомыми силами. Каждый случай был уникален, каждый странник приносил с собой частицу иного мира, иную магию, иные тайны. И каждый такой гость обогащал знания Кайшина, помогая ему глубже понять устройство вселенной и место человека в ней. В процессе изучения болезни Талвина Кайшин сделал открытие.

— У тебя была черепаха питомец, — сказал он однажды. — Она погибла, к сожалению. Ты не осознал этого, но она оставила частичку себя внутри тебя. Она до сих пор защищает тебя.

Талвин замер. В груди что-то сжалось, глаза наполнились слезами.

— Защита черепахи не вечна, — предупредил Кайшин. — Она даёт лишь временную выносливость. Но есть ещё лисица. Она жива, но постоянно голодает. Если не разорвать связь сейчас, её ждёт та же участь. И пришлось согласиться.

Потребовался целый день тщательной подготовки. Кайшин, сосредоточенный и собранный, достал из пространственной сумки браслет — из тёмного, почти чёрного металла, с едва заметными переливами, который периодически искрился.

— Надень, — произнёс он, протягивая артефакт Талвину. — Он поможет.

Талвин надел браслет. Тот мгновенно слился с кожей, оставив лишь узор, похожий на татуировку — витиеватый, словно ветви древнего дерева. Линии мягко светились, завораживая своей красотой.

— Зачем он? — спросил Талвин, проводя пальцами по причудливому орнаменту.

— Это твоя страховка на непредвиденный случай, — пояснил Кайшин. — С его помощью ты сможешь хранить в нём некоторые предметы. Они будут отражаться на твоей руке в виде разных чёрных картинок. Используй с умом — возможности ограничены, но в критической ситуации это может спасти жизнь.

Они приступили к главному. На ровном каменном плато, вдали от посторонних глаз, начертили магический круг — сложный узор из светящейся пыли, которая мерцала, словно россыпь мельчайших светлячков. По периметру выложили десятки магических камней — их добыли из местной речки, где они формировались естественным образом, напоминая белые кристаллы льда, рождённые самой природой.

Кайшин тщательно проверил каждое звено схемы. Он двигался медленно, с почти ритуальной точностью, касаясь камней кончиками пальцев, прислушиваясь к едва уловимым вибрациям энергии. Убедившись, что всё расположено верно, он глубоко вдохнул, собрал волю в кулак и произнёс заклинание.

Слова лились плавно, нарастая, как волна. Голос Кайшина звучал то низко и гулко, то взмывал ввысь, наполняя пространство резонансом древней силы. Воздух задрожал, наполнился запахом неуловимо древнего — словно приоткрылась дверь в иной мир.

Из груди Талвина вырвался яркий шар света. Сначала он был слепящим, нестерпимо ярким, но постепенно начал пульсировать, меняя форму. Волны энергии перетекали внутри него, выстраиваясь в очертания… лисицы.

Она появилась медленно, словно выплывая из тумана. Крайне слабая — едва держалась на лапах, шерсть потускнела, потеряла свой первозданный блеск, а глаза едва светились. Но даже в таком состоянии в ней чувствовалась благородная стать, отголосок былой мощи.

И тут началось нечто невероятное. Лисица задрожала, её тело заходило ходуном. Кости хрустели, мышцы перестраивались с едва слышным шорохом, шерсть переливалась всеми оттенками оранжевого и золотого, словно пламя, танцующее в закатных лучах.

Через мгновение перед ними стояла девочка лисица — на вид лет пяти. Её глаза, огромные по сравнению с человеческими, сияли глубоким синим цветом, будто два драгоценных сапфира. Небольшие лисьи ушки подрагивали, чутко улавливая каждый звук, а за спиной плавно покачивался красивый пушистый хвост.

Все замерли, не в силах произнести ни слова.

— Это… эволюция, — выдохнул Кайшин, и в его голосе смешались изумление и благоговение. — Она боролась за выживание в твоём духовном пространстве. А камни дали ей сил.

Лисица девушка закрыла глаза и без сил опустилась на землю. Она спала — глубоко, умиротворённо, словно после долгого пути.

Талвин ощутил резкую, пронзительную боль в груди — словно невидимый клинок вонзился в самое сердце. Он невольно охнул и опустил взгляд: там, прямо над левой ключицей, появился шрам — розовый, неровный, словно выжженный раскалённым клеймом. Боль была острой, почти нестерпимой, но также внезапно угасла, оставив после себя лишь лёгкий зуд, будто кожу слегка покалывали тысячи крошечных иголочек.

Кайшин стоял рядом, невозмутимый и строгий, но в глубине его глаз теплилось что-то ещё — не просто забота, а та особая, суровая нежность, которую наставник дарит лишь тому, в ком видит истинный потенциал.

— Ну что, готов не жалеть себя? — спросил он, пристально глядя на ученика. — Путь к силе лежит через боль, через преодоление. И сейчас ты сделаешь первый шаг.

С этого дня начались изнурительные физические тренировки — долгие, беспощадные, выматывающие до предела. Никаких заклинаний. Никакой магии. Только тело. Только воля. Только упорство, которое должно было закалиться, как сталь.

Каждый день превращался в испытание на прочность:

бег до изнеможения, пока лёгкие не начинали гореть, а ноги не подкашивались от усталости;

отжимания — сначала десятки, потом сотни, с каждым разом всё сложнее, всё мучительнее, но и всё ощутимее — мышцы наливались новой силой;

поднятие тяжестей, которые поначалу казались совершенно неподъёмными, но с каждым днём, с каждой тренировкой становились чуть легче — словно сама тяжесть уступала перед упорством Талвина.

Каждый новый вес — как победа над собой. Каждый преодолённый рубеж — как шаг к новой версии себя, к тому, кем он должен был стать.

В свободное время Талвин погружался в мир волшебных трав — тихий, но не менее требовательный, чем физические испытания. Он ухаживал за ними, как за детьми:

следил за их ростом, отмечая малейшие изменения — появление нового листа, изгиб стебля, оттенок цвета;

собирал листья, корни, цветы с почти ритуальной тщательностью, запоминая, в какой час дня и при каком освещении они наиболее сильны;

изучал их свойства, запоминая каждую деталь: какие травы успокаивают, какие пробуждают силу, какие помогают заживлять раны;

Постепенно он научился их чувствовать и общаться на уровне чувств.

Он выполнял любую работу по дому — чистил котлы, мыл полы, носил воду из далёкого источника, рубил дрова, поддерживал огонь в очаге. Всё, что требовалось. Это было не просто послушание, не просто обязанность — это была часть пути, способ закалить дух и тело, научить видеть ценность в каждом действии, даже самом незначительном.

Он был слаб. Но с каждым днём становился сильнее — не только телом, но и волей. Боль, усталость, сомнения — всё это отступало перед упорством, перед осознанием, что каждый шаг, даже самый маленький, приближает его к цели. И где-то глубоко внутри, под слоем усталости и пота, зарождалось новое чувство — уверенность в себе, та самая искра, из которой однажды разгорится пламя его былой силы.

Спустя время, кропотливо изучая ауру Талвина, Кайшин и Асияль смогли выяснить нечто удивительное: до того, как он попал на остров, Талвин побывал на нескольких других планетах. След энергетики этих миров остался в его ауре — едва уловимый, размытый. Выяснить, где именно он был, оказалось непросто: он провёл на тех планетах совсем мало времени, и отголоски чужих миров в его сущности почти растворились.

Первая планета находилась очень далеко от острова — настолько, что даже опытные путешественники редко добирались туда без серьёзных трудностей. Там царил почти вечный холод: ледяные пустыни простирались до самого горизонта, а небо почти всегда было затянуто тяжёлыми свинцовыми тучами. Воздух казался густым и колючим, а дыхание мгновенно превращалось в иней. Только на экваторе можно было жить и то там не очень тепло. Кайшин предположил, что Талвин едва успел коснуться этого мира — возможно, совершил короткую остановку или оказался там случайно во время межзвёздного перехода.

Вторая планета располагалась немного ближе к острову, но всё равно оставалась на значительном расстоянии. Она разительно отличалась от первой: здесь царила удивительная, почти сказочная природа. Самое поразительное на этой планете — времена года, закреплённые за определёнными областями. Можно было перейти из одной зоны в другую и плавно переместиться из зимы в осень, затем в весну, а следом — в лето.

Кайшин, изучая данные, задумчиво покачал головой:

— Очень необычная планета, — произнёс он, листая древние записи. — Я слышал о ней. Говорят, времена года там искусственные — созданы древней цивилизацией, которая, когда-то правила этими землями. Они умели управлять климатом, делить мир на климатические сегменты и поддерживать в каждом свою уникальную экосистему.

— Но сейчас там идёт война — по всей планете. Конфликты разгорелись между разными фракциями, каждая из которых пытается захватить контроль над системами управления климатом. Это нарушает хрупкий баланс, и целые регионы начинают страдать от аномалий: весна может внезапно смениться вечной мерзлотой, а лето — ураганами и засухами.

Талвин слушал, пытаясь уловить хоть отголосок воспоминаний. Перед глазами мелькали смутные образы.

— Видимо, ты перемещался с одной планеты на другую, — продолжил Кайшин. А потом… что-то произошло. В итоге ты оказался здесь, на острове.

Каждый вечер, перед тем как погрузиться в сон, Талвин неотрывно смотрел на медальон. Тот по-прежнему оставался тёмным, словно поглощал свет вокруг себя, создавая едва заметную тень даже в ярко освещённой комнате. Но иногда, в самой глубине, вспыхивал слабый свет — как далёкая звезда, мерцающая на ночном небе и обещающая рассвет после долгой тьмы. Эта искра, едва уловимая, но такая живая, давала ему силы продолжать, напоминала, что даже в самой густой тьме есть место надежде.

Лисице дали имя Майя. Она, гибкая и стремительная, словно тень, скользящая по земле, быстро нашла общий язык с Настей. Вместе они постигали азы магии: Майя учила Настю чувствовать потоки энергии, ощущать их движение, как дыхание ветра, как биение сердца вселенной. Асияль же делилась с Майей своими знаниями о растениях и зельях — о том, какие травы цветут лишь под светом полной луны, какие корни таят в себе силу древних духов, какие листья способны исцелить или, напротив, погрузить в глубокий сон.

Они стали не просто подругами — сёстрами по духу, по тайнам, которые теперь хранили вместе, по мечтам, что сплетались в единую нить их судеб. Их связь крепла с каждым днём, становилась глубже, чем просто дружба, — это было родство душ, рождённое в совместных испытаниях и открытиях.

Каждое утро Талвин пил зелье, изготовленное из воды молочной реки. Поначалу всё шло хорошо: силы прибывали, мышцы крепчали, магия восстанавливалась понемногу, словно робкий росток, пробивающийся сквозь толщу земли. Он чувствовал, как жизнь возвращается в его тело, как энергия наполняет каждую клеточку.

Но спустя год всё изменилось. Слабость вернулась внезапно, словно невидимый враг подкрался сзади и ударил исподтишка. Все старания, все труды — словно песок сквозь пальцы, ускользающий, неуловимый.

— Это очень странная болезнь, — хмуро произнёс Кайшин, пристально глядя на побледневшего Талвина. Его взгляд был полон беспокойства, но в нём не было и тени отчаяния, лишь твёрдая решимость найти выход. — Столько усилий — и всё впустую. Почти вернулись к тому, с чего начинали. Мышцы пропали, словно он не занимался и не ел очень долго.

— Будем продолжать. Время ещё есть говорил Кайшин

— Нужно больше времени, — ответил Талвин скорее самому себе, чем Кайшину. — Ну раз надо — стану терпеть. Буду идти дальше.

Пятьдесят лет спустя

Майя, лисица с глазами цвета сапфира, превратилась в настоящую красавицу, чья грация могла свести с ума. По меркам её народа ей было пятнадцать — возраст, когда пробуждается истинная сила, когда кровь начинает гореть от мощи, дремлющей внутри. Для людей же она оставалась ребёнком, ведь её род жил долго, непомерно долго, измеряя века, а не годы. Ей пришлось уйти к другому хранителю такому же как Кайшин и стать его ученицей как Асияль.

С Настей они стали не просто подругами — сёстрами по духу. Их связь укрепилась за годы совместных испытаний, исследований и открытий. Они делились всем: тайнами магии, которые узнавали шаг за шагом, мечтами о будущем, страхами, которые прятали от других, сомнениями, терзавшими душу. Их дружба стала опорой, надёжным щитом в мире, полном опасностей и загадок.

Талвин за эти годы прожил жизнь, полную труда и поисков:

научился варить снадобья, которые исцеляли с невероятной скоростью — их сила поражала даже Кайшина, привыкшего к чудесам магии;

прочёл сотни магических книг, погружаясь в знания, которые радовали его душу и расширяли горизонты понимания, открывая тайны мироздания;

обрёл силу — но цену заплатил страшную.

Вода из молочной реки, дарующая силу и исцеление, несла в себе тайную плату — она стирала память. Сперва пропадало что-то незначительное: забытое имя, случайный разговор, мимолётный эпизод, который растворялся в тумане, словно его никогда и не было. Талвин замечал это с лёгкой тревогой, но успокаивал себя: «Мало ли что ускользает из памяти? Это всего лишь мелочи».

Но со временем процесс усиливался. Теперь исчезали не фрагменты, а целые куски жизни — годы воспоминаний, будто вырванные страницы из книги его судьбы. Лица близких, некогда яркие и отчётливые, становились размытыми тенями, теряли черты и индивидуальность. Мечты, которые, когда-то наполняли душу огнём, теряли очертания и смысл, превращаясь в смутные образы без цели и направления.

Он стал чужим самому себе. В зеркале отражался знакомый облик, но внутри всё чаще возникало ощущение, будто он смотрит на кого-то другого — на незнакомца, чьи воспоминания принадлежали не ему. Другие пили ту же воду — и всё помнили. Только он платил эту дань, словно сама судьба выбрала его для этой жертвы, возложив на плечи бремя, которого не заслуживал.

Но даже это не остановило его. В глазах Талвина по-прежнему горел огонь — слабый, дрожащий, но неугасимый, как последний уголёк в остывающем костре. Магия его окрепла, но была хрупкой, как первый лёд на поверхности озера: на уровне новичка — если перестараться, можно потерять её навсегда, стать калекой в мире волшебства.

Он постоянно забывал всё — в голове словно образовалась вязкая пустота, заполненная чем-то похожим на вату, а не живыми, деятельными мыслями. Мысли не текли потоком, а застревали, рассыпались на части, едва успев возникнуть. Он мог застыть посреди комнаты, растерянно озираясь, не понимая, зачем сюда пришёл, или замолчать на полуслове, тщетно пытаясь поймать ускользнувшую мысль.

Постепенно он начал ощущать себя не человеком, а каким-то растением — пассивным, почти безвольным, живущим по простейшим законам природы: есть, спать, двигаться, когда подтолкнут. Разум будто отступил куда-то вглубь, оставив место лишь примитивным ощущениям и инстинктам. Он всё чаще ловил себя на том, что просто существует, не задумываясь о причинах и следствиях, не строя планов, не вспоминая прошлого.

Со временем, почти незаметно для самого себя, он начал воспринимать Кайшина как отца. Это произошло не в один день — образ наставника постепенно слился с образом родителя, которого Талвин не помнил. Так было проще для них обоих: Кайшин обрёл сына, о котором, когда-то мечтал, а Талвин — опору и защиту, которых ему так не хватало. В их отношениях появилась особая теплота: Кайшин больше не просто обучал — он заботился, направлял, поддерживал, как отец поддерживает ребёнка, делающего первые шаги.

Благодаря воспитанию Кайшина непростой характер Талвина постепенно смягчался. Прежде он был вспыльчив, упрям, склонен к резким суждениям и поспешным решениям. Но теперь упорство сменялось терпением, вспыльчивость уступала место рассудительности. Он учился обдумывать слова, прежде чем их произнести, взвешивать поступки, прежде чем их совершить. Эти изменения шли медленно, но неуклонно — как весна сменяет зиму, понемногу растапливая лёд.

Родной дом стал далёким и давно забытым. Образы детства, лица близких, улицы родного города — всё это растворилось в тумане, оставив лишь смутные отголоски, похожие на сны, которые забываешь сразу после пробуждения. Периодически ему напоминали обо всём: Кайшин, Асияль, даже Майя, которая иногда, глядя на него своими сапфировыми глазами, мягко спрашивала: «А помнишь, как было раньше?» Но хватало ненадолго — воспоминания ускользали, как вода сквозь пальцы, оставляя после себя лишь лёгкую грусть и ощущение чего-то утраченного, чего уже не вернуть.

Он научился выходить за пределы тела — отделять сознание от плоти и отправляться в путешествие, свободное от земных оков. Этому его научил левиан, существо, чьё присутствие наполняло воздух едва уловимым мерцанием, а голос звучал не в ушах, а прямо в сознании.

Объяснить другим, как это происходит, было почти невозможно для него. Знания они просто появились в голове Талвина, готовые к использованию, словно дремали, где-то глубоко внутри и лишь ждали пробуждения. Он не мог вспомнить момент, когда выучил эти техники, — казалось, он знал их всегда. Не зная, как иначе объяснить это чудо, он решил, что левиан каким-то образом передал ему эти знания напрямую, минуя привычные способы обучения.

Во время таких путешествий сознание Талвина парило над землёй, словно лёгкая птица, свободно и невесомо. Он видел мир с высоты, недоступной обычным людям: поля, леса, реки и горы простирались внизу, как на огромной карте, сотканной природой. Он замечал детали, которые невозможно увидеть с земли, — узоры на склонах холмов, изгибы ручьёв, стаи птиц, летящих строем.

Но каждый полёт был испытанием. Для него требовалась железная концентрация — малейшая потеря внимания могла всё разрушить. Физическое тело должно было оставаться абсолютно неподвижным. В такие моменты душа с резким толчком возвращалась в тело, словно её швырнули обратно, и Талвин на мгновение терял ориентацию, ощущая головокружение и слабость. Но он учился, тренировался, становился всё более устойчивым — шаг за шагом, полёт за полётом.

Время от времени в это пространство попадали чужие — те, кого выбрало испытание, гости из иных миров, призванные сюда древней силой. Все они были разными: с человеческими телами, полуматериальные существа чьи очертания колебались, как дым на ветру, тёмные тени скользящие по граням реальности, будто боясь полностью проявиться в этом мире, гуманоиды разных видов, моллюски с хитиновыми панцирями и множеством конечностей, двигающиеся с пугающей синхронностью… Кого только не было тут.

Каждый прибывал по-своему, словно сама суть его мира определяла способ появления. Кто-то возникал в вихре ослепительного света, который рассеивался, оставляя гостя посреди пространства, слегка ошеломлённого переходом. Другие появлялись в клубах чёрного дыма, медленно оседающего к земле, будто выталкивающего пришельца из какой-то иной, мрачной реальности. А иные просто материализовались — беззвучно, без вспышек, в столбах мягкого, почти призрачного света, словно их аккуратно поместили сюда невидимой рукой.

Они приходили поодиночке, с оружием и без, готовые к битве или полные страха. Некоторые сразу оглядывались, пытаясь понять, куда попали, другие замирали, прислушиваясь к новым ощущениям, третьи сразу принимали боевую стойку, ожидая нападения. Но всех их объединяло одно: они были избраны испытанием, и теперь им предстояло пройти через то, что уготовила им судьба в этом загадочном месте.

Кайшин встречал их всех. С каждым он находил нужные слова, помогал освоиться в непривычной обстановке, рассказывал правила этого мира — строгие, но справедливые. А потом отправлял на испытания. Он был тут хранителем пространства, стражем, следящим за порядком. Всего было таких хранителей двенадцать. Кайшин встречал человекоподобных. Других хранители выглядели по-другому и соответственно встречали похожих на себя существ.

На острове проводились испытания — и души, и тела. Пришедший первым получал приз, окутанный завесой тайны. Никто не знал наверняка, что это было: говорили, что дары высших цивилизаций, ключи к новым знаниям, фрагменты вселенской мудрости. Победителя уносило в иные миры — и потому оставалось лишь гадать, что ждало счастливчика за гранью. Талвин много раз спрашивал у Кайшина, но тот неизменно молчал, отвечая лишь: «Ещё не пришло время».

В этот мир Альберт попал внезапно — словно сорвавшийся с неба камень, он рухнул на землю, едва живой. Когда-то он был обычным человеком, но его судьба сложилась трагично из-за собственной одержимости. Альберт безрассудно экспериментировал с силами, которые не до конца понимал, гонимый жаждой обрести могущество любой ценой.

Всё началось со шкатулки деда — старинной вещицы, покрытой пылью веков. В ней хранились минералы необычной окраски: алые, как застывшая кровь, синие, словно ночное небо, и чёрные, в которых мерцали золотые искры. Альберт не знал их истинной природы, но чувствовал — они таят в себе силу.

Один за другим он поглощал их энергию. Сперва изменения были едва заметны: чуть быстрее заживали раны, чуть острее становилось зрение. Но с каждым новым минералом эффект усиливался. Альберт становился сильнее — быстрее, выносливее, опаснее. Однако цена росла незаметно: он начал видеть тени в углах комнат, слышать шёпоты в тишине, чувствовать, как внутри зреет что-то дикое и неукротимое.

Его мечтой было наказать обидчиков — людей, которые, когда-то сломали его жизнь. Эта мысль стала навязчивой идеей, затмевающей разум. В кульминационный момент, ослеплённый яростью и жаждой возмездия, Альберт решился на отчаянный шаг: он поглотил разом все оставшиеся минералы из шкатулки.

Мощь взорвалась внутри него. На мгновение Альберт ощутил себя богом — всемогущим, всесильным. Но равновесие было нарушено: сила, которую он не смог обуздать, начала разрушать его тело и душу. Он погиб, так и не успев осуществить задуманное.

Одна из Богинь, наблюдавшая за этой трагедией с высот своего мира, почувствовала сострадание и ответственность за него. И она решила дать ему шанс начать заново. Её рука коснулась безжизненного тела, и сквозь пальцы потекла золотая энергия, возвращая Альберта к жизни.

— В последний раз спасаю тебя, глупого, — произнесла она. Голос её звучал одновременно строго — как напоминание о содеянном, и печально — как признание человеческой слабости. — Не делай больше ошибок. Но кто ты стал спрашивать Альберт на что ему не ответили лишь понимание пришло что она Богиня. Придёт время, и ты все поймешь сам.

Альберт гордился тем, что знает Богиню, и не упускал случая напомнить об этом окружающим. Хотя сам сомневался иногда ведь ему не ответили толком. Он кричал о своей мощи на каждом шагу, хвастался дарованной силой, демонстрировал её при любой возможности — то подкинет в воздух тяжёлый камень одним жестом, то сломает дерево. Его голос звучал громко и самоуверенно, а походка стала нарочито величественной. Кайшин несколько раз подходил к нему чтоб узнать подробнее про какую богиню он говорит. Но Альберт сначала врал, а потом признался, что сам не знает.

Чуть позже он узнал, что вскоре будут проходить масштабные соревнования — испытание силы, мудрости и выдержки, куда допускались лишь избранные. Альберт, не раздумывая, решил испытать себя в них. Он был уверен: его связь с Богиней и обретённая мощь дадут ему неоспоримое преимущество.

Спустя целых пятьдесят лет упорных тренировок и самосовершенствования он смог стать чуть сильнее постепенно, шаг за шагом. Каждый день он оттачивал контроль над энергией, учился направлять её точнее, глубже понимать её природу. Но прогресс шёл слишком медленно.

«А Альберту просто так всё дали?» — всё чаще и язвительнее повторял Талвин, наблюдая за успехами соперника. Его злость нарастала с каждым днём: он видел, как Альберт хвастается, как получает внимание и уважение, и ему казалось, что всё это досталось тому незаслуженно. «Почему ему так легко? Почему мне приходится бороться за каждую крупицу силы, а он лишь кичится покровительством Богини?»

И тут, в самый разгар этих мыслей, в его памяти будто вспыхнул свет. Яркая искра прорезала туман забвения, и постепенно, по кусочкам, к нему начали возвращаться воспоминания о прошлом.

Он вспомнил, что когда-то был очень богатым — настолько, что ни в чём не нуждался. Роскошные покои, слуги, лучшие учителя, доступ к древним знаниям — всё это было в его распоряжении с самого детства. Но он никогда не ценил этого по-настоящему.

Хоть он и не говорил другим прямо, какие они бездарные или бедные, про себя так думал всегда. В глубине души он презирал тех, кто не мог позволить себе того, что было у него. Он делал вид благородного и замечательного человека — улыбался, кивал, поддерживал беседы, — но всем своим видом показывал пренебрежение. Не напрямую, а в мелочах: в едва заметном изгибе губ, когда кто-то ошибался; в коротком взгляде, брошенном на простую одежду собеседника; в едва уловимой паузе перед тем, как ответить на вопрос «равного».

Теперь, вспоминая это, Талвин почувствовал стыд. Он понял, что его злость на Альберта — не только из-за несправедливости. Частично она была отражением его собственных прежних убеждений, привычки делить мир на «достойных» и «недостойных». И впервые он задумался: может, чтобы двигаться дальше, ему нужно отпустить не только обиды, но и те маски, что носил, когда-то?

Альберт гордился тем, что знает Богиню, и не упускал случая напомнить об этом окружающим. Он кричал о своей мощи на каждом шагу, хвастался дарованной силой, демонстрировал её при любой возможности — то подкинет в воздух тяжёлый камень одним жестом, то сломает дерево. Его голос звучал громко и самоуверенно, а походка стала нарочито величественной.

Чуть позже он узнал, что вскоре будут проходить масштабные соревнования — испытание силы, мудрости и выдержки, куда допускались лишь избранные. Альберт, не раздумывая, решил испытать себя в них. Он был уверен: его связь с Богиней и обретённая мощь дадут ему неоспоримое преимущество.

Спустя целых пятьдесят лет упорных тренировок и самосовершенствования он смог стать чуть сильнее постепенно, шаг за шагом. Каждый день он оттачивал контроль над энергией, учился направлять её точнее, глубже понимать её природу. Но прогресс шёл слишком медленно.

«А Альберту просто так всё дали?» — всё чаще и язвительнее повторял Талвин, наблюдая за успехами соперника. Его злость нарастала с каждым днём: он видел, как Альберт хвастается, как получает внимание и уважение, и ему казалось, что всё это досталось тому незаслуженно. «Почему ему так легко? Почему мне приходится бороться за каждую крупицу силы, а он лишь кичится покровительством Богини?»

И тут, в самый разгар этих мыслей, в его памяти будто вспыхнул свет. Яркая искра прорезала туман забвения, и постепенно, по кусочкам, к нему начали возвращаться воспоминания о прошлом.

Он вспомнил, что когда-то был очень богатым — настолько, что ни в чём не нуждался. Роскошные покои, слуги, лучшие учителя, доступ к древним знаниям — всё это было в его распоряжении с самого детства. Но он никогда не ценил этого по-настоящему.

Хоть он и не говорил другим прямо, какие они бездарные или бедные, про себя так думал всегда. В глубине души он презирал тех, кто не мог позволить себе того, что было у него. Он делал вид благородного и замечательного человека — улыбался, кивал, поддерживал беседы, — но всем своим видом показывал пренебрежение. Не напрямую, а в мелочах: в едва заметном изгибе губ, когда кто-то ошибался; в коротком взгляде, брошенном на простую одежду собеседника; в едва уловимой паузе перед тем, как ответить на вопрос «равного».

Теперь, вспоминая это, Талвин почувствовал стыд. Он понял, что его злость на Альберта — не только из-за несправедливости. Частично она была отражением его собственных прежних убеждений, привычки делить мир на «достойных» и «недостойных». На самом деле он не переносил таких как он сам. И впервые он задумался: может, чтобы двигаться дальше, ему нужно отпустить не только обиды, но и те маски, что носил, когда-то?

Кайшин коснулся обруча на своей голове — гладкого, чёрного, с едва заметными серебристыми рунами, мерцающими в полумраке комнаты. В тот же миг вихрь воспоминаний, бушевавший в сознании Талвина, разом стих, словно кто-то резко остановил безумную карусель. Талвин медленно приходил в себя, глубоко дыша и пытаясь собрать разрозненные осколки ощущений в единое целое.

Он чувствовал, как реальность обступает его со всех сторон — твёрдая, острая, беспощадная, будто острые скалы, вырастающие из тумана. Воздух стал плотнее, запахи — резче, звуки — отчётливее. Он ощутил холод каменного пола под ногами, услышал тиканье старинных часов в углу, уловил слабый запах фруктов, доносящийся откуда-то издалека.

— Я так понимаю, это не всё? — выдохнул он. Голос звучал глухо, будто доносился из-под толщи воды, далёкий и чужой, словно принадлежал кому-то другому.

— Всё верно, — отозвался Кайшин. Он стоял прямо перед ним, лицо оставалось невозмутимым. В его тоне не было ни сочувствия, ни раздражения — лишь холодная, выверенная твёрдость человека, привыкшего иметь дело с суровой правдой. — Часть воспоминаний утеряна оттого, что не сразу я создал прибор, записывающий воспоминания. Поначалу я полагался лишь на собственную память и записи в дневниках, но многое ускользало, растворялось во времени. Однако шанс восстановить их — ещё есть.

Талвин замер, пытаясь осознать сказанное. Слова Кайшина эхом отдавались в голове, смешиваясь с отголосками пробудившихся воспоминаний. Он медленно перевёл взгляд на наставника, ожидая продолжения.

— Время здесь течёт иначе, — продолжил Кайшин, глядя вдаль, за пределы комнаты, будто видел сквозь стены далёкие звёзды и галактики. — На твоей родной планете прошло всего три недели. Твой дом ближе к центру галактики — там время течёт очень медленно. Это связано с тем, что планеты, находясь на большом расстоянии от центра галактики, проходят большое расстояние за единицу времени. А те, что ближе к центру, за то же время проходят маленькое. От этого такая большая разница во времени. Здесь же оно ещё медленнее из-за своей уникальности — это место словно застыло в особой временной петле, созданной древними силами.

Кайшин сделал паузу, давая Талвину осмыслить услышанное. Затем повернулся к нему и пристально посмотрел в глаза:

— Чего ты сам желаешь? — спросил он, чуть прищурившись, словно пытался прочесть ответ в глубине его души, увидеть то, что скрыто даже от самого Талвина.

— Хочу увидеть родителей, — тихо, но твёрдо ответил Талвин. В его голосе звучала выверенная решимость — не просто желание, а цель, к которой он шёл через боль, потери и обретения. Он поднял взгляд, и в его глазах отразилась целая буря чувств: тоска по дому, надежда, страх перед неизвестностью и твёрдая уверенность в своём выборе. — Я хочу узнать себя лучше, понять, кто я на самом деле, и увидеть родную семью.

Он замолчал на мгновение, сглотнул и добавил уже тише:

— Конечно, я не хочу расставаться с тобой, Кайшин. Ты стал для меня больше, чем наставником. Но я не могу отказаться от своей цели. Это часть моего пути.

Кайшин кивнул, его взгляд смягчился:

— Понимаю. Путь к себе всегда требует выбора. И иногда этот выбор — между тем, что дорого сейчас, и тем, что зовёт из глубины души. Ты сделал важный шаг, признав своё желание. Теперь нужно решить, как его осуществить.

— За эти годы ты стал сильнее, — произнёс Кайшин, и в его голосе прозвучала непривычная теплота. Он внимательно посмотрел на Талвина, словно заново оценивая его — взглядом, в котором смешались гордость наставника и тревога старшего друга. — Болезнь почти отступила. Я вижу, как окрепла твоя воля, как укрепилось тело. Теперь ты способен защитить себя — по-настоящему, без чужой помощи.

Кайшин сделал небольшую паузу, а затем продолжил уже более серьёзным тоном:

— Но впереди — испытание. Не просто проверка силы, а путь, который ты должен пройти сам. Пройдёшь его — и тебя перенесёт на одну из планет, где каждый шаг будет приближать тебя к цели. Чем дальше пройдёшь, тем ближе окажешься к своему дому, к тем, кого ты так хочешь увидеть. Если всё сложится удачно, то уже через месяц сможешь ступить на родную землю.

Талвин почувствовал, как сердце забилось чаще — надежда, которую он так долго хранил в глубине души, вдруг стала осязаемой, реальной. Он поднял взгляд на Кайшина, и в его глазах читалась благодарность и решимость.

— Отлично, — сказал Кайшин с лёгкой улыбкой, которая редко появлялась на его лице. — Тогда я подарю тебе подарок. На память обо всём, что было, и как знак того, что ждёт впереди.

Он протянул Талвину небольшой нож. Рукоять была искусно вырезана из неизвестного тёмного металла, отливающего глубокой синевой, словно ночное небо в безлунную ночь. Узоры на ней напоминали древние созвездия, едва заметные, но завораживающие. Лезвие казалось невероятно тонким — на первый взгляд его легко было согнуть, но при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что оно обладает какой-то особой прочностью.

Талвин принял подарок с трепетом, ощутив в ладони его вес — не тяжёлый.

— Это подарок мне от этого места за мою службу, — пояснил Кайшин, и в его голосе прозвучала нотка ностальгии, будто он на мгновение вернулся в прошлое. — Я долго им дорожил, но теперь понимаю: он мне не пригодится. И поэтому я рад подарить его тебе — тому, кто продолжит путь там, где я остановился.

Талвин осторожно взял нож, чувствуя прохладу металла под пальцами. Едва его кожа коснулась лезвия, как произошло нечто невероятное: нож начал таять — не плавиться с дымом и запахом гари, а растворяться плавно и беззвучно, словно капля воды на горячей поверхности. Он впитывался в ладонь Талвина, не оставляя следов на коже — кроме одного.

На месте соприкосновения проявилась тонкая, едва заметная татуировка, повторяющая форму ножа. Она пульсировала в такт биению сердца, то слегка светясь, то затухая, становясь единым целым с его плотью, словно всегда была частью его самого. Талвин зачарованно смотрел на неё, ощущая странное тепло, растекающееся по руке, и едва уловимую связь с чем-то древним и могущественным.

— Теперь он всегда с тобой, — сказал Кайшин, и в его голосе прозвучала непривычная теплота, почти отеческая гордость. — Ты сможешь вызывать его в любой момент усилием воли — просто представь его в руке, и он появится. А если найдёшь нужные материалы, сможешь наделять его новыми способностями, усиливать его свойства. Но пока подходящих материалов нет — я сам пробовал, ничего не подходит.

Кайшин сделал паузу, внимательно глядя на ученика:

— Этот нож больше паралитический, им будет трудно нанести серьёзную рану. Но для защиты он может пригодиться на предстоящих испытаниях — поможет обездвижить противника, сбить с толку, выиграть время. Помни: ты прибыл к нам без ничего — и сможешь взять с собой только этот нож. А также вспомогательные предметы типа верёвки. Всё остальное придётся добывать по ходу пути.

Кайшин сделал паузу, внимательно глядя на Талвина — словно пытался прочесть в его глазах, готов ли тот к тому, что предстоит. Затем, не говоря больше ни слова, он подошёл к небольшому резному столику у стены, открыл маленькую шкатулку из тёмного дерева с инкрустацией и достал склянку с густым зельем. Оно было чёрным, как смола, а внутри мерцали едва заметные серебристые искры — будто крошечные звёзды в ночной бездне.

— Это зелье сделано из растений, которым четыреста лет, — пояснил он, осторожно передавая склянку Талвину. Его пальцы на мгновение задержались на стекле, словно он не хотел расставаться с этим сокровищем. — Очень ценное, концентрированное. Оно прибавит тебе сил, поможет выдержать испытания, которые ждут впереди. Много дать не могу, сам понимаешь: такие старые растения — большая редкость. Раньше я давал тебе понемногу, понемногу укреплял твой организм — и это всё, что осталось. Последнее.

Талвин принял склянку обеими руками, ощутив древнюю энергию, заключённую в стекле. Он глубоко вдохнул, сосредоточился и выпил зелье одним глотком.

Густая, терпкая жидкость обожгла горло, оставив горьковатое послевкусие, почти лекарственное — с нотами коры, смолы и чего-то неуловимо древнего. Но уже через мгновение по телу разлилось приятное тепло — глубокое, проникающее до самых костей, словно солнце, впервые за долгое время, согревающее замёрзшую землю.

Он почувствовал, как что-то внутри него, долгое время бывшее сломанным, щёлкнуло и встало на место, восстанавливая нарушенную связь. Не просто мышцы окрепли — в нём пробудилось что-то большее: ясность ума, острота восприятия, ощущение целостности. Прилив сил был не резким всплеском, а плавным, уверенным наполнением энергией — как река, постепенно наполняющая пересохшее русло. Талвин глубоко вдохнул и выдохнул, чувствуя, как каждая клеточка его тела оживает, наполняется новой жизнью.

— Спасибо, наставник, — тихо произнёс он, поднимая глаза на Кайшина. — Я не подведу.

И тут же Талвин взглянул на свой «Статус» — небольшую коробочку с загадочными символами, что всегда была при нём, надёжно укрытая в кармане. Он аккуратно достал её, слегка провёл пальцем по гладкой поверхности и нажал едва заметную кнопку. Экран мягко засветился, и на нём появилась третья полоска силы — полупрозрачная, едва заметная, но уже отчётливо различимая. Она пульсировала мягким голубоватым светом, словно подтверждая: изменения начались, процесс пробуждения энергии запущен.

Кайшин, наблюдавший за реакцией ученика, улыбнулся и достал небольшой шарик, который мягко светился синим цветом, отбрасывая на стены комнаты причудливые блики.

— Моё новое изобретение, — сказал он с ноткой гордости в голосе, и в его глазах мелькнуло что-то мальчишеское, почти озорное. — Оно поможет тебе не забыть то, что ты услышал от меня сейчас. Коснись им виска, и оно станет частью тебя.

Талвин послушно поднёс шарик к виску. Ощущение было странным: сначала — резкий холод, словно от касания льда, пронизывающий до мозга костей, вызывающий лёгкую дрожь. А затем — мгновенное осознание, почти озарение. В голове словно открылась новая дверь: целый пласт информации, целая библиотека воспоминаний, которую он мог воспроизвести в любой момент, встроилась в его разум, заняла своё место среди уже существующих знаний. Он чётко ощутил, как новые сведения аккуратно расположились в памяти, не вытесняя старое, а дополняя его.

Он знал: теперь у него есть шанс сохранить то, что ему открылось, не потеряв это с первым же глотком зелья или с наступлением нового дня. Память стала надёжнее, правда хорошо он помнил только то, что говорил Кайшин.

Тем временем лисица Майя отказалась от участия в состязании. Её манила наука — та самая, в которой Кайшин был признанным мастером. Она погрузилась в книги с головой: древние фолианты с пожелтевшими страницами, свитки с загадочными формулами, дневники забытых исследователей. В её мире битвы и испытания отступили на второй план — теперь её увлекали эксперименты, тайны мироздания, законы, управляющие этим пространством.

Для неё мир был системой уравнений, где каждый вопрос требовал точного ответа, а каждая загадка — методичного решения. Она проводила дни в лаборатории, смешивала редкие ингредиенты, записывала результаты наблюдений в толстую тетрадь, пыталась понять, как устроены законы этого пространства. Её стол был завален колбами, мензурками, кристаллами разных цветов и размеров. Она составляла графики, чертила схемы, сверялась с древними трактатами — и каждый новый эксперимент приближал её к разгадке.

Асияль всё-таки решила участвовать, несмотря на настойчивые уговоры Кайшина. Он пытался предостеречь её, говорил о рисках, напоминал о том, как опасно покидать защищённые пределы острова. Говорил, что она скоро займёт его место. Но она лишь мягко улыбалась в ответ — в её улыбке читалась непоколебимая решимость. Ей хотелось большего, чем находиться всё время в тепличных условиях, под надёжной защитой острова, где жизнь текла размеренно и предсказуемо.

Её красота поражала — чистая, почти неземная, с оттенком чего-то древнего и мудрого, будто в чертах лица застыли отголоски веков. Тонкие линии бровей, ясный взгляд, плавные изгибы силуэта — всё это создавало образ, который притягивал взгляды. И лишь зная правду, можно было разглядеть в глубине её глаз отблеск прожитых лет: Насте исполнилось 140 лет. За этим юным обликом скрывалась долгая история, полная открытий, потерь и обретений.

Река, протекавшая рядом с островом, положительно действовала на неё — её воды несли не просто влагу, а особую энергию, древнюю и чистую. Под их влиянием Асияль не знала ни забытья, ни слабости — только силу, только ясность ума. С каждым днём она становилась мощнее: магия обретала новые оттенки, раскрывая возможности, о которых раньше она лишь догадывалась. Её движения приобрели отточенную точность — каждый жест был выверен, каждое заклинание сплеталось с безупречной лёгкостью.

Талвин не встречал никого, кто мог бы сравниться с ней в гармонии силы и грации. Когда Асияль двигалась, казалось, будто сама стихия ведёт её — плавно, уверенно, без малейших усилий. Она сочетала в себе мощь и изящество так естественно, что это выглядело почти волшебством.

Возможно, Кайшин был сильнее — его аура внушала уважение, а взгляд проникал в самую суть вещей. Но он никогда не раскрывал своих истинных возможностей, оставаясь загадкой даже для тех, кто знал его годами. В его присутствии всегда ощущалась какая-то недосказанность, словно за внешней сдержанностью скрывалась бездна силы, готовая пробудиться в нужный момент.

Они тренировались вместе — день за днём, час за часом, от первых лучей рассвета до последних отблесков заката. Асияль оттачивала мастерство с удивительной сосредоточенностью: её движения сочетали в себе и магию, и физическую мощь. В руках она держала длинную палку, на концах которой мерцали чёрные кристаллы — не просто украшения, а настоящие сгустки ночной тьмы. Они пульсировали: то чуть затухали, то вспыхивали глубоким, почти бархатным светом, словно живые существа, связанные с ней невидимой нитью. Когда Асияль совершала резкие выпады или круговые движения, воздух вокруг оружия слегка дрожал, а на земле оставались едва заметные тёмные следы — будто сама тьма отпечатывалась на поверхности.

Талвин — с ножом, что жил в его ладони, став частью его самого, и с упорством, которое не сломить, с решимостью, закалённой годами испытаний. Он тренировался за эти годы с различным оружием, но решил больше освоиться с ножом.

Однажды, во время короткой передышки, когда последние упражнения остались позади и усталость давала о себе знать приятной тяжестью в мышцах, они остановились перевести дух. Воздух наполнился ароматом далёких трав — лёгкий ветер принёс его с горных склонов, смешав с запахом влажной земли и нагретых камней. Асияль оперлась на свою палку, вытерла пот со лба тыльной стороной ладони и посмотрела вдаль, туда, где небо сливалось с вершинами гор.

— Это оружие досталось мне от учителя, — произнесла она, и её голос прозвучал спокойно, почти безмятежно. Но в глубине её глаз мелькнуло что-то далёкое, почти забытое — словно тень из иного мира, из жизни, оставшейся далеко позади. Воспоминание скользнуло по её лицу, оставив едва заметный след грусти и ностальгии. Она провела пальцами по древку, ощупывая выгравированные символы — тонкие, почти стёршиеся линии, складывающиеся в узор, напоминающий ветви древнего дерева. — Он многому меня научил…

Она на мгновение замолчала, глядя вдаль, а затем добавила:

— Я тоже попала сюда случайно. Но осталась. С Кайшиным. Здесь я нашла то, чего не было раньше: дом, цель, семью.

Талвин кивнул, понимая, что за этими словами скрывается целая история — история потерь и обретений, ошибок и открытий, которая сделала Настю такой, какой она есть сейчас. И в этот момент он почувствовал, что их пути, хоть и начались по-разному, теперь идут рядом — к одному и тому же будущему.

История Насти

Старик Марк очутился в Прощальном месте — невероятно тихом, словно мир здесь замер в вечном безмолвии. Вокруг высились бледно серые скалы, гладкие и древние, будто свидетели бесчисленных эпох. Воздух был кристально чистым, почти осязаемым — каждый вдох наполнял лёгкие свежестью, освобождая от тяжести прожитых лет. Здесь, вдали от суеты и тревог мира, души завершали путь, уходя один за другим в новый.

Когда Марк прибыл сюда, тут было пятеро — таких же, как он, с глазами, полными воспоминаний, в которых отражались целые жизни. Они сидели в молчании, не нуждаясь в словах, понимая друг друга без них. Каждый был погружён в свои мысли, перебирая в памяти то, что когда-то казалось важным, а теперь превратилось в тени прошлого.

Один из стариков, сидящий у самой кромки скалы, вдруг улыбнулся чему-то своему — едва заметно, с тихой радостью, словно вспомнил что-то очень светлое. Затем он тихо растаял в воздухе, словно сотканный из тумана. Остался лишь лёгкий прах, медленно оседающий на камни, — невесомый след, напоминающий о том, что было. В его уходе не было ни боли, ни страха — только свет, какой бывает на рассвете, когда первые лучи солнца касаются земли.

Марк опустился на плоский валун, согретый последними лучами дня, и задумался. Мысли текли плавно, без суеты, как река, знающая свой путь.

«Всё ли сделано? Всё ли сказано?» — мысленно повторил он, перебирая в памяти прожитые годы, словно перелистывал страницы старой книги. Некоторые строки были выцветшими, почти стёртыми временем, другие — чёткими, будто написанные вчера. Он старался разглядеть в каждом событии только хорошее, обиду переделывал в повод для благодарности, а ошибки — в уроки мудрости.

«Если бы можно было переписать… Но нельзя. Зато можно понять и стать лучше», — размышлял он, чувствуя, как внутри нарастает странное спокойствие, словно душа наконец то нашла ответы на вопросы, мучившие её всю жизнь.

Пока он размышлял, погрузившись в себя, остальные старики один за другим исчезли — так же тихо, как тот первый. Их фигуры растворялись в воздухе, оставляя после себя лишь лёгкое мерцание, будто отблески угасающих звёзд. Марк остался в одиночестве.

На этой планете не было похорон. Не было слёз и долгих прощаний — всё это казалось здесь лишним, почти неуместным. Считалось, что душа сама придёт к родным, когда покинет тело, — явится в виде лёгкого образа, прозрачного, как утренний туман, чтобы сказать последнее «прощай». У Марка было много родственников. «Они, скорей всего, ждут меня с улыбкой», — думал он, и эта мысль согревала его душу, наполняя покоем.

Здесь не оплакивали ушедших — напротив, радовались за них. Ведь впереди их ждала новая жизнь: не конец, а переход; не тьма, а свет. Новые встречи, новые открытия, которые сделают душу светлее. Обитатели его планеты верили, что смерть — это не разрыв, а преображение, шаг к чему-то большему, к гармонии, к истинному бытию.

Марк, человек вдумчивый и строгий к себе, ещё раз пересмотрел свою жизнь — не спеша, внимательно, словно изучал карту, ведущую через годы. Он искал не оправдания своим поступкам, а смысл, спрятанный в каждом дне. Старался превратить каждую горькую страницу в источник мудрости, каждую ошибку — в ступеньку к чему-то большему. Вспоминал тех, кого обидел, и мысленно просил прощения. Вспоминал тех, кому помог, и благодарил судьбу за возможность быть полезным.

Он закрыл глаза, глубоко вдохнул чистый воздух Прощального места и уже собрался уходить — раствориться так же легко, как и те, кто был здесь до него. Но в этот момент в воздухе мелькнуло что-то светлое, будто солнечный луч пробился сквозь облака.

Перед ним стояла девочка лет пяти. Её волосы, белые, как первый снег, слегка светились серебром, а глаза были глубокими, как озёра, в которых отражается вечность. Она смотрела на Марка с тихой улыбкой, без страха и сомнений.

Марк взглянул на неё духовным взором — и сердце сжалось.

«Она слаба. Слишком слаба для этого места», — быстро промелькнули в голове мысли, и Марк невольно вздрогнул.

На планете, где они находились, дети с недостаточным магическим потенциалом часто становились обузой для знатных семей. Способности здесь ценились превыше всего: от них зависело будущее рода, его влияние и сила. «Не усилит род, только ослабит», — говорили старейшины, оценивая новорождённых. Исправить ситуацию можно было — с помощью дорогостоящих ритуалов и древних артефактов, — но затраты не всегда оправдывались. Гораздо проще было отказаться от такого ребёнка, переложив заботу о нём на чужие плечи. Или просто выкинуть как с этой девочкой случилось.

«Как же так?» — подумал Марк, глядя на маленькую девочку, стоявшую перед ним. В груди что-то сжалось от боли и негодования.

Девочка подошла к нему, на лице пропала улыбка глаза её были полны слёз, а голос дрожал:

— Где я? Хочу к маме…

Марк мог бы отыскать её родителей — по ауре, по следам энергии, оставленным в пространстве. Мог бы отдать в приют, где о ней хотя бы позаботились формально, по правилам. Но что-то внутри него — не дало это сделать. Он почувствовал, что этот момент не случаен, что судьба ведёт его по какому-то особому пути.

« Это мой путь», — подумал он, и в душе что-то переменилось.

Годы текли незаметно. Марк учил Настю — не только магии, основам контроля энергии и взаимодействию с силами мира, но и тому, как видеть красоту в мелочах: в капле росы на лепестке цветка, в игре солнечных лучей на стене, в звуке ветра, шепчущего древние тайны. Он делился с ней своей энергией — осторожно, бережно, словно садовник, поливающий едва проросший цветок. Он учил её замечать свет даже в самой густой темноте, находить опору в себе, когда вокруг нет ни одной надёжной руки.

С каждым днём девочка становилась сильнее — не только в магическом смысле, но и внутренне. Её глаза уже не были полны слёз — в них загорался огонёк любопытства, а улыбка становилась всё увереннее. Марк видел, как она учится доверять миру и себе, и понимал: он сделал правильный выбор.

— Ты сможешь, — говорил он мягко, но твёрдо, глядя в глаза Насте. — Ты — как семя, которое ждёт своего часа. Внутри тебя уже есть всё необходимое: сила, мудрость, свет. Нужно лишь дать им раскрыться.

Когда время подошло к концу — Марк почувствовал это всем существом, каждой клеточкой, каждым ударом сердца. Он знал: пора. Собрав последние приготовления, он взял Настю за руку, и они отправились на межзвёздном корабле с корпусом, испещрённым следами долгих путешествий. Корабль перенёс их через космические просторы, мимо туманностей и созвездий, на другую планету — к старому другу Кайшину, который ждал их, зная, что этот день настанет.

Они приземлились на ровной площадке у подножия гор, где воздух был чист и свеж, а небо отливало глубоким сапфировым цветом.

— Теперь ты будешь жить здесь, — сказал Марк, опустившись на колено перед Настей, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Кайшин позаботится о тебе, научит всему, что нужно. А мне пора идти дальше. Мой путь лежит в иные края.

Асияль хотела заплакать — слёзы уже подступили к глазам, обжигая веки. Но она сдержалась. Она всё понимала: это не прощание навсегда, а новый этап. Лишь улыбнулась — робко, чуть дрожащими губами, но искренне.

Перед уходом Марк собрал свою магическую энергию — бережно. Он сформировал её в сияющий шар, переливающийся всеми оттенками золотого и серебристого, и передал его девочке. Часть энергии рассеялась, как дым, уносясь в небо лёгкими струями. Но остальное осталось — тёплое, живое, как последний солнечный луч перед наступлением ночи. Оно окутало Настю мягким светом, проникая внутрь, укрепляя её ауру, оставляя в душе ощущение защищённости и силы.

— Помни: ты не одна, — прошептал он. — Я всегда буду рядом — в твоём сердце, в твоих воспоминаниях, в силе, которую я тебе передал.

А потом он вернулся в Прощальное место.

Стоя среди бледно серых скал, он глубоко вдохнул прозрачный, кристально чистый воздух. В душе было легко — не пусто, а именно легко, как бывает после долгого пути, когда груз забот и сомнений наконец сброшен. Он огляделся вокруг: тишина, покой, величие природы.

«Пора», — подумал он с улыбкой, чувствуя, как внутри разливается спокойствие.

И с улыбкой отправился в новое путешествие — туда, где его ждала следующая глава, следующий этап.

— Надеюсь, ты не забудешь мою историю… и меня, — тихо сказала Асияль. В её голосе прозвучала непривычная для неё нотка.

Она подошла к нему вплотную, встала на цыпочки и легко, почти невесомо, поцеловала его в щёку. Движение было таким знакомым, таким естественным — казалось, она делала это уже много раз, в разные моменты их жизни. Но Талвин, как ни пытался, не мог вспомнить ни одного такого эпизода. Воспоминания ускользали, словно песок сквозь пальцы, оставляя лишь смутное ощущение чего-то очень важного, давно забытого.

— Так мы встречаемся? — осторожно спросил Талвин, пытаясь уловить нить, связывающую прошлое и настоящее.

Асияль на мгновение замерла, потом звонко расхохоталась — её смех был лёгким, искрящимся, как утренняя роса.

— А ты как думаешь, забывашка? — подмигнула она, и в её глазах заплясали озорные искорки.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и убежала — быстро, легко, будто паря над землёй. Её силуэт мелькнул среди деревьев и исчез, оставив после себя лишь эхо смеха и лёгкий аромат полевых цветов.

Талвин стоял, слегка ошарашенный, касаясь пальцами щеки, где ещё чувствовалось тепло её поцелуя. Он смотрел ей вслед, и в груди разливалось странное чувство — смесь нежности, лёгкой грусти и какого-то предвкушения. Что-то в этом моменте было не так. Почему она не осталась? Талвин хотел её найти, но её нигде не было.

Когда настал день соревнований, Талвин не находил себе места. Сердце то замирало, то билось часто часто, словно пыталось вырваться наружу, отстукивая неровный ритм в груди. Столько лет подготовки — изнурительных тренировок на рассвете, долгих часов медитации, преодоления боли и усталости — и вот теперь, наконец, испытание. Он хотел показать себя с лучшей стороны, доказать, что все эти старания, боль, усталость — не были напрасны. Доказать в первую очередь себе.

На стартовой площадке собралось около сотни претендентов. Зрелище было до того причудливое, что Талвин невольно улыбнулся, на мгновение забыв о своём волнении. Он не ожидал увидеть настолько странных существ. В обители Кайшина обучались в основном создания, похожие на людей, — пусть с небольшими отличиями, но всё же узнаваемые. А тут были все разные, словно сошедшие со страниц древних легенд.

В толпе он заметил: зверолюдей с острыми клыками и горящими янтарными глазами — они переминались с лапы на лапу, шумно втягивали воздух ноздрями и время от времени издавали низкое рычание;

существ из дерева, чьи тела напоминали человеческие, но кожа была шершавой, как кора, а на руках проступали узоры, похожие на годичные кольца;

рогатых исполинов — молчаливых и грозных, с массивными телами и тяжёлыми взглядами; их рога переливались бронзой и серебром, будто выкованные из драгоценных металлов;

полупрозрачных созданий, похожих на сгустки дыма — они плавно скользили между другими участниками, оставляя за собой едва заметный туманный след;

светящиеся фигуры, от которых исходило мягкое сияние — они стояли особняком, переговариваясь беззвучно, лишь мерцание их ауры меняло цвет;

роботов с металлическими суставами и холодными глазами сенсорами — механизмы двигались с механической точностью, сканируя пространство вокруг себя.

Все они прибыли с разных планет, из далёких уголков галактики, и каждый нёс в себе тайну и разную силу. Талвин ощутил, как его волнение постепенно сменяется восхищением и любопытством.

Особенно выделялся один участник: то он становился желеобразным, словно огромный слизень, медленно перетекающий по земле, то вновь обретал человеческий облик — причём вместе с одеждой, что выглядело до крайности странно. В момент трансформации ткань будто вырастала из его тела, идеально ложась по фигуре, а обувь появлялась последней, с лёгким щелчком застёжек. Зрители то и дело ахали, не в силах оторвать взгляд от этого зрелища.

Талвин же, стоя в стороне, машинально провёл рукой по волосам — там, в тёмных прядях, уютно устроился левиан. С собой можно было взять любое приспособление, ранее использовавшееся в тренировках, или питомца — и он, конечно, взял левиана, ведь без него никак. За эти годы малыш научился уменьшаться до размеров ногтя, а порой и вовсе прятался в волосах Талвина, едва заметный.

Левиан был слабенький, совсем не грозный на вид. Но для Талвина он значил больше, чем любое оружие. Другие участники хранили своих питомцев в пространственных мешочках или специальных браслетах, активируя их лишь в нужный момент. Но Талвин так не мог. После той травмы, после долгих лет восстановления, когда он думал, что уже никогда не восстановится, левиан всегда был рядом. Вокруг него другие участники готовились к испытанию каждый по-своему, демонстрируя удивительные способности и артефакты:

Один одел ранец с серебристыми крыльями — те трепетали, будто живые, а из небольших сопел вырывались струйки голубого пара. Он сделал пробный взмах — и тут же поднялся на пару метров над землёй, балансируя с сосредоточенным выражением лица.

Другой оседлал большой меч, который парил в воздухе, выписывая медленные круги. Оружие откликнулось на прикосновение хозяина, засветилось мягким оранжевым светом и поднялось выше, предлагая всаднику занять место.

Третий отталкивался от воздуха, прыгая над землёй, словно по невидимым ступеням. Каждый шаг сопровождался лёгким мерцанием — будто под ногами возникали и тут же исчезали призрачные платформы. Он разминал мышцы, проверяя ритм и высоту прыжков.

Четвёртый возился со странным аппаратом в виде яйца, в которое можно было сесть. Устройство издавало мелодичные гудящие звуки, а на поверхности появлялись и гасли символы, напоминающие древние руны. Хозяин что-то бормотал, настраивая механизмы, и время от времени поглядывал на табло, где бежали цифры обратного отсчёта.

Талвин наблюдал за всем этим, чувствуя, как волнение, ещё недавно сжимавшее сердце ледяными тисками, постепенно уступает место спокойствию. Глубокое, ровное дыхание выровняло ритм сердца, а в сознании воцарилась та особая ясность, к которой он так долго стремился на тренировках. Он машинально коснулся волос, и тут же ощутил лёгкое шевеление — едва заметное, но безошибочно узнаваемое. Левиан подал знак, что готов: крошечное создание слегка пошевелилось, чуть крепче ухватилось за прядь волос и тихонько пискнуло — так, что услышать мог только хозяин. Этот привычный жест, знакомый до мелочей, придал Талвину уверенности: он не один, они в этом испытании вместе.

В последний момент, когда он уже собирался сосредоточиться на старте, взгляд невольно зацепился за знакомый силуэт. Асияль! Она стояла чуть в стороне, у самой границы стартовой площадки, рядом с группой участников с другой планеты — высокими, с серебристой кожей и кошачьими глазами. Талвин замер на мгновение: он ведь думал, что потерял её искал повсюду — И вот она здесь, совсем близко.

Он решительно шагнул в её сторону. Но едва Талвин сделал несколько шагов, воздух разорвал громкий, пронзительный звук гонга. Он прокатился над площадкой, отдаваясь эхом в груди, и усиленный магией голос распорядителя громогласно объявил:

— Испытание начинается!

Талвин остановился на полушаге, сжимая кулаки от досады. Он обернулся, пытаясь поймать взгляд Насти, но та уже заняла позицию, повернулась лицом к трассе и приготовилась к старту. В последний миг их глаза всё же встретились — и в этом коротком взгляде было всё: и сожаление, что не успели поговорить, и взаимная поддержка, она нехотя отвела взгляд.

И вот — начало.

Первыми рванули те, кто умел летать. Их фигуры, разнообразные и причудливые, взмыли вверх с поразительной стремительностью: кто-то расправил перепончатые крылья, кто-то активировал антигравитационные ранцы, кто-то просто оттолкнулся от земли с нечеловеческой силой. Но почти сразу они исчезли в огромной тёмной туче, нависшей над огромным полем, словно живое существо. Оттуда донеслись сильные взрывы — глухие, раскатистые, — и сверкали молнии, озаряя облака изнутри зловещим сине белым светом. В воздухе запахло озоном и чем-то ещё, незнакомым и тревожным. В полукилометре ударила молния и повезло что все были далеко от удара.

Другие бросились вперёд по земле, обгоняя ветер. Они мчались так быстро, что казались размытыми силуэтами: зверолюди с мощными лапами, роботы с ускорителями в ногах, лёгкие полупрозрачные создания, скользящие над поверхностью, словно по льду. Их топот и гул механизмов сливались в единый гул, напоминающий отдалённый гром.

Асияль была среди первых. Она рванулась вперёд с удивительной грацией — её движения были отточены, расчётливы, будто она заранее знала каждый шаг этой трассы. Талвин, не теряя времени, последовал за ней, стараясь не отставать.

Поначалу путь пролегал через широкое поле, поросшее высокой серебристой травой, шелестевшей под ногами. Но вскоре ландшафт резко изменился: поле сменилось отвесными скалами, вздымающимися ввысь на десятки метров. Гладкие, почти полированные поверхности не давали зацепок, а кое где выступали острые выступы, угрожающе сверкающие в свете молний.

Талвин начал карабкаться. Сил у него было не так много, как ему хотелось бы верить, — мышцы уже начинали ныть от напряжения, а дыхание сбивалось. Но выносливость, выработанная долгими тренировками, не подвела. Он цеплялся за малейшие неровности, находил опору там, где другие видели лишь гладкую поверхность, и упорно продвигался вверх.

Особенно осложняло подъём то, что притяжение здесь было в разы больше, чем обычно. Каждый шаг давался с усилием, каждая мышца кричала от напряжения, а рюкзак с припасами и инструментами словно наливался свинцом. Талвин стиснул зубы, сосредоточившись на следующем захвате, на следующем шаге. Где-то впереди мелькнула фигура Насти — она уже почти достигла вершины, ловко перепрыгивая с уступа на уступ. Вдохновившись её примером, Талвин сделал ещё одно усилие и подтянулся на очередной выступ. Впереди ждали новые испытания, но сейчас главное было — не отставать.

Он лез вверх, упорно преодолевая каждый метр: перепрыгивал глубокие расщелины, цеплялся за малейшие выступы, использовал верёвку с крюком, чтобы преодолеть особо сложные участки. Снег мешал — забивался в ботинки, холодил ступни, слепил глаза, когда порывы ветра швыряли снежную крупу прямо в лицо. Талвин стряхивал его с ресниц, протирал глаза рукавом и снова тянулся к следующему упору. Пальцы уже начинали неметь, мышцы горели от напряжения, но он упрямо двигался вперёд.

Так прошло полдня — долгие часы изнурительного подъёма, когда каждый метр давался с боем. Талвин уже начал надеяться, что худшее позади, как вдруг столкнулся с первой серьёзной опасностью на этом испытании.

Впереди, на узком карнизе, показались горные медведи — могучие создания с густой тёмно серой шерстью и мощными лапами, вооружёнными длинными когтями. Они карабкались по отвесным скалам с поразительной лёгкостью, словно вовсе не чувствовали притяжения, будто действительно летали, а не лезли по камням. Один из них поднял голову, принюхался — и Талвин замер, затаив дыхание.

Полагаясь на свою интуицию, он решил обойти хищников стороной. Осторожно, стараясь не производить ни звука, Талвин начал спускаться чуть ниже, выискивая альтернативный маршрут — более длинный, но безопасный. Он рассчитывал дотянуть до ночи: по слухам, горные медведи в тёмное время суток становились менее активны, предпочитая отдыхать на своих горных тропах.

Когда солнце скрылось за горизонтом, окрасив небо в багряно фиолетовые тона, а тени начали сгущаться, Талвин наконец нашёл укромное место для ночлега — небольшой выступ скалы. Он устало опустился на снег, стряхнул снег с одежды, проверил снаряжение и, завернувшись в тонкий спальный плащ, защищающий от холода, приготовился ко сну. Усталость навалилась всей тяжестью…

Но сон не успел его окутать. Сквозь полудрёму он услышал приближающиеся шаги — тяжёлые, слишком громкие для горного ветра. Талвин резко открыл глаза. Вдалеке вырисовывалась огромная тень. Горный медведь заметил его. Зверь замер на мгновение, принюхиваясь, а затем, издав глухой, утробный рёв, бросился в атаку.

Талвин вскочил на ноги, нащупывая оружие. Сердце забилось часто и гулко. Левиан, до этого мирно дремавший в волосах, встрепенулся чувствуя опасность.

Талвин инстинктивно выхватил нож — его единственное оружие в этой схватке. Лезвие тускло блеснуло в свете луны, когда он вскинул руку, готовясь к обороне. Он громко и резко закричал, призывая Левиана на помощь, вкладывая в голос отчаяние. Даже в этот миг, когда смерть дышала в затылок, он не оставлял надежды на спасение — мысль работала лихорадочно, ища выход из ловушки.

Когти медведя вспороли воздух в миллиметре от лица Талвина — он успел отклониться, но не полностью: массивная лапа всё же настигла плечо. Острая, жгучая боль взорвалась в теле, заставив стиснуть зубы. Кровь фонтаном ударила из раны, окропив снег багровыми каплями, которые тут же начали темнеть на морозе.

В тот же миг Левиан молнией метнулся к зверю — крошечное создание, полное отваги, бросилось прямо перед мордой медведя, ударив небольшой молнией. Зверь на мгновение отвлекся, повернул голову, и этого мига Талвин использовал сполна.

Не теряя ни секунды, он рванулся в сторону, к спасительной расщелине, что виднелась в скале неподалёку. Но в спешке и под натиском боли он не заметил, что под слоем рыхлого снега скрывается небольшая бездна, замаскированная снегом.

Нога провалилась в пустоту, Талвин потерял равновесие и полетел вниз. Падая, он ударился головой о выступающие камни — резкий всплеск боли, затем тьма, и сознание покинуло его. Последнее, что он уловил, был отдалённый рёв медведя и тревожный писк Левиана, зовущего хозяина…

Когда Талвин пришёл в себя, он обнаружил, что его везут на специальной каталке — жёсткой, с металлическими бортами и ремнями, надёжно фиксирующими тело. Руки и ноги были стянуты так туго, что даже малейшее движение давалось с трудом. Он попытался пошевелить запястьем — ремни лишь сильнее впились в кожу.

Талвин огляделся, пытаясь оценить обстановку. Рядом, по обе стороны от каталки, шли два огромных медведя — массивные, с густой тёмно серой шерстью и мощными лапами, вооружёнными длинными когтями. Они были похожи на того хищника, что напал на него: те же грозные очертания, та же пугающая сила в каждом движении. Звери переговаривались низким, рычащим голосом, и от этих звуков по спине Талвина пробежал холодок.

— Странный у этого был нож, — проворчал один из медведей, осторожно шевеля передней лапой. — Я как только его взял, он просто пропал, а лапа теперь болит. Будто огнём обожгло.

— Обыщи его, — отозвался второй. — Может, у него есть что-нибудь интересное.

Медведь склонился над Талвином и начал тщательно прощупывать его одежду, особое внимание уделяя тому месту, где находился прибор статуса. Но ничего не нашёл. Талвин отчётливо чувствовал, как устройство по-прежнему лежит у него под одеждой — холодное, чуть вибрирующее, но для медведя оно словно не существовало.

— Очень странно, — пробормотал зверь, хмурясь.

— Что то есть на груди, — вмешался первый медведь. Резким движением он разорвал одежду Талвина на груди. — Какой интересный медальон! Теперь будет моим.

Он протянул лапу и схватил украшение — в тот же миг его морда исказилась от боли: лапу сильно обожгло. Небольшой камень в центре медальона начал светиться всё ярче, испуская пульсирующий голубой свет. Он жег кожу Талвина сквозь ткань, вызывая мучительную боль. Оправа из белого золота начала растворяться, словно тая, а сам камень, пульсируя, словно вживался в тело, становясь его частью.

Талвин закричал от боли, но звук заглушил кляп во рту. Он извивался, пытаясь освободиться, но ремни держали крепко.

— А ну, не кричи, а то получишь ещё! — рявкнул один из медведей, угрожающе поднимая лапу.

— Ну вот, теперь только вилкой выковыривать… — проворчал второй, разглядывая остатки цепочки. — Только цепочка осталась.

— Давай скорей, нам ещё много дел делать, — поторопил первый медведь, хватая остатки цепочки и резко дёргая её.

Каталка покатилась дальше, а Талвин, обессиленный и потрясённый, закрыл глаза. В голове билась одна мысль: что же теперь будет?

— Все места заняты, осталась только одна. Придётся вести в эту комнату, других больше нет, — проворчал один из медведей, тяжело переставляя лапы.

Талвин лишь мог мычать из-за кляпа во рту — беспомощно, глухо, с бессильной досадой. Его осторожно, но крепко подхватили за края каталки и покатили по каменному коридору. Поворот, ещё один — и вот они остановились у массивной двери с выгравированным на ней символом: спираль, обвивающая каплю.

Дверь открылась с тихим шипением, и Талвина ввезли внутрь. Комната оказалась небольшой, но поразительной: в центре возвышалась вытянутая овальная сфера, переливающаяся глубоким синим цветом. Она пульсировала в такт какому то невидимому ритму, то разгораясь ярче, то приглушая сияние. Свет от неё отражался от гладких каменных стен, создавая причудливые узоры, словно танцующие созвездия. Это зрелище завораживало — такая красота могла бы заворожить любого, заставив забыть обо всём на свете. Талвин невольно залюбовался, несмотря на своё положение.

Один из медведей сказал другому, понизив голос:

— Ты хоть знаешь, какое там находится оружие? Говорят, что здесь приз самого шефа находится. Очень сильное, так про него говорят, хотя никто его и не видел.

— Один охранник как-то раз дотронулся до сферы защитной, — отозвался второй, хмыкнув. — Рука у него онемела на несколько дней. Так что не советую тебе узнавать, что там.

Медведи переглянулись, ещё раз осмотрели Талвина и, не говоря больше ни слова, вышли, плотно закрыв за собой дверь.

Рана на плече Талвина почти зажила — он чувствовал, как боль утихла, а кожа стянулась, хотя и напоминала о себе ноющим ощущением. Он был рад, что остался жив, но не понимал, почему его связали, зачем привезли сюда. Мысли метались, как птицы в клетке.

Вскоре тишину нарушил скрип двери. В комнату вошёл странный человек. Его тело выглядело так, будто было собрано из разных частей: одна рука казалась металлической, другая — костяной; нога при каждом шаге издавала тихий щелчок, а лицо, наполовину скрытое тенью капюшона, хранило загадочное выражение.

— Добро пожаловать! — прохрипел он, подходя ближе. Голос звучал так, будто его обладатель давно не говорил вслух. — Ты в моей маленькой лаборатории. Меня зовут Антуан, я здесь главный.

Он остановился напротив Талвина, склонил голову набок, изучая пленника с любопытством учёного, нашедшего редкий образец.

— Вижу, ты удивлён. И напуган. Но не бойся — по крайней мере, пока. У меня к тебе есть пара вопросов… и, возможно, предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

Антуан покатил тележку с Талвином в главный зал — просторный, с высоким сводчатым потолком и стенами, покрытыми странными символами, мерцающими в полутьме. По пути он не переставал говорить, и голос его звучал зловеще и торжествующе одновременно:

— Вы не представляете, как же долго я ждал вас, друзья. А ещё, что самое важное, — вас никто не станет искать. Вы слабые и никчёмные. Никто не заметит вашего исчезновения, никто не поднимет тревогу. Вы — те, кого мир с лёгкостью забудет.

Слова Антуана звучали как приговор. Талвин почувствовал холодок страха, пробежавший по спине. Он оказался в ловушке среди чудовищ и безумцев, в месте, где законы привычного мира, похоже, не действовали. Но внутри него ещё теплилась искра надежды — напоминающая, что сдаваться нельзя.

В зале Талвин быстро окинул взглядом присутствующих. Всего здесь было около десяти человек. Среди них он с облегчением заметил Альберта — тот стоял у дальней стены, бледный, но живой. Одежда некоторых пленников была разорвана, будто её порвали в сражении или в отчаянной попытке вырваться. Лица у всех были измученные, глаза — полные страха и непонимания. По их взглядам и сбивчивым движениям было ясно: никто из них не понимал, где оказался и что с ними собираются делать.

Кто-то из пленников начал выкрикивать ругательства, требуя объяснений, но двое зверолюдей в чёрных мантиях мгновенно подошли к нему и грубо заставили замолчать.

— Очень хорошо, — произнёс Антуан, обводя взглядом собравшихся. Его глаза сверкнули холодным удовлетворением. — Здесь оказался даже средний по силе человек, — в этот момент он посмотрел прямо на Альберта. — Не будем терять времени и начнём эволюцию.

— Какую эволюцию? — раздались возгласы из толпы. — Что вы собираетесь с нами делать?

Но ответа не последовало. Антуан лишь усмехнулся, сделал знак рукой, и пленников начали развозить по разным комнатам.

Полдня никто не подходил к Талвину. Он лежал на каталке, пытаясь осмыслить происходящее, придумать план побега, но всё казалось бессмысленным: ремни крепко держали его, а дверь комнаты была заперта снаружи.

Первым, кто вошёл к нему, был зверочеловек из семейства медвежьих — тот самый, с которым Талвин сражался ранее. Теперь он выглядел иначе: уже не огромный хищник с мощными лапами, а мужчина среднего роста с грубыми чертами лица и медвежьими глазами. Видимо, он мог трансформироваться, уменьшая себя до человеческого облика.

Зверолюд приблизился к каталке, склонился над Талвином. Его нос дёрнулся, принюхиваясь, а глаза внимательно изучили лицо пленника. Без лишних слов он достал небольшой инструмент, похожий на стилет, и быстрым движением взял кровь из пальца Талвина. Капля алой жидкости скатилась в крошечную колбу.

Затем зверолюд внимательно осмотрел Талвина — провёл лапой вдоль тела, задержался на повреждённом плече, слегка надавил, будто проверяя реакцию. Закончив осмотр, он без предупреждения брызнул в лицо юноше какой-то жидкостью — прозрачной, с резким запахом.

Талвин почувствовал, как по коже лица разливается холод, а веки становятся невыносимо тяжёлыми. Сознание ускользнуло, и он погрузился в глубокий, беспробудный сон.

Проснулся он от криков — громких, отчаянных, полных боли. Они то нарастали, то затихали, эхом отражаясь от стен лаборатории. Но откуда шли эти звуки, разобрать было невозможно: казалось, они доносятся сразу отовсюду.

Через час явился Антуан. Он молча подошёл к каталке, достал шприц с желтоватой жидкостью и сделал укол в левую руку — правая всё ещё была повреждена и туго забинтована. Учёный не произнёс ни слова, лишь бросил на Талвина короткий, изучающий взгляд, после чего развернулся и ушёл, оставив юношу в тревожном ожидании.

…

Следующий день тянулся мучительно медленно. Время словно застыло, превратившись в тягучую массу, которую приходилось проталкивать сквозь себя с каждым вздохом.

Наутро Талвин заметил странное: кожа на руке начала отслаиваться тонкими полупрозрачными чешуйками. Жгло, будто под ней кипела вода, но боль была терпимой, глуховатой, скорее напоминающей зуд, чем настоящую муку. Пристальней посмотрев на кожу, она казалась сухой и хрупкой, словно старая кора дерева.

Снова пришёл зверолюд. Он остановился у каталки, удивлённо взглянул на Талвина и покачал головой:

— Ты не кричишь. Крепкий оказался. Большинство вопят так, что уши закладывает. А ты… — он задумчиво почесал затылок. — Любопытно.

…

Потом их всех собрали в общем зале везя на каталках. Потом койка перешла в вертикальное положение и можно было разглядеть других лучше. Кто-то кричал, срывая голос, кто-то лежал без сознания, а кто-то смотрел, безучастно уставившись в одну точку. Каждый выглядел так, словно над ним уже поработали — необратимо, безжалостно. На лицах, руках, телах виднелись следы изменений: у одних кожа покрылась чешуёй, у других начали расти когти, третьи дрожали, будто внутри них бушевала неведомая сила.

Антуан встал перед ними, сложил руки за спиной и окинул взглядом свою «коллекцию». Его глаза горели фанатичным восторгом.

— Я специально вас всех собрал, дабы вы увидели вашу новую эволюцию и порадовались вместе со мной, — провозгласил он. — Посмотрите друг на друга! Вы — первые шаги к совершенству. Вы — будущее, которое я создал!

Персонал вышел из зала, оставив десять подопытных человек наедине с ужасом осознания. В воздухе повисла тяжёлая тишина, прерываемая лишь стонами и всхлипами. Талвин сжал кулаки, чувствуя, как под отслаивающейся кожей что-то шевелится — что-то новое, чужое, но в то же время, становящееся частью его самого.

Воздух вдруг наполнился гулом — тихим, едва уловимым на слух, но при этом проникающим глубоко в кости, вызывающим мелкую дрожь и странное ощущение, будто сама реальность вокруг начала вибрировать в новом, чуждом ритме. Талвин невольно напрягся, прислушиваясь к этому звуку, который, казалось, исходил отовсюду и ниоткуда одновременно.

Вслед за гулом в воздухе появились крошечные светящиеся полуовалы — словно капли света, застывшие в пространстве. Они мерцали, пульсировали в такт гулу, медленно кружились, образуя причудливые узоры, будто танцующие созвездия в миниатюре. Их бледно голубой свет с золотистыми искрами мягко озарял лица пленников, придавая им призрачный, нереальный вид.

Талвин вдруг ощутил резкий жар в левой руке — не обжигающий, а глубокий, внутренний, словно внутри неё разгорался крошечный костёр. Он опустил взгляд — и замер, не в силах поверить своим глазам. Кожа на руке начала растворяться, словно её стирала невидимая рука: сначала исчез поверхностный слой, затем мышцы и плоть, обнажая белёсую кость. Превращение шло быстро, плавно, без крови, без боли — только лёгкое покалывание и ощущение, будто рука стала в несколько раз легче. Кость, освободившаяся от плоти, приобрела странный перламутровый оттенок и едва заметно мерцала в свете парящих огней.

Другие пленники менялись иначе — каждый по-своему, пугающе и непредсказуемо. Один из них с хриплым криком ругался, его тело начало стремительно расти, покрываясь густой шерстью из стальных нитей — он превращался в зверолюда медведя, чьи когти сверкали, как лезвия. Другой покрылся крупной чешуёй бронзового цвета, которая с треском разрасталась по коже, образуя жёсткий панцирь. Третий словно потерял форму: его тело растеклось, превращаясь в бесформенную массу, пульсирующую и колышущуюся, будто живой расплавленный воск.

Альберт не изменился — он стоял на месте, бледный как полотно, и кричал громче всех. Его голос срывался на хрип, глаза были расширены от ужаса, а руки судорожно сжимались и разжимались, будто он пытался ухватиться за что то, что могло бы остановить происходящее.

Антуан подошёл к Талвину. На его лице читалось явное недоумение — брови сошлись к переносице, губы сжались в тонкую линию. Он внимательно осмотрел преображённую руку юноши, провёл рядом с ней прибором, напоминающим компас с дрожащей стрелкой, и пробормотал:

— Должно было быть больше… Я рассчитывал на более масштабную трансформацию. Почему именно у него процесс остановился на этой стадии? Разговаривал он сам с собой.

Учёный обходил каждого пленника, внимательно осматривал, делал пометки в толстом кожаном дневнике, бормоча себе под нос какие-то формулы и расчёты. Внезапно он резко выпрямился и громко, почти яростно, воскликнул:

— Куда пропал один?! — его голос эхом отразился от стен. — Срочно найдите мне его! Нужно всё тут осмотреть, проверить датчики, перепроверить показатели!

Зверолюди и ассистенты бросились выполнять приказ: они обыскивали углы зала, заглядывали под платформы, проверяли вентиляционные шахты. Они долго его искали, но не могли найти — словно человек просто испарился, не оставив ни следа. Прошло пять минут, а поиски ни к чему не привели.

— Ладно, хватит! — резко оборвал поиски Антуан, хлопнув ладонью по дневнику. — Действуем дальше. План остаётся прежним.

В этот момент в зал вкатили массивный железный ящик на колёсиках — тяжёлый, с толстыми стенками и единственным прозрачным окошком в верхней части. Внутри, за стеклом, пульсировало чёрно красное вещество, будто живое: оно то сжималось в плотный комок, то растекалось по стенкам, выбрасывая тонкие щупальца, которые тут же втягивались обратно. От него исходило слабое красное свечение и едва уловимый неприятный запах несмотря на замкнутость.

Ящик подносили к каждому пленнику поочерёдно. Антуан внимательно наблюдал за реакцией вещества, склоняясь ближе к прозрачному окошку, и делал аккуратные пометки в своём кожаном дневнике — записывал время, интенсивность пульсации субстанции, малейшие изменения в её поведении. Его глаза горели фанатичным интересом, а пальцы нервно постукивали по обложке блокнота в ожидании новых данных.

Когда очередь дошла до Талвина, произошло нечто неожиданное. Ящик, стоявший на тяжёлой тележке, вдруг задрожал — сначала едва заметно, затем всё сильнее, словно внутри него завелся невидимый механизм, пытающийся вырваться наружу. Вещество внутри забилось в угол, словно пыталось отстраниться от юноши, сжаться в комок подальше от него. Оно пульсировало с удвоенной частотой, выбрасывая короткие щупальца к стеклу, будто в панике.

Несмотря на массивность конструкции, ящик начал подпрыгивать на тележке — ритмично, с глухим стуком. Цепи, которыми он был закреплён к платформе, натянулись до предела, заскрипели под нагрузкой. Внутри, на поверхности стен, образовались углубления — неровные, глубокие, будто вещество пыталось выгрызть себе путь наружу, пробиться сквозь крепкую защиту.

Антуан резко выпрямился. Лицо его на мгновение исказилось смесью удивления и раздражения. Он сделал знак персоналу, и те поспешно откатили ящик от Талвина. Учёный несколько секунд всматривался в беспокойную субстанцию, затем громко и властно отдал приказ:

— Остановить эксперимент! Зафиксировать аномалию. Переместить всех подопытных в изолированные камеры.

…

Их снова развели по комнатам — каждого в отдельную, холодную, с голыми каменными стенами. Талвин успел заметить, как зверолюди с хмурыми лицами сопровождают остальных пленников, как Альберт, всё ещё бледный и дрожащий, бросает на него короткий взгляд.

Через несколько минут в комнату вошёл один из ассистентов Антуана. Без слов он приблизился к Талвину и брызнул ему в лицо той же прозрачной жидкостью с резким запахом. Мир перед глазами поплыл, веки налились тяжестью, и юноша погрузился в глубокий, беспробудный сон. То же самое произошло и с остальными — вскоре во всех камерах воцарилась тишина.

Талвин лежал он только что проснулся, туго стянутый ремнями, и вдруг ощутил: что-то меняется. Ремни ослабевали — их кто-то резал, аккуратно и методично, словно невидимый нож скользил вдоль ремней. Он повертел головой, вглядываясь в полумрак комнаты, но никого не увидел. Тишина была абсолютной, лишь где-то вдалеке слышалось глухое гудение овальной сферы.

Когда последние ремни упали на пол с тихим шелестом, он попытался встать — и не смог. Кровь давно не поступала в конечности; теперь, возвращаясь, она жгла, колола, терзала тело тысячами крошечных игл. Руки и ноги пылали, будто их окунули в кипяток. Талвин стиснул зубы, переждал. Пять минут — словно вечность. Он считал про себя, стараясь сосредоточиться на цифрах, чтобы отвлечься от боли: один, два, три…

Наконец боль утихла до терпимой, оставив после себя лишь глухое покалывание и слабость во всём теле. Он поднял руку — свою новую, костяную, — и замер в изумлении. Кость мерцала в полутьме мягким синим светом, переливаясь, словно внутри неё текла неведомая энергия. «Почему она не рассыпается? — подумал Талвин. — Что держит её воедино? И отчего слабо светится синим?» Он осторожно согнул пальцы — они двигались плавно, без скрипа, без ощущения хрупкости. Напротив, в них чувствовалась странная сила, будто каждая косточка была наполнена скрытой мощью.

В этот миг из его волос выпорхнул крошечный Левиан. Он всё время пряталось там, сжимаясь до очень маленького размера, чтобы остаться незамеченным. Левиан завис в воздухе перед лицом Талвина. Почему ты мне не помог раньше? Но тот ничего не ответил.

Оправившись от последствий пробуждения, Талвин медленно поднялся на ноги. В центре комнаты возвышалась загадочная сфера — полупрозрачная, с мерцающей поверхностью, напоминающей застывший туман. Внутри неё покоилась почти двухметровая палка. На её поверхности то проступали, то гасли странные письмена — угловатые, незнакомые символы, которые переливались призрачным голубоватым светом, будто живые. Они пульсировали в каком то неведомом ритме, то разгораясь ярче, то затухая почти до полной темноты. Странно, но раньше я не видел, что внутри подумал Талвин.

«Может, моя рука справится?» — подумал он, невольно сжимая и разжимая костяные пальцы. Их голубоватое свечение усилилось отражалось на стенах, напоминая ему о произошедших изменениях.

Он сделал шаг вперёд, затем ещё один, осторожно приближаясь к сфере. Протянул костяные пальцы — поверхность сферы поддалась под их прикосновением, словно тягучее желе, слегка колеблясь и образуя воронку вокруг его руки. Талвин замер на мгновение, прислушиваясь к себе, а затем медленно, осторожно потянулся к палке. Его сердце забилось чаще, кровь застучала в висках. Вот уже почти схватил… Мысль о том, что с таким оружием он одолеет любого противника, придала ему решимости.

Но палка будто вросла в сферу, не желая покидать своё место. Талвин напряг все силы, упёрся ногой в пол, вцепился в древко крепче. С каждым рывком вокруг его руки вспыхивали молнии — сначала слабые, едва заметные искры, затем всё ярче и ярче. Синие разряды плясали вокруг, шипя и потрескивая. Стало очень жарко, волосы встали дыбом от статического электричества.

— Осторожно! — почувствовал от Левиана мысли Талвин и тот бросился к нему на помощь. Крошечное существо приняло часть удара на себя: тело на мгновение окуталось голубым ореолом.

И вот с большим трудом — палка наконец поддалась и оказалась в руках Талвина. В тот же миг мощная молния хлестнула по его телу и по Левиану, отбросив назад обоих. Он отлетел, ударившись спиной об массивный деревянный стол, — удар вышиб воздух из лёгких, потемнело в глазах. На мгновение мир погрузился в гулкую тишину.

Талвин лежал, тяжело дыша, пытаясь прийти в себя. Боль пронзила спину, и на миг он испугался, что сломал позвоночник. Но, осторожно пошевелив конечностями, понял — обошлось. Лишь сильный ушиб, который отдавался тупой пульсацией при каждом движении.

Он сжал древко крепче, разглядывая палку. Письмена на ней продолжали мерцать, пульсировать, словно напоминая о своей силе.

«Странное оружие», — подумал он, чувствуя, как по руке пробегает лёгкая вибрация, будто палка была живой.

Талвин стиснул древко палки обеими руками — костяные пальцы впились в поверхность, ощущая, как оружие пульсирует в его хватке, словно живое. Оно слегка вибрировало, передавая в ладони слабый, но отчётливый ритм. Он замахнулся — но палка двигалась странно, неуклюже, позволяя лишь рубящие удары сверху вниз. Каждая попытка горизонтального взмаха отзывалась острой болью в онемевших пальцах, будто невидимые цепи сковывали движения, не давая развернуться в полную силу.

Из тёмного коридора доносились звуки битвы — звон металла, звериный рык, крики боли и яростные возгласы. Где-то там сражались освобождённые пленники, и каждый звук пугал его, заставлял сердце сжиматься от тревоги. «Может, не ходить туда? Пересидеть, где-нибудь в укромном углу?» — метались мысли в голове. Он представил, что будет, если они проиграют: новые опыты, бесконечные мучения… «Нет, — твёрдо решил он, сжимая древко крепче. — Нужно помочь. Я не могу прятаться, пока другие рискуют жизнью».

Внезапно в комнату ворвались двое: медведь, сцепился с Альфредом. Зверь взревел, его когти сверкнули в полумраке, оставляя глубокие борозды на стене почти попадая по противнику. Не раздумывая, Талвин бросился вперёд. Сверху вниз ударил палкой по голове медведя. Тот издал хриплый рык и с грохотом рухнул на пол.

Но победа была недолгой. Из тени выступили новые противники — два медведя, оскаленные, с горящими глазами, готовые к атаке. Их движения были быстры и смертоносны, и Талвин едва успевал отбивать удары, уворачиваться, парировать. Палка в его руках гудела, пульсировала сильнее, словно впитывала напряжение и удары.

Другие пленники тоже не сидели сложа руки. Кто-то использовал телекинез — предметы летали по комнате, ударяясь о стены. Другой создавал железные шипы, вырастающие прямо из пола, чтобы замедлить противников. Третий полагался на физическую силу — его массивные кулаки наносили сокрушительные удары. В воздухе летали искры и огненные шары, разбивалась мебель, рычали медведи, а запах гари смешивался с запахом пота и крови.

И тут пространство содрогнулось — не просто дрогнуло, а буквально исказилось, будто реальность треснула под чудовищным давлением. В дверном проёме возник Антуан. Его лицо искажала ярость, губы были искривлены в яростном оскале, а глаза сверкали холодным, безжалостным светом. Посох в его руках пульсировал тёмной энергией — чёрные и багровые всполохи пробегали вдоль древка.

Один удар посохом о пол — и время словно загустело, превратившись в вязкий кисель. Движения замедлились до невозможности: Талвин чувствовал, как будто продирается сквозь толщу воды, каждый шаг требовал неимоверных усилий. Даже Альфред, прежде быстрый как молния, теперь двигался очень медленно — его рука застыла на полпути к удару, мышцы напряглись в тщетной попытке преодолеть сопротивление воздуха.

Силы таяли с каждой секундой. Очередной удар Антуана отбросил Талвина к стене с такой силой, что затрещали камни кладки. Воздух выбило из лёгких, перед глазами заплясали тёмные пятна. Он чувствовал, как сознание начинает уплывать — мир расплывался, звуки отдалялись, а в ушах нарастал гул. Ещё немного, и его снова схватят, вернут в лапы Антуана, снова начнутся опыты, снова цепи, снова боль…

Но в этот миг реальность взорвалась ослепительным, почти нестерпимым светом. И тут же, словно цунами, на него обрушились волны воспоминаний: хаотичные, противоречивые, они накатывали одна за другой, не давая передышки.

Он отчаянно пытался открыть глаза — но тщетно. Сознание металось в этой буре образов, не в силах определить, где граница между сном и явью: то ли он всё ещё погружён в глубокий, вязкий сон, то ли уже пробудился — но в каком‑то ином, искажённом мире.

Ощущение напоминало безумный океан, чьи волны швыряли его из крайности в крайность: в один миг сознание прояснялось, наполняясь знаниями и памятью, словно он постигал тайны вселенной; а в следующую секунду разум пустел, деградируя до состояния безвольного овоща. Он понимал: нужно взять себя в руки, вернуть контроль, стать прежним — и изо всех сил концентрировался, напрягал волю, пытался ухватиться за ниточки рассудка… но всё было тщетно. Этот безумный, неуправляемый процесс уже начинал невыносимо раздражать.

То он — мудрец, владеющий всеми знаниями мира, то — беспомощное существо без единой связной мысли. И самое досадное — от него самого это совершенно не зависело, сколько бы усилий он ни прилагал. От осознания собственной беспомощности раздражение лишь нарастало, скапливаясь где‑то в груди тяжёлым, давящим комком.

Вдруг перед внутренним взором возникла белая точка — крохотная, назойливая, она закружилась перед глазами, словно надоедливая муха, ещё сильнее распаляя раздражение. Постепенно к этому добавилось и физическое ощущение: во рту появился горький привкус — едкий, знакомый, напоминающий те самые лечебные зелья Кайшина, что когда‑то приходилось глотать.

И только тогда ему наконец удалось разлепить веки. Он снова лежал на жёсткой койке, туго привязанный ремнями, — значит, им так и не удалось победить. Над ним, склонившись, возвышался Антуан: сосредоточенно хмуря брови, он что‑то аккуратно записывал в свой потрёпанный блокнот, аккуратно выводя буквы тонким пером.

— Наконец проснулся? И не надоело спать целый день? — с лёгкой, чуть насмешливой улыбкой произнёс он. Сильно конечно тебе тогда досталось. Зато будешь знать как сопротивляться.

В этот самый момент в коридор с громогласным боевым кличем ворвалась группа воинов. Их доспехи сверкали в свете факелов, отбрасывая блики на каменные стены, а шаги гулко отдавались под сводами, нарушая гнетущую тишину этого места.

Впереди шёл Кайшин, а в руке он сжимал меч, окутанный серебристым сиянием. Битва вспыхнула с новой силой: звон стали, крики, вспышки магии заполнили пространство. Теперь шансы были равны — подкрепление переломило ход сражения.

Медведи были побеждены один за другим: их мощные тела, скованные магическими путами, падали на пол. Кто-то из бойцов набрасывал на них сети, другие обезвреживали оставшихся противников точными ударами. Вскоре все зверолюди были связаны и обезврежены. Антуан не стал сражаться, увидев всё это.

Кайшин подошёл к Талвину и протянул руку в латной перчатке — металл чуть блеснул в тусклом свете.

— Ты как? — спросил он, и в его голосе прозвучала искренняя теплота.

Талвин слабо кивнул. Кайшин помог ему сесть.

Тем временем остальные воины освобождали пленников: лязг пряжек и скрип засовов нарушили тишину.

Кайшин слегка сжал плечо Талвина:

— Держись. «Всё позади», —произнёс он уверенно.

Они поднимались наверх по узкой винтовой лестнице, ступени которой были вырублены прямо в камне. С каждым шагом становилось светлее — факелы на стенах горели всё ярче, а воздух — свежее. Оказалось, лаборатория находилась глубоко под землёй, в системе древних катакомб, чьи своды хранили множество мрачных тайн.

Кайшин заговорил, не оборачиваясь:

— Я давно ищу Антуана. Он был моим лучшим другом детства. Мы росли вместе, делили мечты, планы… Мы мечтали улучшать мир, совершенствоваться, стремиться к прекрасному. Хотели создать науку, которая поможет людям преодолеть слабости плоти, раскрыть потенциал разума. Но однажды опыт пошёл не по плану. Что-то случилось с его рассудком. Он стал одержим идеей эволюции — любыми методами, любой ценой.

Он сделал паузу, провёл рукой по влажному камню стены, словно вспоминая прошлое.

— Только сейчас мне удалось его остановить. А это длится уже больше пятисот лет. Всё это время он похищал людей, ставил опыты, искал сильных, чтобы сделать их ещё сильнее. Потом — на их примере улучшать себя. Он верил, что через это можно достичь высшей формы бытия.

Кайшин остановился, повернулся к Талвину и обнажил половину тела. Под одеждой не было брони. В тусклом свете факелов блеснули необычные кости — не просто человеческие, а с металлическим отливом, пронизанные тонкими светящимися линиями.

— Я тоже подвергал себя опытам, — добавил он. — Хотел понять, где границы возможного. У тебя так же, — кивнул он на костяную руку Талвина. — Видишь эти линии? Они проводят энергию, усиливают тело. Но цена оказалась высока.

— Прости, что впутал тебя, — продолжил Кайшин, глядя прямо в глаза Талвину. — Я поместил следящее устройство в твою одежду. Благодаря ему нашёл лабораторию. Из-за этих опытов я теперь привязан к этому месту. Пью из молочной реки, чтобы держаться, иначе тело начнёт разрушаться. А мечтал путешествовать по мирам, изучать новое…

Он горько усмехнулся.

— Отчасти мечта сбылась: сюда попадают существа из разных пространств. Я могу совершенствоваться здесь, наблюдать, учиться. Но это не то, чего я хотел. Не свобода.

— Так ты знал, что так случится? — спросил Талвин.

— Не совсем, — ответил Кайшин. — Была большая вероятность этого из-за того, что в последнее время многие пропадали.

Талвин замер в раздумьях. Злиться? Обижаться? Ведь его использовали, манипулировали им, словно пешкой в чужой игре… Но едва эта мысль проскользнула в сознании, он тут же отмахнулся от неё. Воспоминания нахлынули волной: как он лежал, обессиленный, едва способный пошевелиться после болезни, как Кайшин нашёл его, выходил, дал кров, пищу, помог обрести силы. Благодарность, глубокая и искренняя, перевесила всё остальное — обиду, недоверие, вопросы без ответов. Он улыбнулся Кайшину — просто, открыто…

Спустя время они достигли огромного замка, который служил главным местом всего острова. Величественное сооружение из тёмно серого камня возвышалось над ландшафтом, словно древняя крепость богов. Его шпили пронзали небо, а от стен тянулись вверх лучи разных размеров — голубые, золотые, серебристые. Они изгибались, переплетались, пульсировали энергией, создавая иллюзию того, что замок пылает внутренним огнём, словно гигантский маяк, видимый за сотни миль.

Антуана заключили под стражу в одной из самых глубоких башен — её стены были выложены зачарованным камнем, блокирующим любую магию. Начались допросы: совет хранителей, освобождённые пленники — все хотели услышать правду о том, что творилось под землёй.

На следующий день Кайшин пришёл к Антуану лично. В руках он держал небольшой хрустальный флакон с мерцающей жидкостью — зельем, которое могло вернуть ясность ума, очистить сознание от наваждений и одержимости.

— Выпей, — тихо сказал Кайшин, протягивая флакон. — Это поможет тебе вспомнить, кем ты был. Вспомнить нас, наши мечты, то, ради чего мы начинали.

Антуан сперва отказывался. Он отворачивался, сжимал кулаки, бормотал что-то о «великой цели», о «жертвах ради эволюции». Его глаза оставались пустыми, горящими фанатичным огнём.

— Нет! — хрипло выкрикнул он. — Ты не понимаешь! Я на верном пути!

Но Кайшин не отступал. Он говорил долго — вспоминал детство, их общие мечты, показывал старые записи, где Антуан сам писал о гуманности и этике. И постепенно что-то дрогнуло в душе узника. Взгляд его стал менее ожесточённым, плечи опустились.

Наконец, после долгой паузы, Антуан протянул руку и взял флакон. Дрожащими пальцами он открыл пробку, вдохнул едва уловимый аромат трав и минералов — и сделал глоток.

На мгновение его лицо исказилось, будто от боли, но затем черты смягчились. Он поднял глаза на Кайшина — и в них впервые за долгие века отразилось узнавание.

— Кайшин?.. — прошептал он. — Что… что я наделал?

Через день состояние Антуана заметно улучшилось. Сознание прояснилось, взгляд стал осмысленным, в нём больше не читалась фанатичная одержимость. Ему надели особые браслеты — изящные, с гравировкой древних рун. Они ограничивали его силу, блокируя доступ к магическому потенциалу, но не лишали свободы передвижения: он мог ходить по выделенным помещениям, общаться с людьми, размышлять. Решено было понаблюдать — как он будет вести себя дальше, сможет ли принять новую реальность.

В сущности, за всё время опытов он никого не убил. Напротив — многие испытуемые стали сильнее, обрели новые способности, развили скрытые резервы организма. Лишь один перешёл на иные колебания: теперь он существовал в другом измерении, а в этом мире мог появляться лишь в виде сферы — мерцающего, полупрозрачного шара, переливающегося всеми оттенками синего. Именно он, находясь в таком состоянии, и организовал освобождение пленников — используя свои новые способности для взлома защитных барьеров лаборатории.

— Со временем мы научим его, — сказал Кайшин, задумчиво глядя в окно. — Он сможет снова обрести тело. Нужно лишь научить синхронизировать его колебания с нашим измерением. Это сложная задача, но выполнимая.

…

— Что касаемо твоей руки… — Кайшин внимательно разглядывал костяную ладонь Талвина, осторожно поворачивая её в свете лампы. Он провёл пальцем вдоль костяных пластин, ощупывая их текстуру, отмечая слабое голубоватое свечение внутри. — Мне это знакомо. Очень знакомо.

— Твоя рука выглядит как скелет, но её держит магический эфир. Есть два его вида.

Первый — обычный. Он пронизывает всю Вселенную, служит каркасом для материи, создаёт границы между вещами. Без него мир рассыпался бы на атомы, потерял форму и структуру. Мы его не видим, но ощущаем.

Второй — твой. Он сложнее, тоньше, изменчивее. Мы с Антуаном впервые увидели его в пещере, глубоко под горами, на одной из планет. Там скелеты ходили сами по себе. У них не было мышц — их заменял магический эфир, пульсирующий внутри костей, словно кровь. Они постепенно развивались, становились умнее, осознаннее. Мы решили их изучить, понять природу этого явления.

Кайшин помолчал, вспоминая.

— Однажды в эксперименте с животным случился несчастный случай. Мы пытались внедрить этот эфир в живую ткань… Оно взорвалось, и часть препарата попала на меня. С тех пор моё тело начало меняться почти всё — кости стали прочнее, а энергия утекала слишком быстро. Теперь меня спасает река — молочная река, текущая из древних источников. Она блокирует воздействие нестабильного эфира и восстанавливает энергию. Без неё я бы давно рассыпался на части. Те скелеты что мы видели в пещерах могут жить только там. Их спасает энергия горы поддерживая в них жизнь.

— В твоём случае препарат не распространился из-за амулета, — продолжил Кайшин, внимательно глядя на Талвина. — Он уникален. В нём столько энергии, что хватило бы на сотню человек. Я много пытался понять, как его создали, изучал древние тексты, проводил расчёты — но безуспешно.

Рядом стоял Антуан и тоже внимательно слушал, его взгляд стал задумчивым, почти раскаявшимся.

Кайшин посмотрел на Талвина:

— Вспомни: кто или что было очень сильным на твоей планете? Кто мог создать такой амулет? Это поможет мне разгадать его происхождение. Хоть я сто раз тебя спрашивал, но, может, ты дашь очередную подсказку? Ты уже неделю не пьёшь зелье молочной реки. Постепенно может вернуться память.

Талвин задумался, сосредоточенно хмуря брови. Но в голове — пустота. Ни детства, ни родителей, ни родного дома — ничего не всплывало в памяти, лишь серая пелена, будто кто-то стёр все воспоминания ластиком.

И вдруг — голос. Тихий, вкрадчивый:

— Никому ничего не рассказывай. Не доверяй. Скрывай.

Талвин резко обернулся, инстинктивно сжимая костяную руку в кулак. Никого. — Вы слышали? — спросил он, переводя взгляд с Кайшина на Антуана. — Кто это говорит?

Кайшин удивлённо приподнял брови:

— Какой голос? О чём ты? Я ничего не слышал.

Голос перешёл в крик, теперь он звучал прямо в голове, оглушительно и яростно:

— Не говори ему ничего! Он предаст тебя, как раньше, подставит! Ты для него — всего лишь эксперимент!

Талвин заколебался. Сомнение холодной змеёй скользнуло по спине. А что, если правда? Что, если Кайшин использует его, как и все остальные? Но тут же он вспомнил всё, что сделал для него Кайшин. Стал почти отцом — строгим, но справедливым.

Он глубоко вдохнул и твёрдо сказал:

— Я слышал голос. Он велел мне молчать, говорил, что вы предадите меня.

— Вот дурак, совсем отупел после этой молочной реки! Ещё и доверчивый, как ребёнок! — прокричал голос, полный язвительной насмешки.

Кайшин задумчиво провёл рукой по подбородку, его взгляд стал острым, анализирующим.

— Первое, что приходит в голову, — это связано с твоей рукой. Видимо, в ней находится постороннее сознание. Оно пытается контролировать тебя, чтобы сохранить свою тайну.

Талвин почувствовал пронизывающий холод, словно ледяная вода хлынула по венам. «Почему всё это валится на меня? За что?» — подумал он, сжимая костяную руку в кулак. Ему казалось, что раньше жизнь была проще, спокойнее — где-то далеко, в той жизни, которую он не мог вспомнить.

Он начал жалеть себя, но тут же одёрнул себя: так ничего не исправить. Жалость лишь ослабит волю, а ему нужно быть сильным.

И тогда в памяти, словно сквозь туман, всплыли слова отца.— Хранитель государства — святой гигантский ёж. Он был огромным, как гора, и мог превращаться в трёхметрового человека. Десять тысяч лет он охранял наше государство вместе с другим гигантом, оберегая народ от бед и врагов.

«Возможно, после смерти ему досталось ядро зверя», — подумал Талвин. Другого объяснения не было. Ядро могло дать невероятную силу, объяснить происхождение амулета.

Голос тут же вмешался, резкий и настойчивый:

— Ты лучше расскажи про упавший метеорит.

— Какой метеорит? Я не помню, — ответил Талвин, хмурясь.

— Ты вообще ничего не помнишь из-за этой молочной реки! Родную мать и отца забыл! — язвительно прошипел голос, пытаясь посеять сомнения.

Талвин глубоко вдохнул, собрал волю в кулак и поделился с Кайшином всеми воспоминаниями и словами голоса, хотя тот яростно протестовал, заглушая мысли криками и угрозами.

Кайшин задумался, его взгляд стал острым, анализирующим. Он прошёлся по комнате, сложив руки за спиной, затем остановился и посмотрел Талвину в глаза:

— Нужно показать амулет Антуану. Понимаю, ты ему не доверяешь, но для меня это очень важно. Он изучал подобные артефакты, знает древние языки и символы. Возможно, он увидит то, что ускользнуло от меня.

Кайшин помолчал, взгляд его затуманился, словно он вновь оказался там — в далёком прошлом, среди родных пейзажей. Затем он медленно, с горечью в голосе, добавил:

— Раньше я жил на своей планете. У нас всё было хорошо — мы развивались, совершенствовались, каждый день открывая новые грани магии. Наша планета была прекрасна: леса переливались изумрудным светом, а воздух был настолько насыщен магической энергией, что казалось, будто сама планета дышит в унисон с нами. Другие цивилизации завидовали нам — нашей гармонии, силе, единству. Они решили захватить нашу планету, подчинить нас своей воле. Но сил у них не хватило… Тогда они пошли на подлость. Сбросили бомбы со странным вирусом — не просто оружием, а живой заразой, которая начала пожирать нашу планету. Она проникала в почву, отравляла источники, высасывала магию из деревьев. Всё, что было живым, начало увядать.

Талвин слушал, затаив дыхание, чувствуя, как внутри нарастает тяжесть. А голос в его голове всё ещё шептал, словно ядовитая змея, обвившаяся вокруг рассудка:

— Не верь. Не доверяй. Это очередная ловушка.

Но Талвин уже знал: доверие — это выбор. И он свой выбор сделал. Он посмотрел Кайшину в глаза и слегка кивнул, давая понять, что готов выслушать дальше.

Кайшин говорил эмоционально, его голос дрожал от сдерживаемых эмоций, а глаза были влажными, будто в них застыли невыплаканные слёзы. — Мы отправились в путешествие, чтобы противостоять этому бедствию. Побывали даже на планете врага — искали ответы, изучали их архивы, пытались понять природу вируса. Но не нашли способа избавиться от него. То, что тебя пожирает изнутри, похоже на тот вирус… Антуан тебе его показывал — тот образец в герметичной коробке. Амулет сдерживает заразу внутри тебя, не даёт ей захватить тело полностью. Я хочу создать противоядие — не только для тебя, но и для своей планеты, для соплеменников. Хочу вернуть им надежду, вернуть наш дом.

Он помолчал, глубоко вздохнул и добавил тише, почти шёпотом:

— Антуан сделал много плохого, но сейчас он мне нужен. На моей планете время течёт иначе: здесь я прожил больше пятисот лет, а там прошло лишь полгода. Каждый день там — это годы здесь. Нужно скорее решить этот вопрос… но я не могу уйти. Мне нужен амулет, похожий на твой, — чтобы сдерживать болезнь, возможно, и вирус. Ты участвуешь в соревновании, чтобы приблизиться к родной планете… Но, надеюсь, в дальнейшем ты поможешь мне. Не ради меня — ради тех, кто ждёт нас дома.

Талвин слушал. Голос в голове вопил, срываясь на пронзительный визг:

«Не верь! Никому нельзя доверять! Он использует тебя, как и все остальные! Ты для него — лишь инструмент, винтик к спасению его народа!» — но Талвин уже сделал выбор. Он поверил Кайшину.

Вскоре вернулась Асияль. Её аура светилась ровным серебристым светом — она достигла среднего уровня, тогда как Талвина схватили ещё на начальном. Она могла пойти дальше, продвинуться к высшим зонам, где открывались новые возможности и знания, но вернулась, едва узнав, что поймали Антуана. Они с Кайшином долго искали его — внутри огромного пространства, разделённого на зоны, часть из которых скрывали магические завесы.

Была поздняя ночь. Все уснули, утомлённые событиями дня, а Талвин всё не мог закрыть глаза. Мысли крутились в голове, воспоминания сталкивались с догадками, а голос в голове молчал уже несколько часов — впервые за долгое время.

— Признавайся, кто ты? — тихо произнёс Талвин, обращаясь внутрь себя.

Голос тут же откликнулся — не раздражённо, как раньше, а спокойно, почти устало:

— Я дух твоей руки. Я знаю о тебе всё — даже то, что ты забыл. Меня зовут Эгс. Я останусь с тобой навсегда.

Талвин замер, пытаясь осознать сказанное. Он хотел задать ещё вопросы, но Эгс замолчал и не стал больше разговаривать.

На следующий день, по законам планеты Кайшина, пострадавшие должны были вынести приговор Антуану — но сперва услышать всю историю целиком. В большом зале собрались: те, кого держали в лабораториях.

Кайшин коротко объяснил:

— Желая спасти свою планету, Антуан проводил опыты. Он искал способ противостоять вирусу, который пожирал его мир. Но в процессе подвергся воздействию психического вируса — и сошёл с ума. Его разум исказился, цели стали жестокими. Он начал ловить слабых, ставить эксперименты, пытаясь создать идеальную форму жизни. Тем, кто оставался с ним он обещал помочь пройти испытание — ведь оно вело в высшие миры, ближе к центру Вселенной. Он убедил себя, что это единственный путь к спасению.

В зале повисло тяжёлое молчание. Кто-то качал головой, не веря, кто-то сжимал кулаки в бессильной ярости, а кто-то просто смотрел на Антуана с жалостью. Он стоял перед ними, опустив голову, — больше не властный учёный, а измученный человек, осознавший масштабы содеянного.

Началось голосование. В большом зале повисла напряжённая тишина — каждый из присутствующих взвешивал своё решение. Наконец голоса подсчитали. В итоге решили — отпустить Антуана. Но с жёстким условием: он подписывает магический договор, что никогда не будет ловить людей и проводить опыты без их осознанного согласия. В случае нарушения договора его тело будет мгновенно отравлено смертельным ядом, встроенным в саму суть соглашения.

Антуан, опустив голову, подписал документ. Едва его палец коснулся пергамента, тот вспыхнул голубым светом, превратился в прозрачный кристалл — и растворился в его коже, оставив едва заметный узор на запястье. Теперь договор стал частью его сущности.

…

Раньше главной целью Талвина было вернуться домой, к родителям. Мысль о них не оставляла его ни на минуту — он представлял, как они ждут его, как тревожатся, не зная, жив ли он. Но теперь появилось новое желание — помочь Кайшину спасти его планету, создать противоядие от вируса. Эта цель обрела чёткие очертания, стала такой же важной, как и возвращение домой.

Талвин показал Антуану свой медальон, на груди. Тот внимательно изучил артефакт, провёл пальцами, вгляделся в пульсирующее свечение внутри. После долгого молчания он произнёс:

— Это сконцентрированное ядро очень сильного существа. Возможно, древнего духа или хранителя. Энергия в нём колоссальна — она может стать ключом к решению нашей задачи.

Затем Антуан вручил Талвину палку, которую тот ранее забрал:

— Она уникальна. Создана из древесины древнего дерева, росшего на границе миров. Приёмы с ней можно проводить лишь сверху вниз — это связано с направлением энергетических потоков в ней. Но что странно защищаться можно в любом направлении. Она тебя признала и вряд ли будет теперь работать с другими. Береги её.

После долгих исследований и обсуждений они сошлись на том, что для создания противоядия нужен редкий минерал — способный пробивать и поглощать другие вещества. Он встречался лишь на немногих планетах, в мизерных количествах. Найти его будет непросто. Остальные ингредиенты у них уже были.

Талвин принял решение: он отправится на поиски минерала — и заодно разыщет телепорт между мирами, что отправит его домой. Но сперва нужно подготовиться.

Он снова проверил свои характеристики:

сила — 3;

ловкость — 1;

выносливость — 2;

защита — 2 (после эксперимента);

интеллект — −150.

Он больше не пил зелье из молочной реки и его выносливость упала ему стало трудней тренироваться.

Талвин собрал вещи: зелья — разные, на все случаи;

книги по магии — те, что не успел прочесть и освоить.

Постой не бери книги сказал Кайшин они просто пропадут. С этого места их не унести так же, как и кристаллы с реки. В твой браслет что я тебе подарил поместится всего 2 кристалла вот их и возьми.

Из-за молочной реки память его ослабла: за пятьдесят лет он освоил лишь пару заклинаний, да и те не мог толком применить. Научился варить несколько целительных зелий — и на том остановился. Кайшин предлагал изучить продвинутые технологии его цивилизации, но Талвин быстро всё забывал. В конце концов он оставил эти попытки.

Когда всё было готово, Талвин направился к телепортационному порталу — высокому арочному проёму, мерцавшему голубоватым светом. Кайшин шёл рядом, давая последние наставления:

— Ты не так далеко прошёл по пути испытания, и поэтому, скорей всего, ты появишься не так близко от родной планеты. Тебе нужно будет тогда найти либо телепортационную платформу, либо накопить деньги на билет и сесть на межзвёздный корабль. Путь будет непростым.

Талвин попрощался со всеми и ещё раз пообещал Кайшину помочь — найти редкий минерал и вернуться с ним.

— Возьми этот ключ, — Кайшин протянул предмет, похожий на серебряную табличку с гравировкой древних символов. — Он даёт пропуск в это пространство, а также сообщает, куда лететь.

Кайшин постучал по ключу, и луч света с него стал сканировать тело Талвина. Линии пробежали по рукам, груди, ногам, фиксируя ауру и энергетические метки.

— Так можно дать допуск и знания места другим, — пояснил Кайшин. — Вот только сначала хорошо проверь тех, кому даёшь допуск.

Затем он вручил пространственный мешочек — небольшой, с виду простой кожаный кошелёк, но с магической подкладкой.

— В нём ты можешь хранить своё оружие незаметно, а также другие вещи. Ещё раз напомню: поместится в него не очень много вещей, смотри не порви его. По объёму в него могло бы поместиться два человека, но это предел. И главное — живых существ не помещай в него: просто умрут они в нём, пространство там не для жизни.

Последним Кайшин дал перчатку:

— А это — чтобы скрывать твою костлявую руку. Она будет неотличима от настоящей кожи. Никто не станет коситься, не будет лишних вопросов.

Асияль подошла ближе, улыбнулась с теплотой и нежно поправила ремешок сумки на плече Талвина:

— Будь осторожен. И возвращайся скорее. Асияль так и не захотела говорить с ним наедине снова скрываясь ранее.

Они обнялись со всеми. Особенно ласково смотрела на него Асияль — в её глазах читалась тревога и грусть. Талвину очень не хотелось уходить после этого. Он на мгновение замер, чувствуя, как внутри всё сжимается от тоски.

«Как плохо, что я снова всё забыл», — подумал он с горечью. Но тут же утешил себя: «Это долго не продлится, ведь я больше не пью зелье, от которого всё забывается. Память вернётся».

Кайшин произнёс короткое заклинание — воздух вокруг задрожал, заискрил, пространство пошло волнами. Портал вспыхнул ярче, потянул к себе.

— Пора, — тихо сказал Кайшин и положил руку на плечо Талвина.

Последний взгляд на друзей, глубокий вдох — и Талвина перенесло в иное пространство.

Он очутился в густом лесу. Голова кружилась, пульсирующая боль отдавалась в висках — явные последствия телепортации. Талвин сделал шаг и едва не упал: казалось, что гравитация на этой планете отличается от привычной — намного труднее тут передвигаться, чем на острове, где он провёл последние годы. Движения получались более скованными, чем раньше, каждое усилие требовало концентрации.

«Похоже, нужно привыкнуть к этому месту», — подумал он, выравнивая дыхание и стараясь адаптироваться к новым условиям.

Он сосредоточился и мысленно позвал Левиана:

— Поднимись, пожалуйста, и осмотрись.

Раньше это не удавалось: Левиан был слишком слаб, и мог летать невысоко над землёй, а силы хватало лишь на короткие перелёты. Но теперь, после стольких лет и подарка Антуана, всё изменилось. Тот дал небольшие зёрнышки, пропитанные древней энергией, — они усилили Левиана, пробудили в нём скрытые резервы.

Левиан легко взлетел на десять метров. Он парил над деревьями, осматривая окрестности, а через мгновение телепатически передал:

— Неподалёку — деревня. Вижу крыши домов, дым из труб, тропинки между постройками.

Впереди, метрах в двадцати, на мгновение возникла огромная тень — и тотчас же исчезла, будто её и не было. Это произошло так быстро, что можно было бы счесть всё игрой воображения. Что это было?  След недавнего перемещения? Ощущение было не из приятных. Теперь кажется что за мной следят вот только никого не видно. Это мне всё кажется стал успокаивать он сам себя.

Талвин помахал головой чтоб прийти в себя и двинулся в указанном направлении.

Его главная цель оставалась неизменной — вернуться домой, к родителям. Для этого нужно было узнать, как перемещаться между планетами: найти действующий маршрут, выяснить, какие корабли ходят в нужном направлении, или отыскать древний телепорт. Ещё — найти минерал, о котором говорил Кайшин. Этот редкий камень был необходим для создания противоядия от вируса, пожирающего планету Кайшина.

Чтобы добиться всего этого, надо было попасть в столицу: там могли помочь с болезнью, которая терзала его изнутри, подсказать, где искать минерал, и дать доступ к межпланетным путям. Талвин глубоко вдохнул, ощущая запах хвои и влажной земли, и зашагал увереннее.

Денег у него не было — ни монеты, ни кристалла которого не жалко. Значит, нужно найти работу, а для этого — освоиться в новом месте.

Камни из реки Кайшин не дал: сказал, что они исчезнут при перемещении, хотя их можно было продать и разбогатеть. А те, что были, могли пригодиться самому — для восстановления сил или создания зелий. Талвин вздохнул: придётся рассчитывать только на себя.

…

В деревне Талвин решил разузнать об этом мире: кто здесь живёт, какими способностями обладают местные, какие законы тут действуют, где можно найти работу и как добраться до столицы. Он понимал: без информации он слеп и уязвим.

Он направился к окраине и вскоре заметил старушку. Она с трудом несла ведро с водой — спина согнута, руки дрожали, а ведро, казалось, вот-вот выскользнет. Талвин подошёл, молча кивнул и жестами показал, что поможет. Бабушка улыбнулась, благодарно кивнула в ответ и заговорила:

— Ты, милок, не здешний? С других мест к нам пришёл?

Талвин лишь развёл руками — язык пока не давался. Слова путались, звуки казались чужими, а интонации — непонятными. Но тут Хронос, его верный духовный спутник, начал считывать местную речь и передавать знания. Он словно раскладывал слова по полочкам в сознании Талвина, выстраивал связи, показывал значения.

Поначалу получалось неуклюже: Талвин больше лепетал, чем говорил, путал окончания, неправильно ставил ударения. Но к тому моменту, как они дошли до дома — небольшого, но ухоженного, с цветами у крыльца, — он уже мог понимать простые фразы и на пальцах объяснять, кто он и откуда.

— Из дальних краёв, да? — понимающе кивнула старушка. — Вижу, путь был нелёгкий. Заходи, отдохни, попей воды. А потом расскажешь, что привело тебя в наши края.

Талвин благодарно улыбнулся и последовал за ней.

Денег у него не было — ни монеты, ни кристалла которого не жалко. Значит, нужно найти работу, а для этого — освоиться в новом месте.

Камни из реки Кайшин не дал: сказал, что они исчезнут при перемещении, хотя их можно было продать и разбогатеть. А те, что были, могли пригодиться самому — для восстановления сил или создания зелий. Талвин вздохнул: придётся рассчитывать только на себя.

…

В деревне Талвин решил разузнать об этом мире: кто здесь живёт, какими способностями обладают местные, какие законы тут действуют, где можно найти работу и как добраться до столицы. Он понимал: без информации он слеп и уязвим.

Он направился к окраине и вскоре заметил старушку. Она с трудом несла ведро с водой — спина согнута, руки дрожали, а ведро, казалось, вот-вот выскользнет. Талвин подошёл, молча кивнул и жестами показал, что поможет. Бабушка улыбнулась, благодарно кивнула в ответ и заговорила:

— Ты, милок, не здешний? С других мест к нам пришёл?

Талвин лишь развёл руками — язык пока не давался. Слова путались, звуки казались чужими, а интонации — непонятными. Но тут Хронос, его верный духовный спутник, начал считывать местную речь и передавать знания. Он словно раскладывал слова по полочкам в сознании Талвина, выстраивал связи, показывал значения.

Поначалу получалось неуклюже: Талвин больше лепетал, чем говорил, путал окончания, неправильно ставил ударения. Но к тому моменту, как они дошли до дома — небольшого, но ухоженного, с цветами у крыльца, — он уже мог понимать простые фразы и на пальцах объяснять, кто он и откуда.

— Из дальних краёв, да? — понимающе кивнула старушка. — Вижу, путь был нелёгкий. Заходи, отдохни, попей воды. А потом расскажешь, что привело тебя в наши края.

Талвин благодарно улыбнулся и последовал за ней.

— Меня зовут Талвин. Я действительно с другой планеты, — представился он с трудом, подбирая слова и стараясь правильно произносить звуки.

— А я баба Люда, — улыбнулась старушка, приглашая его войти в дом. — Мы манторианцы. Ох, не в простое время мы живём, милок. Тебе бы поскорей на другую планету перебраться, пока не поздно.

— А что тут не так? — настороженно спросил Талвин, чувствуя, как внутри просыпается тревога.

— Пропадают манторианцы среди бела дня, — понизив голос, ответила баба Люда. — Вот так идут по улице — и нет их. Ни следа, ни признака. Все боятся, что и с ними то же самое случится. Даже дети перестали играть во дворах — всё сидят по домам.

Талвин нахмурился. В голове сразу всплыли мысли о вирусе, экспериментах Антуана, магических аномалиях.

— Чем ещё могу помочь, баба Люда? — поинтересовался он, искренне желая сделать что-то полезное.

— А ты руку дай мне и думай о хорошем, — попросила старушка, протягивая морщинистую ладонь. — Да глаза закрой и не прекращай думать о хорошем. Это важно — мысли должны быть светлыми, радостными.

Талвин так и сделал. Он закрыл глаза, сосредоточился и представил: смех родителей, тепло солнца на коже, запах цветущих садов родного дома. Кайшина и Настю как они хорошо проводили время вместе. Минута тянулась за минутой. В груди постепенно становилось теплее, будто внутри разгорался маленький костёр.

— Этого достаточно, чтоб ещё месяц нас не трогали, — удовлетворённо сказала баба Люда, отпуская его руку. — А там видно будет.

Перед ней на столе лежал небольшой макет искусно сделанного здания — миниатюрная копия древнего храма с колоннами и резными узорами.

— Это защитный механизм, — пояснила она. — Его нужно заряжать светлой энергией, мыслями о счастье, воспоминаниями о радости. Тогда всякие нехорошие будут нас обходить стороной. Другие совсем отчаялись, от них уж радости не дождёшься… А ты вот тут поделился своей радостью и зарядил защиту. Спасибо тебе, милок.

— Тебе нужно чуть дальше пройти, — продолжила она, указывая рукой в сторону леса. — Там небольшой городок. Там ты сможешь подзаработать — манторианцы всегда ищут сильных помощников. А тут только старики остались, да и те прячутся по домам.

Поблагодарив бабу Люду, Талвин вышел из дома.

Без денег он мог лишь продать свои изделия. Сперва он опасался, что его поймают без документов, но потом узнал: для людей права не так важны. Их имели лишь богатые и знатные — печати, грамоты, удостоверения принадлежности к роду. Ловили и сажали — или убивали на месте — только демонов, которых считали угрозой всему живому.

Дорога заняла несколько часов. По пути он разглядывал окрестности: золотистые поля, густые рощи, небольшие речки с прозрачной водой. Всё казалось одновременно и чужим, и странно знакомым — будто он видел это во сне или в далёком детстве. Иногда ему чудилось, что за деревьями мелькают тени, но, присмотревшись, он ничего не замечал.

Изредка возникали слуховые галлюцинации: сначала слышалось шипение, затем — обрывок слова, который невозможно было разобрать. Всё это длилось доли секунды, но каждый раз вызывало кратковременное головокружение — словно мозг на миг терял связь с действительностью, а потом вновь её обретал. Казалось что кто-то его ударить и у того ничего не выходит. Вот только что с ним происходит не понятно. И в деревне такого не было. Лишь только когда он один.

К вечеру он добрался до городка. Улицы были узкими, вымощенными булыжником, дома — деревянными или каменными, с резными ставнями и черепичными крышами. Повсюду сновали манторианцы: кто-то спешил по делам, кто-то торговал на площади свежими овощами и травами, кто-то просто беседовал у ворот, обмениваясь новостями. Воздух наполняли запахи выпечки, специй и дыма от костров.

Он зашёл в магазин. На витринах красовались посохи с магическими камнями, мечи с узорчатыми рукоятями, щиты с гербами, доспехи, бутылки с неизвестной жидкостью, мерцающей разными цветами. Здания, кареты без лошадей, летающие шары в небе — всё напоминало родину Талвина, по крайней мере так ему казалось. На мгновение он почувствовал укол тоски по дому.

К нему подошла девушка лет двадцати пяти, красивая, с ясным взглядом и лёгкой улыбкой:

— Чем могу помочь?

Талвин смутился, но собрался с духом:

— Хочу продать целебные зелья. Меня попросил мастер… — он солгал, чтобы не привлекать внимания, опасаясь, что его происхождение вызовет вопросы.

Девушка окинула его одежду удивлённым взглядом — потрёпанная куртка, штаны, сапоги, видавшие виды.

— Ты, наверное, издалека, — заметила она.

Не дожидаясь оправданий, она попросила показать товар. Талвин достал зелья из магической сумки — флаконы с зелёной, синей и янтарной жидкостью, каждый запечатан с магическим символом. Девушка изучала их, нахмурив брови, осторожно встряхивала, подносила к свету. Наконец она сказала:

— Куплю за двенадцать золотых.

Талвин не знал, много это или мало, но согласился — выбора не было. Он кивнул, стараясь не выдать волнения.

Девушка улыбнулась:

— Я расскажу тебе об этом городе. Вижу, ты ничего не знаешь. Меня зовут Эльза. Я чувствую энергию людей на расстоянии. Твоя — совсем не местная. Я никогда такой не видела.

Эльза внимательно разглядывала зелья, перекатывая склянки в тонких пальцах.

— Ты сам создал эти зелья? — спросила она, вглядываясь в лицо Талвина.

Он снова соврал — про мастера, про наставника, который научил его варить зелья. Но Эльзу было не провести: она легко читала ложь, словно открытую книгу. Её глаза слегка прищурились, а улыбка стала чуть более проницательной.

— Ты сделал очень хорошие зелья, — мягко сказала Эльза. — Если сделаешь ещё, я с радостью куплю. На эти деньги можно прожить месяц. А если нужна работа — можешь помогать мне или другим специалистам. Есть кузнец, маг… Раньше тут была гильдия, где можно было брать заказы, но её отменили. Граф постарался — он у нас самый главный.

Талвин невольно улыбнулся. Он то знал: его зелья — лишь простые настойки, до уровня Кайшина ему далеко. Но деньги — а их оказалось немало — обрадовали. Теперь можно было осмотреться, узнать город, не торопясь в столицу, где без средств делать нечего.

— Может быть, вы знаете, где можно остановиться? — спросил он.

— Конечно, знаю, — Эльза улыбнулась. — Но, пожалуйста, обращайся ко мне на «ты», мне так приятнее. Если хочешь, можешь жить у меня — на последнем этаже магазина. По работе будешь добывать травы, редкие металлы, камни — из них я делаю оружие и магические артефакты. Ты первый такой странный за всю мою жизнь. У тебя мало энергии, но в груди — столько сил, прямо как солнышко сияет! — Она засмеялась. — Не буду расспрашивать, как ты здесь оказался. Расскажешь, если захочешь.

Талвин подумал и согласился.

…

За чашкой травяного чая с ароматом мяты и лаванды Эльза рассказывала о городе:

— Раньше тут было много людей, но их становится всё меньше. Главная беда — скорды.

Она объяснила: скорды — птицы с острым клювом, четырьмя крыльями и когтями. Размером с глухаря, они имели различную окраску: от ярко алого до синя чёрного. Они появились примерно сто лет назад и стали очень популярными. Магических способностей у них нет вот только они могут исчезать оставляя за собой тёмный след. Прячутся в промежуточном пространстве а потом появляются. Сначала знать разводила их для себя, выводя разные породы. Считалось это модным и престижным. Неудачных выгоняли — и те становились дворовыми, жили на улице. Поодиночке они безопасны, даже добры и сообразительны.

Но граф приказал их не трогать потому что очень их любит— и у них оказалось больше прав, чем у манторианцев. Их должны были кормить но ничего этого не делали. Голодные, они сбивались в стаи и становились опасны — нападали на одиноких прохожих, разоряли склады, пугали детей.

Даже если скорды кого-то покалечат или съедят — их оправдывают: виноваты манторианцы, а скорды беззащитны. Многие уехали. Остались те, кто не может — старики, больные, те, у кого нет денег на переезд.

Она вздохнула, глядя в окно:

— Но не будем о плохом, — улыбнулась она, стараясь развеять мрачное настроение. — Можешь остановиться наверху. Завтра дам тебе работу: собрать огненные одуванчики — они растут у горы, светятся в темноте — и ухаживать за духовными растениями в моём саду. Они капризные, но очень ценные.

— Что-то не так?

— Нет, всё хорошо, — улыбнулся Талвин. — Просто задумался. Спасибо за предложение. Я с радостью помогу с одуванчиками и растениями.

— Вот и славно, — кивнула Эльза. — Отдыхай пока. Комната на третьем этаже готова, вещи можешь разложить там. Завтра с утра начнём.

Талвин поднялся по скрипучей лестнице, чувствуя, как усталость дня наваливается на плечи.

На следующий день Талвин с удовольствием занялся уходом за духовными растениями. Работа оказалась неспешной и удивительно приятной: он аккуратно протирал бархатистые листья влажной тканью, поливал их настоем и прислушивался к едва уловимому шёпоту. Растения, казалось, помнили прежние времена и по привычке переговаривались между собой, когда ветер пробегал по их гибким стеблям. Талвин не мог удержаться — он заговорил с ними тихим голосом, делясь своими мыслями и надеждами, как и раньше.

Когда все дела были закончены, он собрался в путь за огненным одуванчиком. Эльза предупредила, что цветок растёт в горах или рядом с ними.

По дороге на него неожиданно напали скорды — трое птиц с острыми, как бритва, клювами. Они кружили над головой, угрожающе щёлкали клювами, готовясь атаковать. Но Талвин не стал сражаться: заранее подготовленный плод, похожий на помидор, но пахнущий рыбой, он бросил прямо перед птицами. Это было их любимое лакомство, которое предусмотрительно дала ему Эльза. Скорды с радостным клёкотом набросились на угощение, а Талвин, пользуясь моментом, тихо и незаметно ушёл прочь.

Он шёл всё дальше от города, пока вокруг не осталась лишь дикая природа — ни души на многие мили. Горы возвышались над ним, словно древние исполины, а ветер доносил далёкие крики неизвестных существ.

Вдруг из-за дерева бесшумно вышел огромный человек в чёрных доспехах. За спиной у него висели кирка которая светилась и секира, а на поясе висели мешочки с порошками и кристаллами.

— Меня зовут Иан, — произнёс он, заметив настороженность Талвина. — Извини, что напугал. Я умею передвигаться бесшумно — привычка горняка. Совсем забыл и чуть не напугал до смерти.

«Такой огромный, а двигается бесшумно, — подумал Талвин, с восхищением разглядывая незнакомца. — Вот бы и мне так научиться!»

Имдан предложил работу:

— Я перегружен, и мне не помешали бы лишние руки. Ничего опасного — нужно помочь отнести породу из пещеры. Она редкая, магическая, из него получаются отличные клинки и амулеты.

Талвин колебался: он ещё не нашёл цветок. Но Имдан настаивал, уверяя, что путь к пещере лежит как раз мимо тех мест, где растут огненные одуванчики.

— Только при одном условии, — твёрдо сказал Талвин. — Ты поможешь мне найти огненный одуванчик или скажешь, где он может быть.

— Раз плюнуть, — усмехнулся Имдан. — Пошли в горы.

…

Они шли молча. Имдан шагал уверенно, словно знал каждый камень. Талвин старался не отставать, то и дело оглядываясь по сторонам: не мелькнёт ли среди серых скал алое пламя огненного одуванчика? Цветок должен был светиться в сумерках, как крошечный костёр.

— Знаешь, почему скорды стали такими? — вдруг спросил Имдан, оборачиваясь.

Талвин пожал плечами.

— Они чувствуют слабость, — продолжил Имдан. — Когда человек боится — они нападают. Когда спокоен — облетают стороной. Граф это знает. И пользуется.

— То есть он специально доводит людей до страха? — нахмурился Талвин.

— Именно. Он распространяет слухи, устраивает провокации, чтобы манторианцы жили в постоянном напряжении. А скорды лишь инструмент. А зачем ему это нужно? В следующий раз расскажу мы уже пришли.

Талвин задумался. Он сам, когда-то давным-давно издевался над другими. Имдан остановился у входа в пещеру. — Здесь я добываю породу. Поможешь?

Талвин кивнул. Впереди — работа, а где-то среди скал, возможно, — огненный одуванчик.

Пещера встретила их приглушённым сиянием кристаллов — словно тусклые звёзды, застрявшие в каменных недрах. Имдан уверенно шагал вперёд, Талвин следовал за ним, настороженно вглядываясь в тени, таящие неведомые опасности.

Углубившись в пещеру, Имдан достал кирку. Пять минут ритмичных ударов — и отколотая порода легла на землю.

— Собери в пространственный рюкзак, а я пойду дальше, — бросил он кирку. — Если сможешь поднять кирку, добудь ещё сам. Она быстро справится с породой.

Талвин кивнул, подозвал Левиана:

— Поднимись и наблюдай.

Сам же принялся складывать породу в рюкзак, ощупывая холодные камни — некоторые из них слегка пульсировали магической энергией.

Через пять минут тишину разорвали резкие, пронзительные крики. Талвин положил породу и кирку в свою сумку. А затем из тёмных расщелин поползли они — огромные жуки, красно чёрные, с шестью лапами и зловещими чёрными кругами на спинах. По размерам они были похожи на небольшую собаку, а их жвала щёлкали, будто стальные ножницы.

Они почти окружили Талвина, стрекоча на своём непонятном языке, создавая какофонию звуков. Он отступил, сжимая палку. Первый удар — и один жук рухнул, погрузившись в сон. Остальные разозлились, зашипели громче, угрожающе поднимая лапы.

Левиан спикировал сверху, метнул молнию — второй жук обездвижен. Но их было слишком много.

Талвина повалили на землю. Один из жуков укусил его за костлявую руку. Боли не было, но голова закружилась, мир поплыл.

Где-то в глубине пещеры слышались удары, крики — словно кто-то сражался.

«Не справлюсь», — мелькнуло в голове.

Он ударил ещё одного жука, рванул к выходу. Кинул нож — в насекомое, но тот отскочил, словно от камня. Оружие вернулось, став татуировкой на коже. Жуки замерли на мгновение, словно оценивая угрозу. Если бы они хотели давным-давно меня съели. Но они не нападали толком и даже дали подняться после того, как повалили.

Громкий топот — Имдан бежал сзади, за ним — гигант, инсектойд, кричащий что-то нечленораздельное. Имдан ловко бежал по стенам, уворачиваясь от ударов, но противник настиг его, ударил с такой силой, что тот пролетел двадцать метров и врезался в стену. Жуки странным образом отступили.

Талвин подбежал, помог подняться. Вместе они выбрались из пещеры. Погони не было, лишь далёкие грозные крики доносились из глубины.

Выбравшись на свежий воздух, они отдышались.

— Спасибо, — хрипло сказал Имдан. — Ты мог бросить меня.

— Мы же договорились помогать друг другу, — пожал плечами Талвин. — К тому же, я ещё не нашёл огненный одуванчик.

Имдан рассмеялся:

— Найдём.

Талвин улыбнулся. Он подумал, что нашел друга.

На свежем воздухе Талвин внимательно взглянул на Имдана. Рука того была разбита, но во второй руке он сжимал странный фрукт — продолговатый, с фиолетовой кожурой и серебристыми прожилками. Глаза Имдана сияли от счастья, словно он держал драгоценность в руке.

Имдан не мешкая съел плод, лёг на спину, раскинув руки. Через минуту он резко вскочил, намазал руку какой-то густой мазью из маленького флакона — и рана начала затягиваться прямо на глазах, оставляя лишь тонкий розовый шрам.

— Я наконец то достиг новой эволюции! — воскликнул он с восторгом, который быстро сменился насмешкой. — Я давно не видел таких наивных идиотов, — рассмеялся он, и в его голосе зазвучали металлические нотки. — Ты мне нужен был, чтобы отвлечь демонов. И я не ошибся: другого давно бы сожрали, а тебя оставили. Видимо, наивные для них не вкусные.

Не успел Талвин ничего сказать или даже пошевелиться, как Имдан резко поднялся в воздух, завис над землёй на пару мгновений, а затем стремительно улетел вдаль, оставив после себя лишь лёгкое мерцание в воздухе.

Эгс ехидно проскрипел в голове:

— Вот ты молодец, поверил ему.

Талвин почувствовал, как внутри закипает злость. «Обещал показать огненный одуванчик, а сам… — думал он, сжимая кулаки. — Использовал меня, как приманку». Но через пять минут ярость угасла — смысла злиться не было. Он глубоко вдохнул, выдохнул, стараясь успокоиться, и двинулся обратно, чувствуя тяжесть в ногах и горечь на душе.

…

Вдалеке показалась тёмная точка. Скоро стало ясно: это стая скордов. Талвин поспешно спрятался за толстым стволом старого дерева, но стая уже нависла над ним, опускаясь всё ниже.

Он бросился бежать к городу, но облако настигло его. Чёрные шары кружились вокруг него, жалили. Он бил палкой, метался из стороны в сторону, но ни в кого не попадал.

Злость нарастала. На Имдана, на судьбу, на себя за свою наивность. В груди закипала буря эмоций, готовая вырваться наружу.

Голос внутри злорадствовал:

— Пусть этот мир развалится и исчезнет.

Глаза Талвина налились красным, а вокруг него возникло едва заметное чёрное сияние. Казалось, всё вокруг горит чёрным огнём. Одно существо вспыхнуло, растворилось в воздухе с пронзительным криком. Через пятнадцать секунд — ещё три. Но их было слишком много, и силы быстро покидали его.

Полминуты — и Талвин упал на землю, тяжело дыша и глядя в серое небо. Злиться больше не было сил. Тело дрожало, а в ушах стоял гул.

…

Вокруг продолжали кружить существа, ожидая, когда он ослабнет окончательно. Талвин разглядел одного из них внимательнее: серый, полупрозрачный, с тремя пульсирующими ядрышками внутри, словно маленькими сердцами.

Левиан засветился мягким голубым светом, испустил электрические всполохи, создав вокруг хозяина небольшой защитный барьер. Через минуту он опустился рядом, тяжело дыша — видно, потратил много энергии.

Талвину ужасно хотелось спать. Веки слипались, а тело отказывалось слушаться.

Потом послышались шаги. Кто-то махал руками — и вокруг них возникла светящаяся сфера, отгонявшая существ.

— Можешь идти? — спросила Эльза, склонившись над ним. Её глаза были полны тревоги, а голос звучал мягко.

Не дожидаясь ответа, она помогла ему подняться. Они побрели к городу. Существа летели следом, но у границ города потеряли интерес и разлетелись в разные стороны.

Эльза дала Талвину странный камень — холодный, с голубыми прожилками, пульсирующий слабым светом. Как только он взял его в руки, сразу стало легче: головокружение прошло, силы начали возвращаться.

— Ни в коем случае нельзя проявлять негативные эмоции, — строго сказала она. — Иначе они тебя сожрут. Высосут всё до последней капли. Особенно тебя — у тебя нет защиты, твоя энергия слишком открыта.

— Но кто они и что хотели от меня? — спросил Талвин, с трудом переводя дыхание.

— Они питаются негативными эмоциями, — объяснила Эльза. — Как животные: поесть да обзавестись потомством. Это долгая история. Расскажу дома, когда придёшь в себя.

В доме Эльзы, у камина, где потрескивали дрова и плясали оранжевые языки пламени, она продолжила свой рассказ:

— Раньше эти существа жили высоко в атмосфере, на небесных островах в другом измерении. Жили мирно, никого не трогали. Но из-за негативных мыслей манторианцев их мир стал погибать. Пищи не осталось, многие погибли. Часть приспособилась — спустилась сюда.

Она помолчала, глядя в окно, за которым сгущались сумерки.

— Они едят негативные энергии. Простые им не подходят. Поэтому они провоцируют людей на злость, на страх — чтобы энергия стала для них пищей. Так они выживают.

— Тебе повезло, что напали именно они, — добавила она, поворачиваясь к Талвину. — Будь это скорды в таком количестве, даже я не смогла бы помочь.

— А почему ничего не делают против них? — спросил Талвин, глядя на Эльзу с неподдельным недоумением. — Разве нельзя их изгнать или уничтожить?

Эльза усмехнулась, словно ожидала этого вопроса:

— Во-первых, их никто не видит, кроме таких, как ты и я. Обычные манторианцы лишь чувствуют — но не обращают внимания. Думают, это их собственные мысли: злость, грусть без причины… Эти существа впрыскивают им энергию, а в голове сами собой возникают образы из прошлого, неприятные. Манторианцы цепляются за негативные воспоминания, прокручивают их по кругу — и сами становятся приманкой. Вот тогда они и слетаются со всей округи.

Талвин нахмурился, пытаясь осмыслить услышанное:

— Но я раньше никогда не видел этих существ. Они обитают только в этом мире?

— Они есть на многих планетах, — ответила Эльза и вдруг рассмеялась. — Так я всё-таки была права: ты с другой планеты, как и я. Не знаю, где ты побывал, но здесь их много. В первый раз, когда тебя увидела, они уже кружились рядом.

Она сделала паузу, словно взвешивая слова:

— Они живут в другом измерении, потому невидимы. Когда хотят есть, переходят в наш мир. Их не замечают, потому что они вибрируют на частотах, недоступных глазу. Обычно они не убивают тех, кого «едят». Но тебя… Ты оказался особенно аппетитным. Если посмотреть духовными глазами, ты весь дырявый, как ржавое ведро. Энергия из тебя льётся в никуда. Медальон на груди — твой источник силы. Но есть ещё что то, что поглощает энергию… Я пока не понимаю его природу. Хочешь, научу закрывать дыры?

Талвин с готовностью кивнул:

— Да, пожалуйста.

— Тебе удалось найти огненный одуванчик? — поинтересовалась Эльза.

Он покачал головой:

— Нет. Но вот руда, которую мы добыли в пещере.

И он подробно рассказал о встрече с Имданом, о предательстве, о жуках и о том, как едва не погиб.

— Странно, что они тебя не тронули, — задумчиво произнесла Эльза. — Обычно так не бывает.

Талвин выложил перед ней породу.

— Кристаллическое железо! — воскликнула она, беря камень в руки и внимательно его изучая. — Смесь железа и кристаллов, сросшихся благодаря магии. Не самое прочное, но из него можно создавать магические предметы. Если отдашь мне, я сделаю для тебя что-нибудь полезное. Часть возьму за жильё и еду.

Талвин обрадовался:

— Договорились.

…

На следующий день Эльза объяснила:

— Нужно концентрировать волю в одной точке — например, в руке. Тогда она наполняется энергией, кровью. Почувствуешь покалывание. Закрой глаза и представь, что вся твоя сила собирается в ладони.

Эгс не унимался. Сначала насмехался:

— Глупое занятие. У тебя не получится. Ты же слабак.

Когда понял, что насмешки не действуют, начал подбрасывать образы — мрачные, отвлекающие: картины прошлого, лица врагов, сцены поражений. Талвин замечал эти уловки, мысленно отбрасывал их и возвращался к упражнению.

Затем Эльза пристально смотрела на Талвина и предложила.

— Попробуй представить места в теле, где ощущается слабость. Закрой глаза и прислушайся к себе.

Сначала Талвин сомневался — он не был уверен, что способен уловить столь тонкие ощущения. Но вскоре, сосредоточившись, он почувствовал странное напряжение у правого плеча: словно там застряла невидимая заноза, мешающая свободно двигаться. Он направил туда поток энергии, а вместе с этим свою концентрацию, собранной в ладони. Поначалу было больно — ощущение напоминало ожог, пронзающий насквозь. Но постепенно боль отступила, сменившись приятным облегчением, будто действительно вытащили занозу.

За несколько тренировок он «закрыл» около десяти таких «дыр». Усталость навалилась мгновенно — он едва успел дойти до кровати, прежде чем рухнуть на неё. Но состояние заметно улучшилось: движения стали легче, а магия в теле словно увеличилась, потекла ровнее и мощнее. На миг он даже увидел духовным зрением ту самую «занозу» — смутно, словно сквозь туман, но достаточно чётко, чтобы понять: это был сгусток тёмной энергии, искажавший его ауру.

Он уснул и проснулся лишь через час. Ощущения были удивительными: мир казался ярче, звуки — чётче, а магия текла по телу ровнее, без прежних утечек.

…

Наутро Талвин отправился в сад ухаживать за духовными растениями. Они радостно шелестели листьями, чувствуя его обновлённую энергию, и тянулись к нему, словно благодарные дети. После он решил продолжить поиски огненного одуванчика.

Подойдя к пещере, он начал подниматься выше по горному склону. Полчаса пути, карабканье по осыпающимся камням — и он нашел небольшую пещеру, которая была наполовину завалена. Решив её изучить, стал увеличивать проход и через пол часа можно было спокойно войти в пещеру.

Осветив пространство Левианом — тот теперь светился ярче и устойчивее, — Талвин заметил странные растения вдоль стен: их листья мерцали голубым, а стебли напоминали тонкие кристаллы. Рядом виднелись вкрапления минералов, отливающих фиолетовым. Дойдя до развилки, он выбрал путь, откуда чувствовался жар — словно, где-то рядом текла лава.

В конце тоннеля оказался участок расплавленной породы и тупик. Температура была невыносимой, камни под ногами обжигали даже через обувь. Талвин поспешил повернуть назад, запоминая дорогу.

Вторая развилка вела в заброшенную шахту, заваленную обвалом. Но вдоль стен всё ещё виднелись кристаллы — крупные, с ладонь, с гранями, преломляющими свет. Талвин подошёл к ним, попытался отколоть один ножом. Камень оказался твёрже, чем казалось, но после нескольких попыток он всё же забрал образец для Эльзы, аккуратно завернув его в ткань.

Вскоре Левиан начал слабеть — его свет постепенно померк. Талвин поспешил наружу, вдыхая свежий горный воздух с облегчением.

…

В доме Эльзы он показал находку.

— Редкие минералы! — обрадовалась она, беря кристалл в руки и внимательно его изучая. — С большим запасом энергии. Можно дорого продать или сделать амулеты. Раньше здесь добывали манторианцы, но после появления демонов шахту забросили. Будь осторожен чтоб тебя не засыпало.

Талвин решил добывать минералы, чтобы купить амулеты, усиливающие силы. Каждый день он тренировался, «заделывая дыры» в тонком теле. Через полмесяца оно восстановилось — уже не «дырявое ведро», как раньше. Но это был лишь первый слой. Второй давался труднее: требовал больше сил и времени. Слои напоминали сферу, вложенную в другую, — одна в другой, они защищали его ауру, как доспехи. Закрывая каждый, он чувствовал, как растёт устойчивость к негативным воздействиям.

Левиан, освещавший пещеру, заметно окреп — теперь мог светиться полдня без отдыха.

Эльза сделала Талвину обувь с кристаллизованным железом: в подошвы были встроены тонкие пластины минерала, добытого им. Она позволяла ходить бесшумно, а при вливании энергии — парить над землёй на сантиметр, почти не оставляя следов.

…

Постепенно Эльза стала доверять Талвину больше. Однажды вечером, когда они пили чай с травами, она рассказала свою историю:

— Я тоже попала сюда через испытания. Не смогла завершить их и осталась. Мечтала найти путь на светлые планеты что лучше понять себя. Но здесь нет порталов. По крайней мере, никто из тех, кого я встречала, о них не знает. Межзвёздных кораблей тут нет. Вернее, они есть, но все под запретом — верховный советник запретил любые полёты, опасаясь, что манторианцы начнут бежать. Она вздохнула, глядя в окно, за которым сгущались сумерки.

— Когда пришёл новый граф, всё изменилось. Жизнь стала невыносимой. Город превратился в помойку. Многие уехали. Остальные живут в страхе. Каждый день кто то становится жертвой — то скорды нападут, то сущности высосут силы, то стража заберёт за «неповиновение».

Эльза выпрямилась, и в её глазах вспыхнул решительный огонёк:

— Я стараюсь хоть как-то сделать жизнь тут легче. Вот защиту придумала и ставлю её на многие дома, чтобы защитить. Наполняешь её добром и положительными эмоциями, и она помогает отражать атаки сущностей. Помимо этого, дом Эльзы защищал энергетический барьер — дорогой в поддержании, но благодаря минералам, которые добыл Талвин, защита теперь обеспечена надолго.

За последнее время в жизни Талвина произошли удивительные перемены. У него открылся первый энергетический центр — в копчике. Поначалу он ощущал там лишь едва заметное тепло, но постепенно это ощущение становилось всё отчётливее. В его «арсенале» появилась более стабильная магия странно что раньше статус её не показывал вовсе— на экране статуса возник значок котла, мерцающий мягким голубым светом. Сила выросла до трёх единиц — и всё это благодаря ежедневной добыче руды и упорным тренировкам. Или статус не работает или тут я становлюсь сильнее намного быстрее.

Было очень странно: раньше он тренировался не менее усердно, но такого быстрого прогресса не было. Теперь же каждое утро Талвин просыпался с ощущением внутренней наполненности — энергия текла ровнее, а прежние слабости отступали. Он мог вкладывать энергию в обувь с кристаллизованным железом и ходить бесшумно — постоянно. При каждом шаге подошвы едва заметно светились, оставляя на земле призрачные следы, которые тут же растворялись.

Но главное — он начал чувствовать себя более цельным. Исчезла прежняя рассеянность, мысли стали яснее, а движения — увереннее. Даже Левиан, который раньше быстро уставал, теперь мог сопровождать его часами, весело порхая рядом и освещая путь мягким светом.

…

Однажды, направляясь к своей пещере по знакомой тропе, Талвин вдруг замер на месте. Воздух вокруг него сгустился, стал вязким, а земля под ногами слегка завибрировала, словно предупреждая об опасности. Он поднял глаза — и понял, что оказался в кольце огромных жуков. Их панцири отливали металлическим блеском, а многочисленные лапы шуршали по камням, создавая зловещий ритм. Он уже знал это присутствие — оно напоминало о прошлых столкновениях, но теперь угроза была куда более осязаемой.

Из толпы жуков выступили человекоподобные фигуры — демоны. Их кожа была тёмно фиолетовой, с серебристыми прожилками, а глаза светились холодным голубым огнём. Бежать было бессмысленно: они окружили его плотным кольцом, не оставляя ни единого шанса на побег.

Один из них, тот самый, что некогда ударил Имдана, издал глухие, неразборчивые звуки, похожие на скрежет. Затем заговорила другая — её речь оказалась внятной, а голос звучал мягко, почти успокаивающе:

— Мы не враги тебе, — произнесла демоница, делая шаг вперёд. — Чувствуем твой страх, но понимаем тебя. Ты, можно сказать, один из нас, и мы хотим, чтобы ты это осознал. Потому дарим тебе табличку — изучи наш язык. Мы знаем, что ты добываешь энергокристаллы в наших пещерах, но не прогоняем: считаем другом, а не врагом.

Внутри Талвина голос Эгса взвыл, наполняя сознание паникой:

— Не верь им! Они тебя сожрут! Это ловушка! Ты же видишь, они демоны!

Но Талвин, вопреки внутреннему страху, возразил вслух:

— Почему же тогда не нападают? Если они такие опасные, почему просто не убьют меня сейчас?

Голос Эгса умолк, словно задохнулся от возмущения.

— Мы понимаем, что ты нам не доверяешь, — продолжила демоница, слегка склонив голову. — Потому дадим время привыкнуть. Когда научишься говорить, лучше поймёшь нас. Мы смотрим не на внешность, а на то, что внутри. Считаем тебя одним из нас.

Она сделала жест рукой, и остальные демоны отступили на шаг. Затем, так же внезапно, как появились, они исчезли — растворились в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое мерцание. На земле, там, где стояла демоница, лежала небольшая табличка. Она была сделана из тёмного камня, испещрённого серебристыми рунами.

Полмесяца ушло на изучение демонического языка — кропотливое, изматывающее занятие. Талвин часами повторял странные звуки, тренировал произношение, которое казалось ему неестественным, почти противоестественным: гортанные звуки, шипящие переходы, резкие паузы. Его язык заплетался, но он упорно продолжал — ведь в глубине души теплилась надежда, что это поможет лучше понять тех загадочных существ. Да и для памяти Эльза настаивала, что это поможет.

Поиски огненного одуванчика Талвин пока оставил: сколько бы он ни обходил окрестности, нигде не удавалось его отыскать.

Тем временем Эльза завершила работу над браслетами — изящными, но непритязательными украшениями, которые стали настоящими хранилищами энергии. Кристаллы, добытые Талвином с немалым трудом, питали браслеты, наделяя их способностью впитывать энергию извне — словно губка, они поглощали малейшие её проявления. Однако на большее средств не хватило: украшения оказались чересчур «прожорливыми» в плане кристаллической магии — для полноценной работы требовались куда более мощные источники.

Дни текли размеренно. Талвин наслаждался общением с Эльзой: они подолгу беседовали о магии, мироустройстве и судьбах других миров. Он заводил знакомства среди горожан — и с удивлением обнаруживал, что, несмотря на трудные условия, в городе остались добрые манторианцы, готовые помогать друг другу.

Защита Эльзы оберегала дома людей от скордов — и это злила графа. Периодически жители сами выходили убирать город от мусора, пытались навести порядок. Но постепенно контроль усиливался: ввели гражданский час, после которого запрещалось появляться на улицах.

Талвину отчаянно хотелось сделать что-то— он видел, как страдает народ. Но Эльза предостерегала его:

— Это не поможет, — говорила она, помешивая травяной отвар. — Работа над собой — вот что действительно важно. Если мы его прогоним, придёт другой, а наши действия развяжут им руки. Они просто начнут сажать всех за решётку.

Талвин не до конца понимал её слов, и Эльза продолжила:

— Так уже было в других городах. Город просто вымирал. Через три месяца насильно переселяли людей из других городов на эти земли. Вот только никого из старых жителей уже не было… Они исчезали бесследно.

Она вздохнула, глядя в окно:

— Они заставляют других злиться. Я почти выяснила и кажется это нужно для какого-то прибора. Можно было видеть как чёрные нити летят к прибору в замке и исчезают. Те, кто ушёл в надежде найти лучшее место, часто не доходили — их убивали по дороге. Поэтому мы стараемся помогать друг другу. Держаться вместе.

В один из дней над городом был слышен голос, усиленный древней магией, проникая в каждый дом. Стало известно, что у графа украли все его деньги, а его замок был частично разрушен. В связи с этим в городе вводилась усиленная проверка — стража должна была обыскать каждый дом, допросить каждого жителя. Скорды в тот день тоже необычайно оживились: их стало больше на улицах, они рыскали между домами, шипели и бросались на прохожих с удвоенной злобой.

Талвин возвращался домой из пещер, где добывал кристаллы, когда стал свидетелем жуткой сцены. Несколько скордов, словно стая хищных птиц, окружили женщину. Она пыталась укрыться за стенами ближайшего здания, прижималась к камням, но твари подбирались всё ближе, скребли когтями по камню, шипели.

Не раздумывая ни секунды, Талвин бросился на помощь. Он громко кричал, яростно размахивал руками, пытаясь отпугнуть тварей. Но их было слишком много — больше десятка. Они не отступали, лишь злобно шипели и скалились.

Поддавшись порыву, Талвин ударил одного из нападавших — тот рухнул без сознания на землю. Женщину уже стали клевать острыми клювами. Во второго он метнул нож, который с глухим стуком вонзился в крыло. Едва успел — женщина, воспользовавшись замешательством, юркнула в дверной проём хромая и скрылась в доме. Талвин, не теряя ни мгновения, бросился прочь, петляя по тесным улицам.

Но тут раздался резкий, властный крик стражников:

— Стой! Ты арестован!

Бежать. Это был единственный выход.

Талвин рванулся вперёд, и ноги, закалённые долгими тренировками с Каином, не подвели его. Он нырнул в лабиринт узких улочек, ловко петляя между домами, ныряя под низкие арки и перепрыгивая через невысокие ограды. Сердце колотилось, дыхание сбивалось, в боку закололо, но он не сбавлял темп. Где-то позади слышались топот сапог, лязг оружия и отрывистые команды — его преследовали.

Он понимал: лицо его уже запомнили. Ещё пара минут — и все ворота закроют, а по улицам разошлют патрули. Нужно действовать быстро, предельно чётко, использовать каждую секунду.

Запыхавшись, едва держась на ногах, Талвин ворвался в дом Эльзы. Она стояла у стола, аккуратно перебирая сушёные травы, но, увидев его — взъерошенного, запыхавшегося, с расширенными от напряжения глазами, — мгновенно насторожилась.

— Талвин едва мог говорить, хватая ртом воздух. — Арестовать хотят. Я не… я не виноват

Эльза не растерялась.

— Беги в другой город, Талвин, — сказала она твёрдо, уже шагая к сундуку у стены. — Там тебя не будут искать так рьяно. Останешься — бросят в темницу. Я тоже скоро приеду, но у меня тут ещё дела, которые нужно закончить.

Она быстро собрала небольшую сумку: сушёные фрукты, краюху хлеба, флягу с водой. Развернула карту, внимательно изучила маршрут, отметила место и вложила её внутрь.

— Держи, — она протянула ему всё это. — Иди через восточные ворота. Там сторожа меняют в полдень — сейчас как раз суматоха. Проскользнёшь незаметно.

Талвин схватил вещи, кивнул — слов не было. Только благодарность в глазах, глубокая и искренняя.

— Потом, — оборвала она. — Сейчас — беги. И помни: главное — не попадись.

Он выскочил наружу, прижимая к себе сумку, с картой в руке. Солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные тени на мощёные улицы.

Талвин двигался короткими перебежками: от стены к стене, из одной подворотни в другую. Он знал этот город как свои пять пальцев — когда-то здесь он искал укрытия от скордов, прятался в тёмных закоулках, запоминал каждый поворот.

Восточные ворота были недалеко. Талвин замедлил шаг, прислушался. До него доносился гул голосов — смена караула шла в беспорядке: кто-то спорил, кто-то смеялся, кто-то лениво переругивался с товарищем. Шум и неразбериха играли ему на руку.

Собравшись с силами, он взобрался на стену благодаря своей новой обуви — подпрыгнул благодаря ней высоко, ухватился за край и перелез через неё. Затем, не теряя ни секунды, побежал в сторону леса.

Ночь опустилась быстро, окутав мир бархатным покрывалом тьмы. Талвин шёл, ориентируясь по звёздам и карте, которую время от времени доставал и изучал при свете луны. Лес вокруг шумел, но это был мирный шум — шелест листьев, треск сухих веток под ногами, далёкое уханье совы.

Талвин бежал, пока тьма не сгустилась настолько, что дальше идти стало попросту опасно из-за туч. Ноги подкашивались от усталости. Собрав остатки сил и вспомнив уроки Эльзы, он возвёл вокруг себя слабый барьер из кристаллов — слабую преграду, способную лишь ненадолго задержать врага. Обессиленный, рухнул на землю, едва успев подложить под голову сумку.

Сквозь тревожный сон донеслись треск и глухие удары — кто-то ломал защиту!

Проснувшись в холодном поту, Талвин резко сел и увидел перед собой чудовищного кабана — размером с быка, с горящими от ярости глазами и клыками, похожими на кинжалы. Видимо, он вторгся на территорию зверя.

Барьер трещал под натиском дикого монстра, искры сыпались во все стороны. В отчаянии Левиан — выпустил разряд молнии прямо в кабана. На мгновение чудовище замерло, словно поражённое. Этого мимолётного затишья хватило: Талвин вскочил на ноги и бросился прочь, не разбирая дороги.

Но кабан, оправившись от удара, уже настигал его. Талвин метнулся в чащу — среди деревьев у него был шанс оторваться. Громадный зверь, несмотря на мощь, оказался неповоротлив. Воспользовавшись этим, Талвин быстро взобрался на высокое дерево, решив, что теперь в безопасности.

Однако кабан не отступил. Разбежавшись, он со всей силы врезался в ствол — дерево затрещало, раскололось и начало падать. В последний миг Талвин сумел перебраться на соседнюю ветвь, оказавшись на безопасной стороне.

После падения кабан не успокоился — он рыскал внизу в листве, выискивая добычу. Талвин, скрываясь за густыми ветками, бесшумно спустился и снова бросился бежать.

Вскоре путь преградила река. Не теряя ни секунды, Талвин влил энергию в обувь — подошвы засияли тусклым светом. Он помчался по водной глади, почти добежав до противоположного берега. Лишь в последний момент оступился и рухнул в ледяную пучину. Вода обожгла холодом, но он быстро вынырнул и, цепляясь за камни, выбрался на сушу.

Выбравшись на берег, он снова побежал. За спиной слышался топот — обезумевший кабан преодолел реку, словно мелкую лужу, и не собирался сдаваться.

Впереди высилась отвесная скала. Талвин снова направил энергию в ноги — столько, что обувь затрещала, а кожу опалило жаром. Этот рывок позволил ему буквально взлететь: он запрыгнул на пятиметровую высоту, едва не потеряв сознание от перенапряжения. Ухватившись за выступ, он подтянулся и замер, тяжело дыша.

Кабан, почти цепляя ногу Талвина, не успев затормозить, со всего маху врезался в скалу. Удар отозвался гулким эхом в ущелье, а мелкие камни посыпались вниз, словно град. Талвин едва удержался на узком уступе — пальцы судорожно вцепились в неровную поверхность скалы, ноги дрожали, готовые в любую секунду сорваться вниз. Там, у подножия скалы, его ждала неминуемая смерть под копытами разъярённого зверя.

Он забрался выше, но с ужасом увидел: кабан ищет обходной путь — обнюхивает основание скалы, примеривается, пытается нащупать выступы. Оставаться здесь было нельзя: рано или поздно зверь найдёт способ подняться.

И тут Левиан, его маленький спутник, выстрелил порывом ветра в сторону леса. Талвин проследил за направлением — и увидел летящую стрелу. Она на мгновение замедлилась в воздухе, будто наткнувшись на невидимую преграду, затем потеряла скорость и бессильно упала на землю!

Преследователи настигли его.

Долго удерживать позицию на возвышенности не получилось. Справа, метрах в двадцати, скала полого сходила на нет, образуя небольшой склон. Кабан уже взбирался наверх — отталкивался от осыпающихся вниз камней, неумолимо приближаясь. Талвин, не раздумывая, повис на краю и спрыгнул вниз. Приземление вышло жёстким — он ударился пятками и чуть не отбил их.

Кабан, взбешённый неудачей, помчался обратно. В этот момент Талвин почувствовал острую, жгучую боль в плече — его ранили. Стрела задела кожу, оставив длинную царапину, из которой тут же потекла кровь. Стиснув зубы, он укрылся за огромным валуном и попытался перевести дух. Здесь стрелы, возможно, не достанут его — камень служил неплохим укрытием.

Из-за деревьев показалась фигура огромного, двухметрового мужчины. Его мышцы, по какой-то причине, были неестественно белыми, словно высеченными из мрамора. Кожа отливала бледным, почти лунным светом. Рядом, в тени деревьев, прятался лучник — его силуэт едва угадывался среди ветвей.

«Уж лучше тюрьма, чем смерть», — подумал Талвин, сжимая в руке нож. Он понимал: если попытается бежать сейчас, стрелы догонят его в два счёта.

Кабан, спустившись со скалы, увидел белоликого гиганта и, не раздумывая, бросился на него. Здоровяк выставил огромный щит и поднял двухметровый меч — оружие, которое показалось бы Талвину неподъемным. Но гигант орудовал им с лёгкостью, будто это была лёгкая трость.

Кабан со всей силы врезался в щит, отбросив здоровяка на три метра. Тот не растерялся: собрав все силы, ударил мечом в бок зверя. Лезвие сверкнуло в воздухе, но острый меч лишь сломал пару рёбер кабана.

Зверь, разъярённый, вскочил на ноги и снова бросился в атаку. Следующий удар гигант обрушил сверху — прямо на голову кабана. Но тот с лёгкостью отбил его, отделавшись лишь царапиной на шкуре. Кабан выбил щит из рук великана, расколов его надвое, и нанёс мощный удар по телу противника.

Пока шла схватка, Талвин понял: это его шанс. Он попросил Левиана уменьшиться, и отправил его к лучнику. Сам же, вытащил палку и бросился к кабану.

В последний момент, когда зверь свалил великана с ног, Талвин оглушил кабана мощным ударом по голове. Тот сразу потерял сознание. Талвин тут же спрятался за его тушей, используя массивное тело как укрытие.

В этот момент Левиан атаковал лучника разрядами молний — завязался бой. Из-за дерева появился ещё один преследователь — весь в чёрном, с капюшоном, скрывающим лицо.

— Отдай, что украл, вор! — закричал он. Его голос звучал глухо, искажённо.

— Я ничего не крал! Вы меня с кем-то путаете! — ответил Талвин, пытаясь удержать палку дрожащими руками. Сердце бешено колотилось, а в горле пересохло.

— Вся казна разграблена тобой, больше некому! — не унимался преследователь. Не дожидаясь ответа, он бросился на Талвина с двумя кинжалами в руках.

Талвин метнул в него свой кинжал, но тот с лёгкостью отбил атаку. Призвав оружие обратно, Талвин решил бежать. Но преследователь не уступал в скорости — даже немного превосходил его.

Пару раз Талвин вливал энергию в обувь, совершая короткие прыжки по валунам, разбросанным по склону. Это позволяло немного увеличить дистанцию, но силы иссякали. Камни посыпались под ногами, и в один момент он упал, больно ударившись коленом о камень.

Он услышал приближающиеся шаги. Обернувшись, Талвин увидел: его преследователь схвачен так сильно что ничего не мог поделать. Над ним возвышалась огромная фигура демона. Кожа существа отливала тёмно фиолетовым с серебристыми прожилками, а глаза горели холодным голубым огнём.

Демон что-то сказал, но Талвин разобрал лишь одно:

— Бей его!

Преследователь пытался вырваться, но безуспешно — хватка была железной. Не раздумывая, он ударил его палкой по голове, и тот обмяк, потеряв сознание.

Демон, стоявший рядом, выглядел на удивление дружелюбно. Его черты, несмотря на устрашающую внешность, излучали спокойствие и даже дружелюбие. Талвин отчётливо понимал: ни за что на свете он не смог бы одолеть это существо в бою. Сердце бешено колотилось, но он постарался взять себя в руки.

Он посмотрел в сторону, где был Левиан, и с облегчением увидел: кабана больше не было, а лучник неподвижно стоял на месте, словно застывшая статуя.

Демон с трудом, будто каждое слово давалось ему с усилием, выговорил:

— Нужно уходить.

Талвину было любопытно взглянуть на белолицего громилу, и он подбежал к нему. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это всего лишь кукла — марионетка. Он слышал о таких от Эльзы: хитроумные магические конструкции, управляемые на расстоянии. Быстро запихнув марионетку в пространственный мешочек, он добавил туда же и поломанный щит — с трудом удалось закрыть его до конца.

Он хотел было забрать и вторую марионетку — лучника, но тут заметил, что к ним бегут другие преследователи. Их было около двадцати человек, вооружённых и злых. Демон что-то сказал, но слова прозвучали неразборчиво, заглушённые топотом ног и криками.

— Нужно скорее бежать! — твёрдо произнёс Талвин, позвал Левиана и бросился прочь. Демон всем своим видом показывал, что останется здесь — он задержит преследователей, чтобы Талвин успел скрыться.

Талвин бежал долго, пока совсем не выбился из сил. Вдалеке, пока он убегал, был слышен шум ожесточённой драки — демон сдерживал натиск врагов.

Наконец он нашёл убежище: неглубокую пещеру, спрятанную среди густых кустов. Решив переждать здесь и восстановить силы, он огляделся. Можно было использовать кристаллы, чтобы восполнить энергию, но тратить их на такое казалось расточительством. Поэтому он решил поступить так, как учила его Эльза, — восстановить силы за счёт природы. Эльза называла это «астральным выходом» всё тоже самое что он раньше умел вот только было взаимодействие с природой.

Закрыв глаза, Талвин представил, как его сознание покидает тело и воспаряет над лесом, поднимаясь на высоту двухсот метров. Он сливался с природой, ощущая её дыхание, ритм, пульсацию. Постепенно он начал чувствовать деревья — их могучие корни, тянущиеся вглубь земли, их ветви, тянущиеся к солнцу. Затем ощутил животных: белок, птиц, мелких грызунов — все они были частью единого целого. Он почувствовал, как духи леса обмениваются с ним чувствами единения и спокойствия, даруют ему свою силу.

Энергия постепенно возвращалась, наполняя его тело новой жизнью. Талвин даже смог ощутить, где находятся его преследователи: они потеряли след и ушли в другом направлении. Демон был далеко, но, судя по ощущениям, с ним всё было в порядке.

Вопросы роились в голове: куда пропал кабан? Почему появился демон? Связаны ли они между собой? Почему кабан нападал, а демон помогал? Ответов пока не было — лишь туманные догадки.

Пока Талвин восстанавливал силы, наступила ночь. Разместив вокруг себя защитный барьер, он уснул, измождённый, но всё же немного успокоенный.

Другой на его месте, возможно, задумался бы о причинах происходящего, попытался бы связать события воедино, сделать выводы. Но сознание Талвина на тот момент было словно затуманено после зелья из молочной реки — он плыл по течению, не вдаваясь в глубокие размышления. Как и многие манторианцы начинали задумываться лишь на грани смерти. Его сознание было ещё слабее чем у них, загрязнено очень сильно, чтобы анализировать происходящее.

До следующего города оставалось три дня пути, и за это время ничего не произошло: его больше никто не преследовал. Каждый день он проверял, нет ли погони, но лес надёжно укрывал его.

Было странно и удивительно ощущать, как лес откликается, когда Талвин выходил сознанием из тела. Здешний лес отличался от природы его родного острова. Поначалу он казался встревоженным, настороженным, но постепенно, узнав Талвина получше, успокоился. Этот лес был более серьёзным, расстроенным — не таким мудрым, как родные леса. Чувствовалось, что он переживает за себя, потому что другие его «братья» сильно пострадали или вовсе погибли. Здесь каждый лес был совокупностью всей растительности, объединённой в один разум — единый, живой.

В один из дней, пока Талвин шёл к городу, он снова увидел огромную быструю тень. Затем из тени раздался холодный и пугающий голос: «Присоединяйся к нам, и ты станешь одним из главных». Голос звучал так, будто приказывал, но в то же время в нём была какая-то зловещая настойчивость, от которой по спине пробежали мурашки.

Талвин не сразу понял, кто говорит с ним. Он хотел задать вопрос, но голос продолжил: «Ты не сможешь отказаться. Если не присоединишься, тебя просто убьют». Слова прозвучали как угроза, и в них чувствовалась огромная сила.

Талвин замер, чувствуя, как страх сковывает его тело. Он не знал, что ответить, но понимал, что отказ может стоить ему жизни. В этот момент Левиан, светящийся ярче, чем когда-либо, начал излучать лучи. Голос стал неразборчивым шипящим.

Тень, которая только что говорила с Талвином, в одно мгновение пронеслась мимо него и скрылась в темноте. Он почувствовал, как земля под ногами дрогнула, и его охватило головокружение. Голова болела так сильно, что он едва мог стоять на ногах.

Когда боль немного утихла, Талвин медленно опустился на землю, пытаясь понять, что только что произошло. Нужно поскорее выбираться из леса в городе такого не было. Скорей всего эта тёмная сущность чего-то боится в городе. И он побежал не смотря на головокружение которое постепенно проходило.

Путь привёл Талвина к величественным вратам мегаполиса, чьи шпили вонзались в небо. Благодаря документам, которые предусмотрительно подготовила Эльза, город принял его без лишних вопросов.

Была ночь, и разглядеть город толком не получалось — лишь смутные очертания громадных зданий, теряющихся в темноте, да отблески редких фонарей, дрожащие на мокром булыжнике. Один из мальчишек, юркий и проворный, подбежал к нему и стал настойчиво предлагать помощь.

— Я помогу вам найти лучшую и недорогую гостиницу! — уверял он, заглядывая в глаза с неподдельной надеждой. Талвину пришлось согласиться. Мальчик запросил совсем немного денег — видно было, что для него это целое богатство: он так просиял, что стало ясно — эти монеты могут прокормить его несколько дней.

Сняв комнату в гостинице, Талвин погрузился в раздумья. Тишина стен давила на него, а воспоминания о последнем бое оставили горький привкус осознания собственной уязвимости. Чтобы выжить в этом мире, ему нужно было не просто стать сильнее — ему нужно было сравняться по силе с кабаном. Мысль эта казалась почти невозможной, и в успех верилось с трудом.

Утром первым делом он отправился в лавку магических артефактов, предварительно обменяв горсть добытых кристаллов на местную валюту. Едва он прошел дальше от центра, его поразил неприятный запах — смесь дыма, гнили и чего-то ещё, очень гнетущего. Только сейчас он по-настоящему понял, каков этот город на самом деле.

Столица, встретившая Талвина, не была похожа на сияющий венец цивилизации. Оказалось, он не бывал в бедных районах его. Это был колоссальный, задыхающийся от собственного веса механизм, выстроенный из камня, копоти и человеческих страданий. Город казался живым существом, чья кожа была покрыта незаживающими язвами.

Грязь здесь была не просто спутницей жизни — она была её основой. В районах трущоб, раскинувшихся у подножия высоких зданий, земля превратилась в вязкую, зловонную субстанцию, в которой утопали ноги. Там, в тени покосившихся лачуг, доживали свой век те, кого мир вычеркнул из списков живых. Грязные, измождённые болезнью манторианцы походили на призраков: их кожа была серой от пыли и копоти, а глаза горели лихорадочным блеском. Здесь запах нечистот и гнили был настолько густым, что казался осязаемым — он забивал лёгкие и пропитывал одежду насквозь.

Средние кварталы мало чем отличались от низов. Те же узкие улочки, зажатые между высокими стенами, те же сточные канавы, разливающиеся после каждого дождя. Сажа из кузниц и дым из многочисленных пекарен оседали жирным налётом на фасадах домов, делая их однообразно серыми. Манторианцы здесь вечно спешили, стараясь не смотреть под ноги и не замечать хлюпающей под сапогами жижи, которая, казалось, медленно пожирала город.

Лишь в кварталах высшей знати мир внезапно менялся. За высокими заборами, увенчанными острыми пиками и магическими оберегами, начиналось иное измерение. Там, под защитой камня и золота, дорожки были вымощены безупречно чистым белым мрамором, а воздух благоухал ароматами экзотических цветов, скрывающих истинный запах столицы. Но эта чистота была искусственной, почти болезненной: она существовала лишь до тех пор, пока слуги ежедневно отмывали каждый камень, и пока высокие стены сдерживали напор наступающего океана нечистот.

Даже на тех немногих главных улицах, где селились богатые купцы, чистота была лишь иллюзией, созданной позолоченными фасадами. Стоило сделать шаг в сторону, заглянуть в любую подворотню — и взору открывалась всё та же неприглядная правда: кучи мусора, снующие крысы и зловонные стоки. Оказалось его вечером провели по специальному маршруту, где было чисто, а запах был скрыт специальной магией.

Талвину было неприятно всё это видеть. Здесь было даже хуже, чем в городе, где жила Эльза. Казалось, это не город, а помойка — больше похожий на мёртвый, чем на живой, или на очень больного, находящегося на последнем издыхании. И дело было не в том, как выглядели здания. Сама атмосфера, сам воздух пропитались чем-то очень больным.

Лавка встретила его ароматом тлеющих благовоний — сладковатым, пряным, едва ли не удушающим. Торговец, чьи глаза за стёклами очков светились профессиональным интересом, любезно предложил осмотреть товары. Внизу, за тяжёлыми витринами, покоились доспехи, хранившие отблески древних битв, и посохи, внутри которых застыли молнии. Но Талвин искал иное.

Когда хозяин лавки наконец понял, что именно ищет Талвин, ему принесли на бархатной подушке три кинжала — три подлинных произведения смертоносного искусства. По крайней мере так говорил хозяин лавки.

Первый выглядел совершенно невзрачно: серый, будто грубо выточенный из куска дикого камня. Но в нём таилась сокрушительная сила — каждый его удар не просто ранил, а отбрасывал врага назад, прошивая тело невидимыми маленькими иглами, от которых мышцы сводило судорогой.

Второй кинжал, напротив, поражал своей красотой — казалось, он был выкован из чистейшего льда. Одно его касание вызывало мгновенное оцепенение: даже если противник отражал удар своим клинком, холод проникал сквозь сталь, сковывая движения.

Но выбор Талвина пал на второй кинжал — черно алый, чей металл пульсировал, словно живой. Он требовал платы — крови владельца, — но взамен даровал стремительность ветра. В мире, где мгновение могло решить исход битвы, Талвин предпочёл скорость безопасности.

Однако существовала и другая, куда более тревожная проблема чем стать сильнее. Пятьдесят лет, проведённых у Молочной Реки, не прошли бесследно: её воды медленно, но верно стирали его память даже после того, как он перестал пить зелья. Он начал забывать важные детали разговоров с Эльзой, обрывки знаний, которые могли оказаться жизненно необходимыми. В лавке он надеялся найти спасение — Кристалл Записи, артефакт, способный запечатлеть каждую мысль, сохранить её навечно. Но цена оказалась неподъёмной: даже продав все свои запасы, Талвин не смог бы позволить себе эту роскошь.

Оставив надежду на магическое решение, он направился в квартал алхимиков. В лавке снадобий, среди пучков сушёных трав, склянок с переливающимися жидкостями и тяжёлых фолиантов, он приобрёл базовое зелье для прояснения ума и старую потрёпанную книгу по алхимии.

Ночь в гостинице стала временем экспериментов. Купленное зелье для памяти оказалось слабым и почти бездейственным — оно лишь слегка прояснило мысли, но не дало ожидаемого эффекта. Тогда Талвин обратился к книге. Листая страницы, изучая сотни описаний редких ингредиентов и сложных рецептов, он наконец нашёл то, что искал.

Угольная Ромашка — абсолютно чёрное растение, похожее на застывший дым, которое он когда-то сорвал в пещере, — оказалась ключом к высшей алхимии. В книге говорилось, что, если подержать такую ромашку подле лавы, она обратится в легендарный Огненный Одуванчик. У него было три таких редчайших соцветий — каждое стоило не меньше добротного кинжала.

Докупив недостающие ингредиенты, он приступил к варке. Воздух в комнате быстро наполнился терпким, вязким ароматом, от которого першило в горле. Пламя под котлом трещало, а жидкость внутри медленно меняла цвет, мерцая в полумраке. Спустя час на дне котла осталась лишь густая, переливающаяся жидкость — его первое, несовершенное творение.

Едва выпив зелье, Талвин понял, что совершил ошибку. Голову пронзила такая острая боль, будто её сейчас разорвёт на части. «Яд!» — мелькнула последняя мысль, прежде чем мир вокруг окончательно погас.

Он очнулся в три часа ночи. Постель и одежда были покрыты липким чёрным налётом — тело через поры исторгло накопленные токсины. Несмотря на слабость и головокружение, Талвин почувствовал странную перемену: туман в голове рассеялся, мысли стали чёткими, ясными, словно после долгого сна. Книга обещала не только ясность разума, но и пробуждение телекинеза.

Дрожа от напряжения, он сосредоточился на медной монете, лежащей на столе. Лицо его налилось кровью, вены на висках вздулись, но монета осталась неподвижной. Тогда он перевёл взгляд на маленькую сухую травинку. Усилие воли — и она едва заметно вздрогнула, сдвинувшись на ничтожный сантиметр. Это была крошечная победа, но она означала, что путь к телекинезу открыт.

Сон не шёл. Голова гудела от избытка новой энергии. И вдруг, как тогда в лесу, Талвин ощутил странный толчок — его сознание выскользнуло из физической оболочки, оставив тело на кровати. Бесплотным духом он пролетел сквозь стены гостиницы достаточно далеко и замер в ужасе.

Центр города, который при свете белой звезды казался величественным и чистым, в эфирном зрении выглядел иначе. Талвин считал, что находится в богатом районе, но теперь увидел правду: повсюду — на крышах, в тёмных подворотнях, даже на плечах ничего не подозревающих жителей — копошились те самые тёмные сущности, что раньше нападали на него. Город не просто жил — он кишел этим невидимым злом, задыхаясь в их призрачных объятиях.

Что они здесь делают в таком количестве? И почему я раньше их не видел? Тёмные сущности кружились вокруг одного места, создавая подобие воронки. Их были миллионы, и чем дольше Талвин наблюдал за этим издалека, тем сильнее его затягивало внутрь. Стали приходить чуждые мысли и образы: разврат, преступность, жажда власти. Ещё немного — и его захлестнула бы эта волна, но он вовремя остановился, оборвал связь и стал искать причину возникновения этой аномалии.

Талвин шёл к тому месту, и с каждым шагом воздух становился тяжелее, будто давил на плечи невидимой массой, сковывал движения, затруднял дыхание. Казалось, сама атмосфера здесь пропитана древним страхом — он ощущал его кожей, словно холодные невидимые пальцы скользили вдоль позвоночника.

По пути он снова встретил чёрную тень. Она возникла неожиданно — скользнула вдоль шершавой стены, будто сотканная из сгустившихся сумерек, на мгновение застыла в нескольких шагах от него и уставилась пустыми провалами глазниц. В её облике не было ничего человеческого — лишь бездонная тьма, принявшая очертания фигуры. Талвин замер, чувствуя, как по спине пробежал колючий холодок.

Тень замерла на миг, словно изучая его, а затем растаяла в воздухе, словно её и не было. После неё остался лишь ледяной сквозняк, пробирающий до костей, и кисловатый запах тлена — будто где‑то рядом гнили забытые временем вещи, пропитанные горечью и отчаянием.

В тот же миг в голове Талвина прозвучали слова — не голосом, а скорее навязчивой мыслью, втиснувшейся в сознание против его воли: «Выбирай скорей!»

Он вздрогнул, сжал кулаки, пытаясь отогнать наваждение. Снова эта чёрная сущность! Что она хочет от него? Если он выберет её сторону — что тогда? Изменится ли он сам? Потеряет ли часть себя? Или тьма просто поглотит его, растворит в своей бесконечной глубине?

«Почему именно я? — пронеслось в его мыслях. — Неужели на этой планете каждому предлагают такой выбор? Или я чем‑то выделяюсь? Чем? Моими жалкими по сравнению с другими силами? Тем что с другой планеты? Или, может, во мне есть что‑то, что она хочет использовать?»

Талвин глубоко вдохнул, стараясь унять внутреннюю дрожь. Нужно было поскорей придумать, как заставить эту сущность оставить его в покое. Он не собирался становиться на её сторону — ни сейчас, никогда‑либо ещё. Как сделать так чтоб она его не убила. У меня ничего нет чтоб ей противопоставить. Он шел дальше и размышлял обо всем.

Чем ближе он подходил к подвалам, тем сильнее ощущал неприязнь к этому месту.

Талвин замедлил шаг, стараясь дышать ровнее. Он чувствовал, как внутренний голос шепчет: «Уходи. Это не твоё дело». Но он упрямо шёл вперёд — любопытство и другая навязчивая мысль толкала его вперед.

Наконец он достиг входа в подвалы. Влажные каменные ступени вели вниз, исчезая во тьме. Спустившись на несколько пролётов, он вновь ощутил барьер — невидимую стену, холодную и упругую. Прикоснувшись к ней, Талвин почувствовал укол острой боли, будто барьер отталкивал его, не желая пускать дальше.

«Почему меня сюда тянет?» — размышлял он, отступая на шаг. — «То ли это слизь, а может, и Эгс… Но оба молчат». Он огляделся: стены подвала словно наблюдали за ним, а в углах клубилась тьма, будто собираясь принять форму очередной тени.

С силой пройдя барьер, он услышал глухие голоса и лязг цепей. Притаившись за углом, Талвин заглянул в приоткрытую дверь: за ней оказался зал, где продавали рабов. Люди стояли в клетках, их глаза были потухшими, а движения — механическими, будто воля давно сломлена.

Сердце Талвина сжалось. На его планете подобное давно считалось дикостью, пережитком прошлого. Он вспомнил слова Эльзы: «Эта планета находится в середине галактики Андромеды, а твоя родная — в самом центре, где больше света и энергии. Чем дальше от центра, тем меньше энергии».

Барьер: он не просто преграждал путь — он охранял тьму, питавшуюся страданиями этих несчастных.

Проходя мимо клеток с рабами, Талвин вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Обернувшись, он увидел демона, похожего на косулю. Она была поразительно красива: почти человеческое лицо, изящные рожки и огромные глаза — намного больше, чем у людей. На этой планете «демонами» называли всех, чья внешность отличалась от человеческой: зверолюдей, инсектойдов, ящеролюдей — три крупных ветви, о которых Эльза упоминала лишь вскользь.

Среди рабов были только красивые особи — остальных отправляли на добычу минералов. Эта зверолюдка не отводила от него взгляда, и это его заинтересовало. Он решил купить её. По стоимости она оказалась равна второму кинжалу, который он хотел приобрести ранее. За такую цену можно было купить небольшой домик с землёй. Но, как уверял продавец, это была стоящая покупка. На вид ей было лет пятнадцать.

Путь до гостиницы прошёл в молчании. Талвин заранее попросил Лию не разговаривать — это помогало не привлекать лишнего внимания в городе, где каждый мог пожаловаться, что демон ходит по городу. Как только они оказались в комнате, он без промедления поднял защитный барьер: простой, но надёжный магический круг, который гасил посторонние звуки и частично блокировал чужие взоры.

Демоница, немного помедлив, представилась сама:

— Меня зовут Лия.

Коротко, без лишних эмоций, она рассказала свою историю: деревню разорили, её захватили и привезли сюда, в этот мрачный город, где красота становилась проклятием. Когда Талвин спросил, почему она так пристально смотрела на него в подвале, Лия ответила тихо, но с удивительной уверенностью:

— Ты не похож на манторианцев. Ближе к нам… К даймонам так мы себя называем. Когда я смотрела на тебя, чувствовала… другой запах, другую энергию. И ещё — в твоих волосах спрятан странный зверёк.

Талвин молча достал из сумки остатки еды и передал ей. Он следил за тем, как она ест. Лия ела быстро, но настороженно, постоянно бросая на него короткие взгляды — то ли проверяя его намерения, то ли пытаясь разгадать, что скрывается за этой непривычной добротой.

Когда тарелка опустела, она отставила её в сторону, обняла колени и, глядя прямо на Талвина, спросила:

— И что теперь? Ты накормил меня, привёл сюда… И теперь будешь ко мне приставать?

Талвин как раз собирался заняться изучением таблички, которую ему дали для управления рабом. Он поднял глаза, слегка нахмурившись:

— Приставать? — переспросил он. — В каком смысле? Если ты из-за того что я смотрел как ты ела так ты прости. Может тебе что-то еще нужно ты скажи?

Лия горько усмехнулась, и в её глазах мелькнула тень привычного недоверия — того, что годами накапливалось в сердце, сталкиваясь с жестокостью мира.

— Не прикидывайся, — сказала она. — Ты ведь знаешь, как смотрят на таких, как я. Красивых девушек часто покупают только для плотских утех. В качестве рабов, которые должны во всём подчиняться хозяину. Ты ведь для этого меня купил? Чтобы я «отблагодарила» тебя сегодня ночью?

— Можешь просто сказать «спасибо», — ответил Талвин. — Но я тебя не понимаю вовсе. О чём это ты? Зачем ждать ночи?

— Ты парень, я — девушка, — с раздражением произнесла Лия. — Ты совсем не понимаешь, о чём я говорю?

— Нет, Лия, — спокойно ответил он. — Я не понимаю, зачем мне это. Возможно, ты говоришь про чувства… Кажется, глубоко внутри я чувствую тепло к кому то, кого не могу вспомнить. Какое-то щемящее чувство, когда пытаюсь представить одно лицо… Может, ты про это говоришь? Это и есть «приставать»?

Лия почувствовала, как её щёки залил густой румянец. Она ожидала чего угодно — грубости, цинизма, даже жестокости, — но эта пугающая, почти стерильная искренность Талвина выбила её из колеи. Он смотрел на неё так чисто, так открыто, что ей стало не по себе от собственных подозрений.

— Расскажи об этом подробнее, — попросил Талвин с живым интересом исследователя. — Если я что-то упускаю в общении, мне нужно знать это, чтобы вспомнить. Я много чего не помню совсем.

— Ох… нет, забудь! — выпалила она, стремительно отворачиваясь к стене. — Это совсем не то. Просто… забудь.

Талвин пожал плечами. Как знаешь. Раз она не хотела объяснять, он не стал настаивать. Вместо этого он достал жетон и начал читать заклинание снятия проклятия рабства.

Он наблюдал духовным взором: над головой Лии сначала плавно возникла чёрная перевёрнутая корона. Затем она затрещала, заискрилась и медленно рассыпалась в дым. Который сполз вниз и исчез, а Лия, освобождённая расслабилась и уснула. Талвин аккуратно укрыл её, а сам занялся очищением своих тонких тел.

Прошло около двух часов, и Лия проснулась.

— Я отпускаю тебя, — сказал Талвин. — Теперь можешь идти куда хочешь.

— Так не пойдёт, — возразила она. — Ты мне помог, и я отплачу тебе тем же. К тому же мне всё равно некуда возвращаться. Моих родственников всех пленили, и мне нужно узнать, где они. Так просто я не уйду, пока всё не выясню. И потом, старейшины это так просто не оставят. Они обязательно помогут, когда всё узнают.

— Хорошо, — согласился Талвин, потому что действительно хотел ей помочь. Он понимал её печаль, её боль и решимость. — А кто ваши старейшины? Я плохо знаю про демонов.

— Мы не демоны, а даймоны, — слегка обиделась она. — И наши старейшины очень сильны. Нам запрещено рассказывать больше. Возможно, позже я смогу тебе рассказать. Манторианцы плохие и часто нас предавали, поэтому мы им не верим.

На следующий день они отправились искать место, где могли бы обучаться вместе. Уж очень сильно в голове засела мысль что нужно стать сильнее и всё время донимала Талвина. И больше ничего не пришло на ум как найти магическую школу. Опять его снова кто-то ведёт подкидывает мысли которые мешают думать о другом. Он садился медитировать но ничего не получилось. Решил сварить второе зелье но навязчивые мысли не отпускали его и твердили чтоб он нашел школу. В итоге пришлось на это согласиться. Многие относились к даймонам плохо и периодически косились на них со злобой — то ли из страха, то ли из предубеждения.

Обойдя несколько школ, они поняли, что большинство из них им не подходят:

Школа Магии, где в основном использовали посохи и различные магические предметы, требовала глубоких знаний, которых у них не было.

Школа Рыцарей, где все носили тяжёлые или средние доспехи, механизированные и громоздкие, оказалась слишком консервативной и не приветствовала чужаков.

Школа Проклятий и Ядов пугала своей мрачной атмосферой и жестокими методами обучения.

Школа Света, куда их просто не пустили даже посмотреть, явно не была готова принимать даймона.

Были и другие школы, но в итоге они остановили свой выбор на Школе Ассасинов. Здесь обучали скрытности, владению лёгким оружием и скорости — навыкам, которые могли пригодиться в их положении. К тому же это была, пожалуй, единственная школа, где даймоны могли учиться без явной дискриминации.

Когда они пришли, их любезно встретили и сразу же выдвинули условие: если они хотят учиться, им нужно купить маску сокрытия. Она позволяла даймонам скрывать свою ауру и выглядеть как манторианцы. Стоила такая маска очень недешево. Перед ними стоял выбор: отдать все свои деньги или искать другую школу. Но и в других школах наверняка были непростые условия для вступления.

Посовещавшись с Лией, они всё же решили остаться в Школе Ассасинов, отдав всё, что у них было, за маску сокрытия. Но, как оказалось, это было лишь первым испытанием. Следующим условием стало задание: украсть статуэтку у одного из местных купцов — она хранилась в его спальне, надёжно спрятанная от чужих глаз.

— Мы так не договаривались! — возмутился Талвин, сжимая кулаки от негодования. — Мало того, что вы забрали все наши деньги за эту маску, так ещё и заставляете совершать преступление!

Инструктор школы, высокий мужчина с пронзительным взглядом, лишь холодно усмехнулся:

— Будешь сейчас выступать — мы просто кинем тебя в тюрьму за то, что ты пособник демонов.

Талвин хотел возразить, что в самой школе немало даймонов, работающих на её руководство, но сдержался — понимал, что это не изменит ситуации.

— Если хочешь выйти из организации, — продолжил инструктор, — заплати в два раза больше, чем за маску.

«Хитрые какие!» — раздался внутри Талвина внутренний голос, Эгс снова проснулся. — «Заманили тебя и обвели вокруг пальца. Видимо, они так деньги зарабатывают на таких простофилях, как ты», — насмешливо добавил он.

И как он это сделает, их совсем не интересовало.

— Сможешь добыть — будешь принят, — отрезал инструктор. — Срок — три дня, и не больше.

«Видимо, что прежний город, что этот — всё состоит из одних бандитов, которые обманывают и воруют», — с горечью подумал Талвин, выходя из кабинета.

Делать было нечего. За маску они уже отдали почти все деньги. Хорошо, что они успели оплатить гостиницу на неделю вперёд, а еды оставалось ещё с другого города. Нужно было поскорее решать этот вопрос, но в то же время совсем не хотелось воровать. «Мы же не воры», — думал Талвин, но пути назад уже не было. Ему также пригрозили: если он решит сбежать из города, его сразу кинут в тюрьму, а демоницу просто казнят.

Талвин решил готовиться. В первую очередь нужно было провести разведку, а легче всего это было сделать, выйдя из тела в медитации. Однако его способности имели ограниченный радиус — до спальни купца он не доставал. Пришлось искать место поближе, где бы ему не мешали. Они нашли один из узких переулков — ночью там было темно и безлюдно. Лия встала на страже, а Талвин, сосредоточившись, отправился в тонком теле на разведку.

Здание оказалось трёхэтажным, и на третьем этаже находилась спальня, в которой располагалась статуэтка. Охранников было трое, а самого купца дома не было, как и его жены. Также имелся небольшой каменный забор по периметру. Особых трудностей здесь не предвиделось, и Талвин даже решил прямо сейчас отправиться за статуэткой, но потом передумал, решив, что лучше тщательно подготовиться.

На следующее утро Талвин принял непростое решение — снова выпить очищающее зелье. По правилам его можно было пить раз в неделю, но он надеялся, что после этого станет сильнее, и решил рискнуть.

Он сел на пол, чтобы не испачкать кровать, и снял верхнюю одежду — тоже ради чистоты. Попросив Лию присмотреть за ним, он выпил зелье и сразу почувствовал резкий подъём температуры. Перед глазами начали мелькать странные видения — словно он начал бредить. Из тела будто иголки стали вылазить, вызывая неприятное жжение.

Через пять минут вокруг Талвина появился белый туман, который сгущался и капал на пол, образуя большую лужу. Когда туман рассеялся, сам Талвин стал ярко красным, словно помидор. Глаза его были закрыты, и когда Лия осторожно тронула его, он рухнул на пол.

Лужа постепенно превратилась в липкую бело красную слизь с неприятным запахом. Она медленно поползла к костлявой руке Талвина. Лия схватила кинжал и ударила по ней, но без эффекта — слизь только ускорилась и ползла к руке. Попытка ударить ещё раз обернулась тем, что слизь извернулась и прыгнула прямо на руку, постепенно сливаясь с ней. Масса стала похожа на плоть, как раньше.

Перчатка, которую носил Талвин, покрылась дырками и наполовину растворилась. Одежда на руке начала разъедаться. Рука лежала на полу, и деревянный пол тоже начал растворяться — казалось, что рука проникла сквозь пол на первый этаж. Но бело красная слизь внезапно исчезла внутри кости. Потом стала похожа на обычную руку, но только белого цвета, периодически светилась синим и, наконец, перестала.

Талвин был без сознания и пришёл в себя лишь через десять минут. Он оставался красным, как помидор. Ещё полчаса прошло, прежде чем ему стало немного лучше. Голова стала ясной, мысли текли быстро, тело ощущалось иначе. Только левая рука была тёплой, словно её держали в горячей воде. Было странно ощущать руку — словно она стала живой, а не костлявой.

Никто не мог понять, что именно вышло из Талвина и спряталось обратно в руке.

В этот момент в памяти всплыли воспоминания: когда Талвин был рядом с Кашином, и они отправились к истоку Молочной Реки. Тогда Талвин прожил с Кашином всего год. Им нужно было выяснить, почему река обмелела. Они полдня шли к истоку и дошли до огромного водопада, который падал прямо из облаков.

Водопад был виден даже с места, где жил Кашин, но из-за высоты падения образовывались белые облака, похожие на туман. С двух сторон водопада стояли две светящиеся сферы радиусом около пяти метров, и внутри них было непонятно что. Потом из сфер с помощью телепатии начали исходить мысли. Они поприветствовали Талвина и сказали, что он может пить из реки только пятьдесят лет и не больше. У реки есть и положительные, и отрицательные свойства и когда придёт время ты это вспомнишь.

Воспоминания резко оборвались. Талвин посмотрел на свою руку — раньше белую кость, теперь в белых пятнах и с серебристым символом на кости. Перчатку уже не восстановить — от неё остались лишь несколько кусочков, а аналогов не было.

Как только он подумал о перчатке, из руки снова стала образовываться бело красная слизь в форме кисти. Единственное, что пугало, — она была вся белая с красными прожилками. Он схватился за слизь, чтобы вытащить, и стал тянуть — от чего его правая рука стала краснеть. Лия тоже схватила, но ничего не выходило. Слизь снова спряталась в кости, а потом вылезла, принимая форму руки.

Первое, что пришло в голову, — обмотать руку тряпками. Сначала тряпки начала разъедать слизь, но Талвин силой воли заставил их не разрушаться. И всё получилось. На кисть он надел простую кожаную перчатку чтоб она не выделялась.

Хотя очистка прошла и мысли стали яснее, сил прибавилось совсем немного. Что это за бело красная слизь — оставалось загадкой. Возможно это из-за молочной реки раз мне такие воспоминания пришли. Столько бед уж лучше бы и не пил из неё. То памяти нет постоянно всё забываю то эта слизь появилась. Не известно что из меня еще полезет.

— Ты случайно не знаешь, Лия что это за слизь? — спросил Талвин. — В первый раз такое вижу.

— Тебе нужно пойти к лекарям, чтобы они помогли, — предложила Лия.

— Нет, думаю, они мне вряд ли помогут, — покачал головой Талвин. — Даже мой учитель Кайшин не смог мне помочь. И потом, у нас нет денег.

Когда боль ушла, Талвин невесело рассмеялся:

— Ну что ж, хорошо почистился — лучше не придумаешь. Хорошо, что жив остался.

— Я всё больше похож на какого-то монстра, — добавил он, пытаясь улыбнуться.

Кристалл в груди его стал пульсировать, словно живой. «Кажется, он стал сильнее», — подумал Талвин. Возможно, я могу его усилить снова появились навязчивые мысли.

Он решил направить энергию в кристалл, находящийся в груди, — по аналогии с тем, как его учила Эльза. Ранее он так пробовал, но ничего не менялось. Кристалл стал нагреваться и краснеть, но эффекта не было. Тогда Лия предложила направлять энергию, представляя её как яркий белый свет.

— Нас так учат с малых лет, — сказала она. — Я тебе тоже помогу в этом.

Кристалл начал наполняться белым светом снизу, постепенно, дойдя до половины и остановившись.

— Больше не могу, — выдохнула Лия, совершенно уставшая.

— Давай отдохнём и будем решать, что делать с заданием, — предложил Талвин.

— Нужно скорее решить, как мы будем выполнять его, — сказал он. Нам нужно придумать план. — А также я ведь тебя совсем не знаю. Расскажи про свои умения подробнее. Что умеешь и чем можешь быть полезной в этом задании.

Лия на мгновение задумалась, подбирая слова, а затем спокойно ответила:

— Я умею вселяться в чужое тело на расстоянии, временно выгоняя сознание того, в кого вселяюсь. Это требует концентрации, но у меня получается довольно ловко. Кроме того, я могу создавать эфирные светящиеся ножи из своей духовной энергии. Они не повреждают физическое тело — их цель другое: они атакуют тонкие тела, нарушая их целостность и ослабляя магические защиты. И, конечно, — она слегка улыбнулась, — я очень гибкая и ловкая.

— Расскажи подробнее про тонкие тела, — попросил Талвин, нахмурившись. — Я не совсем понимаю, о чём ты говоришь. Что это за тонкие тела? Как они устроены?

Лия мягко улыбнулась и присела рядом с Талвином, сложив руки на коленях. Её взгляд стал задумчивым.

— Знаешь, — начала она тихо, — наши тела — это не только то, что мы видим в зеркале. Мы словно матрёшки, у которых есть более тонкие оболочки, невидимые для обычного глаза. Я расскажу тебе о самых важных из них.

Она подняла руку и начала загибать пальцы, перечисляя:

— Первый невидимый слой — это Астральное тело. Оно находится прямо над кожей, словно тёплое облако, окутывающее тебя со всех сторон. Это дом твоих эмоций. Представь: если ты злишься, оно становится красным и колючим, будто сотканное из острых искр. Если тебе грустно — оно серое и липкое, словно туман, который оседает на плечах. А если ты влюблён или радуешься — оно светится, как солнышко, разливая вокруг мягкий золотистый свет.

Если в астральном теле пожар — например, ты в ярости, — то и магия, которую ты используешь, станет разрушительной. Она будет нести в себе отпечаток твоих эмоций, усиливая их во много раз.

— Второй слой, чуть интереснее, — это Ментальное тело, — продолжила Лия. — Оно отвечает за твой ум и логику. Внешне оно напоминает сияющую шапку над головой, словно невидимый шлем, защищающий твои мысли. Если астральное тело — это «сердце», то ментальное — это «голова». Оно не умеет плакать, оно умеет только думать. Оно считает, планирует, запоминает языки, решает задачи, анализирует мир вокруг.

Когда ты пытаешься понять, как работает замок на двери или как сварить зелье, работает именно оно. Если твои мысли ясные и сосредоточенные, это тело похоже на чистый кристалл, прозрачный и сверкающий. Если ты запутался в своих планах, оно становится мутным, как лужа после дождя, и тогда сосредоточиться почти невозможно. По крайней мере это я так вижу. А в школе нам по-другому немного рассказывали.

У каждого из этих тел есть главный энергоцентр, — добавила Лия. — Они помогают направлять силу, концентрировать её и использовать осознанно. Без понимания этих слоёв сложно управлять магией по-настоящему. Ты мне попозже когда мы закончим с заданием расскажи подробнее если можешь. Это очень здорово что ты можешь управлять другими так мы сможем незаметно для других украсть статуэтку.

Обсудив примерный план действий, они легли спать. На следующий день им предстояло изучить город и найти пути отступления — это было критически важно для успеха операции.

Времени было мало — нужно было скорее изучать особняк.

По дороге они зашли на рынок, где продавали разные магические вещи. Шум, гам и яркие вывески создавали ощущение праздника, но Талвин и Лия держались настороженно. Каждый продавец кричал: «Покупай, не проходи мимо!» Один из них схватил Талвина за руку и стал тащить, показывая замечательные приборы, с помощью которых можно дышать под водой. Но денег не было, и они пошли дальше. Да и зачем им нырять в воду стала ругаться на продавца Лия. По близости нет водоёмов.

По дороге купили дымовые шашки и верёвки — деньги выручили за счёт продажи зелий, которые Талвин приготовил ещё в прошлом городе.

Всё это время в левой руке Талвина был зуд, как будто бело красная слизь пульсировала внутри кости. Совсем было непонятно: там только кость, а ощущение, будто чешется. И хотелось, чтобы это всё скорей прекратилось.

Изучив особняк, они ещё раз убедились, что перебраться через забор будет просто. Войдя в медитацию, изучили строение дома более детально. Оставалось только отдохнуть и выдвигаться ночью.

Когда наступило время, они пришли к особняку. Ночь была тёмной, лишь редкие фонари освещали улицу. Подойдя к забору, Лия легко взобралась на него, словно кошка, а Талвин закинул верёвку и с помощью Лии тоже перелез. Они спрятались в кустах и начали наблюдать.

Лия увидела охранника на втором этаже и сосредоточилась. Её глаза на мгновение затуманились, а затем она завладела его телом, выгнав сознание. Талвин увидел охранника на втором этаже — тот гулял по сплошному балкону. Охранник вёл себя необъяснимо. Он подошёл к перилам, свесился вниз, всматриваясь в ночную тьму, словно искал там что-то. А затем, без крика и малейшего колебания, он резко развернулся, отбежал на пару шагов и, разогнавшись, перемахнул через ограждение.

Внизу, прямо под балконом, ничего не подозревая, шёл второй охранник. Он двигался как раз в сторону их укрытия. Тот, что падал сверху, угодил точно в него. Глухой удар доспехов о доспехи огласил сад — звук был таким, будто столкнулись две железных статуи.

Они метнулись к телам. Талвин туго затягивал узлы, глядя на свои подрагивающие пальцы. «Пятьдесят лет на острове, не этому меня учили… И вот я здесь, вяжу людей в чужом саду», — горько подумал он. «Кем я стал? Инструментом в чьих-то руках или я сам выбираю этот путь?»

— Живы, — констатировала Лия, затыкая рот одному из них кляпом. — Броня приняла на себя основной удар, но проснутся они не скоро.

— Так это была ты? — спросил он.

Лия ловко затягивала путы на втором охраннике. Её движения были быстрыми и точными, лишёнными сомнений.

— Некогда философствовать, Талвин, — отозвалась она, словно почувствовав его колебания. — Конечно, это была я.

Оставалось отвлечь третьего охранника, который пил чай в комнате и не слышал, что происходило снаружи. Он находился в комнате, ведущей на третий этаж, защищённой барьером, который защищал от шума и духовного видения. Из-за этого он ничего не слышал.

— Стань совсем крошечным, Левиан, — мысленно попросил он. — Найди щель. Дверной зазор. Что угодно. И ударь током.

— Не убивай, лишь оглуши, — прошептал Талвин, сосредоточившись на связи с Левианом.

Левиан мгновенно сжался до размера крошечной бусинки, почти невидимой в тусклом свете. Он проскользнул под дверью, едва заметно, и исчез за магическим барьером. Через несколько секунд послышался глухой стук — словно мешок с песком упал на пол.

— Готово, — тихо прошептал Талвин, выдохнув с облегчением.

Они осторожно подошли к охраннику. Талвин, на всякий случай, коротко ударил его своей палкой — чтобы убедиться, что тот не очнётся внезапно, — а затем они быстро и ловко связали его, надёжно заткнув рот кляпом.

Поднявшись на третий этаж, они столкнулись с неожиданной преградой — массивной дверью, которая оказалась запечатана мощными чарами. Раньше Талвин не замечал её в духовном зрении: видимо, заклинание маскировки скрывало её от любого магического сканирования. Они попытались выбить дверь — Талвин наносил удары плечом, Лия била с силой, многократно превышающей человеческую, — но всё было тщетно. Дверь даже не дрогнула.

Времени оставалось всё меньше — в любой момент охранники, которых они связали, могли прийти в себя. А учитывая их немалую физическую силу, это могло обернуться катастрофой.

Полчаса они безуспешно пытались сломать дверь. Окна и крыша тоже оказались запечатаны — ни единого пути внутрь. Даже Левиан не смог проскользнуть через замочную скважину: магия блокировала любые попытки проникновения.

— Попробуй попросить слизь помочь, — предложила Лия, в её голосе звучала напряжённая решимость.

Талвин положил руку рядом с замочной скважиной. Сперва ничего не происходило, но затем бело красная субстанция начала медленно просачиваться сквозь мельчайшие щели. Как только она коснулась зачарованной поверхности, дверь громко затрещала, словно дерево не выдерживало чудовищного давления.

Треск перешёл в гул, который быстро нарастал. Дом содрогнулся, будто началось землетрясение. Стены покрылись сетью трещин, а дверь, до этого казавшаяся деревянной, вдруг преобразилась — перед ними предстала массивная железная конструкция, явно являвшаяся её истинной формой.

Слизь обволакивала металл, шипя и пузырясь. Дом раскачивался всё сильнее, казалось, ещё мгновение — и он рухнет. Талвин чувствовал, как вязкая масса поддерживает его, не давая упасть. Лия же, не выдержав колебаний, опустилась на пол, вцепившись пальцами в половицы.

Дом накренился, но устоял. И спустя три минуты дверь растворилась в воздухе, оставив после себя лишь оплавленные куски металла.

— Очень тяжёлое задание нам дали как вступительное, — выдохнул Талвин, вытирая пот со лба. — Нужно скорее взять статуэтку и уходить.

Статуэтка стояла на видном месте — изящная, с мерцающими гранями. Талвин схватил её, уже готовясь к отступлению, но внезапно бело красная слизь вырвалась из его руки и подхватила с полки ещё один предмет — небольшой кристалл. Лия тем временем быстро взяла два странных конуса, пояснив:

— Они были украдены у моей расы. Я должна вернуть их.

В этот момент в голове Талвина зазвучал голос:

— Возьми больше, тебе от этого ничего не будет…

Голос становился всё громче, настойчивее, словно пытался подчинить его волю. Но Талвин стиснул зубы и мысленно отмахнулся от этих мыслей:

— Я не вор, — твёрдо сказал он себе. — Пора уходить.

Они выскользнули из особняка, но облегчение длилось недолго. Сверху, с глухим влажным звуком, обрушилось нечто огромное. Талвин едва успел отпрыгнуть в сторону — и увидел, как Лия исчезла внутри ярко оранжевого слизня, пульсирующего зелёными прожилками. Существо было размером с добрую лошадь, его студенистое тело казалось почти прозрачным, но при этом невероятно плотным.

Лия отчаянно билась внутри, но её движения становились всё медленнее. Талвин лихорадочно искал уязвимое место, но слизень был однороден — ни глаз, ни органов, ни слабых точек.

— Лия! — крикнул он, метнув кинжал. Лезвие вошло в мягкую массу, не причинив монстру никакого вреда.

Слизень прыгнул, пытаясь накрыть и Талвина. В последний момент он швырнул под ноги дымовую шашку. Серая завеса окутала его, скрывая от твари. Он отскочил в сторону, услышал рядом глухой удар, затем наступила тишина. А через секунду на него обрушилась тяжёлая, липкая тяжесть — он оказался внутри слизня.

Стенки сдавили грудь, затрудняя дыхание. Кислород стремительно заканчивался. В этой оранжевой тюрьме Талвин нащупал руку Лии. Они попытались оттолкнуться друг от друга, упираясь ногами, но монстр лишь растягивался, как резина, поглощая их усилия.

«Это конец? Задохнуться в желудке оранжевого пятна?» — паника начала затапливать разум.

Но тут вмешался Левиан. Он создал внутри слизня конический воздушный вихрь — поток свежего воздуха ударил в лицо, давая секундную передышку. Талвин попытался рубить ножом, но лезвие скользило по вязкой массе.

И тогда проснулась его собственная слизь. Она жадно впитала часть оранжевой субстанции, начав разъедать плоть монстра изнутри. Слизень буквально таял на глазах, уменьшаясь в размерах. Через тридцать секунд Талвин и Лия смогли снова свободно дышать.

Почувствовав угрозу, тварь решила бежать. Она резко отделилась от них, прыгнула вверх, расплющилась в воздухе, став похожей на гигантскую медузу, а затем резко сжалась и улетела высоко над поместьем. В тот же миг над особняком вспыхнул ярко жёлтый купол барьера.

— Нам нужно наружу! — прохрипела Лия, задыхаясь и указывая дрожащей рукой на границу купола. Её волосы прилипли к лицу, а одежда была покрыта липкой жижей.

Они бросились к барьеру со всех ног спотыкаясь. Талвин мельком заметил одного из охранников — тот стоял неподвижно, заворожённо глядя на купол. Его глаза были пусты, словно он находился под действием какого-то заклинания. Жёлтое сияние барьера пульсировало, не пропуская их.

Не раздумывая, Талвин ударил по барьеру левой рукой. Слизь внутри него зашевелилась, забурлила, начала разъедать магическую преграду. С треском, похожим на раскат грома, барьер треснул, образовав узкий проём — едва достаточный, чтобы протиснуться.

Но выйти они не успели.

Из центра крыши особняка, где возвышалась странная железная пирамида, ударил мощный гравитационный импульс. Их потянуло назад, вглубь купола, с такой силой, что ноги оторвались от земли. Талвин почувствовал, как его тело теряет вес, словно он стал невесомым.

Интересно было то, что на стражников это не действовало — их удерживали магические жёлтые канаты, привязанные к самой почве. Они стояли неподвижно, словно статуи, не в силах пошевелиться.

Лия вцепилась в Талвина, вцепившись пальцами в его куртку. Они повисли на одной руке, которой он держался за край разбитого барьера.

— Держись за меня! — крикнул он, чувствуя, как пальцы начинают скользить.

Дыра под его пальцами начала расширяться, он подтянулся и почти вылез, но барьер не выдержал и рассыпался с громким хлопком.

Их со свистом потащило к пирамиде. Талвин в последний момент схватился за край крыши, но черепица отвалилась, осыпаясь вниз дождём.

Мир перевернулся.

Как только они коснулись поверхности пирамиды, реальность сменилась. Вода. Ледяная, тёмная вода сомкнулась над ними. Далеко вверху брезжил свет, но он казался недостижимо далёким. Талвин не выдержал — он почувствовал, как вылетает из собственного тела, погружаясь в пустоту, теряя связь с реальностью.

Он пришёл в себя на берегу. Под пальцами был мокрый песок, холодный и липкий. Лия лежала рядом, вся израненная. Её кожа была покрыта мелкими красными точками, словно её кусали тысячи невидимых насекомых. На руках и лице виднелись ссадины, а одежда промокла насквозь.

— Лия, держись, я помогу, — Талвин дрожащими руками достал из сумки одно из своих лучших исцеляющих зелий. Его пальцы дрожали, но он аккуратно приподнял голову подруги и поднёс флакон к её губам.

После нескольких глотков её дыхание выровнялось, а раны начали затягиваться прямо на глазах. Кожа постепенно приобретала здоровый оттенок, а красные точки исчезали.

— Нужно… нужно уходить, — прошептала она, с трудом поднимаясь на ноги. — Нас будут искать.

Они скрылись в лесной чаще, затаившись за деревьями. Талвин прислонился к стволу, пытаясь отдышаться. Буквально через минуту над озером, там, где они только что лежали, пронеслась тень. Талвин закрыл глаза, входя в состояние медитации.

— Там человек, — шепнул он Лии. — Он летит. Сильный… очень сильный. Он нырнул в воду.

Со стороны озера послышался сильный взрыв — от него образовалась мощная волна, которая с рёвом обрушилась на берег, обдавая их волной.

Лия вдруг тихо и горько рассмеялась.

— О, он будет в ярости. Мы украли очень редкую вещь.

Она достала из рюкзака небольшую пирамиду размером с кулак — точную копию той, что была на крыше.

— Это телепорт, — пояснила она, глядя на артефакт с надеждой. — Он вытащит нас отсюда. Но нужны кристаллы…

Она замолчала, заметив странный взгляд Талвина.

— Кристалл… — выдавил он, глядя на свою левую руку. — Кажется, слизень не собирается его отдавать.

Так как Талвин не мог управлять своей рукой, Лия предложила попробовать это сделать. Она стала по-доброму просить, умолять. Сначала левая рука очень сильно сопротивлялась, словно защищая себя, мышцы напрягались, пальцы непроизвольно сжимались. Но в итоге всё-таки сдалась — и из руки выпал небольшой, слабо светящийся кристалл.

Лия обрадовалась и сказала, что этого хватит на один раз. Она поместила кристалл в пирамиду. Осталось найти место, подходящее под телепортацию. Нужно найти излом пространства.

Она стала крутиться по сторонам, сканируя местность своим магическим зрением. Наконец она нашла его — он был недалеко от них. Они быстро подбежали, и снизу образовался магический круг, мерцающий голубым светом. Лия назвала город, и они переместились.

Последнее, что они видели перед перемещением, — как к ним приближается на огромной скорости человек, которого они видели ранее. Его силуэт был искажён скоростью, а вокруг него клубилась тёмная аура.

Они оказались на городской площади. Вокруг текла обыденная жизнь: торговцы громко зазывали покупателей, дети бегали между прилавками, а горожане спешили по своим делам. Никто не обратил внимания на двух измождённых путников, возникших из пустоты.

Им нужно было укрытие. С трудом добравшись до ближайшей гостиницы, Талвин первым делом занялся Лией. Она была на пределе: потеря крови и магическое истощение сделали её бледной. У него оставалось последнее исцеляющее зелье — плод долгих месяцев труда под присмотром Кайшина.

Лия выпила его залпом и мгновенно провалилась в тяжёлый, беспамятный сон. Лишь спустя два часа она открыла глаза. Раны затянулись, а она чувствовала себя значительно лучше.

— Что произошло там, в озере? — спросил Талвин, присаживаясь на край кровати. — Я помню только удар и темноту.

Лия тяжело вздохнула, глядя в окно на восходящее солнце. Лучи рассвета пробивались сквозь занавески, освещая её лицо.

— Как только пирамида швырнула нас в воду, я поняла: мы в ловушке. Глубина была не меньше двухсот метров. Давление там такое, что обычного человека просто расплющит. Мне пришлось мгновенно взять контроль над твоим телом, иначе твои лёгкие просто схлопнулись бы. Чтобы избежать болезни при подъёме, я погрузила тебя в глубокий анабиоз — твоё сердце почти остановилось, едва поддерживая тебя. А тело защитила твоя слизь образовав тонкую плёнку.

— Мой народ веками добывал магические камни на больших глубинах, — медленно произнесла Лия, её голос звучал хрипло от пережитого. — Я приучена к такому с детства: долгие часы под водой, борьба с давлением, умение чувствовать течение и находить безопасные пути среди подводных рифов. Да, я могу не дышать четверть часа — это умение передавалось в моей семье из поколения в поколение. Но даже для меня тот подъём был на пределе возможностей.

Она на мгновение замолчала, её взгляд устремился куда-то вдаль, словно она снова видела те мрачные глубины.

— Когда мы начали всплывать, из донных расщелин полезли подводные падальщики — мелкие плотоядные подводные жуки. Их было множество: они кружили вокруг, почуяли нашу кровь и ринулись на нас, словно голодные волки. Если бы не твоя рука… и не Левиан, мы бы не доплыли. Из твоей ладони ударила такая мощная волна сжатого воздуха — она отбросила их прочь, разметала в стороны.

Лия перевела дыхание, её пальцы непроизвольно сжались, вспоминая те мгновения смертельной опасности.

— А Левиан… он создал вокруг нас защитную сферу. Стены были плотными. Внутри сферы вода исчезла, и мы смогли сделать первый вдох — это было словно глоток жизни после долгого удушья. Эти твари ненавидят сушу, они сразу отступили, не решаясь пересечь границу сферы.

Но облегчение было недолгим.

— Потом на нас напали очень тонкие рыбы с острым носом — они были словно живые иглы, способные пробить нас. Каждая атака отдавалась дрожью по всей сфере, приходилось постоянно ломать им их носы. Они застревали на половину а некоторые пробивались но не попадали по нам. Весь подъём занял по ощущениям вечность, хотя, наверное, прошло всего минут двадцать. Мы поднимались медленно, отбиваясь от новых атак, чувствуя, как постепенно снижается давление. Остальное ты видел сам.

Школа Ассасинов встретила их привычным холодом и резким запахом пота. Талвин и Лия вошли в зал, едва сдерживая кипящую внутри ярость. Их одежда была ещё влажной, а на коже виднелись свежие ссадины. Ловушка в особняке была слишком продуманной, слишком смертоносной для простого «вступительного задания».

— Мы принесли то, что вы требовали, — процедил Талвин сквозь зубы, со стуком швыряя статуэтку на стол перед администратором. Его левая рука всё ещё подрагивала — не от страха, а от остаточного напряжения после битвы за жизнь. — Но это испытание… оно было за гранью разумного. Мы едва не остались в том озере навсегда.

Администратор даже не поднял головы. Его перо продолжало монотонно скрипеть по пергаменту, вычерчивая ровные строки.

— Испытание всегда соразмерно истинному потенциалу, — бросил он, а затем сухо, безвкусно рассмеялся. Этот звук, лишённый всякого сочувствия, полоснул по нервам Талвина, словно нож.

В этот момент из глубокой тени колонн вышел Управляющий. Его присутствие мгновенно заполнило комнату тяжёлой, подавляющей аурой — воздух словно сгустился, а свет стал тусклее.

— Отдай её мне, — властно произнёс он, протягивая руку к статуэтке.

Приняв артефакт, он внимательно осмотрел его, поворачивая в руках, изучая каждую грань, каждый изгиб. Затем перевёл взгляд на измождённых учеников — его глаза, холодные и проницательные, словно видели их насквозь.

— Признаться, я впечатлён, — негромко сказал он. — Вы — единственные, кто вернулся живым из этого поместья за последние несколько лет. Все остальные, кто считал себя достойными этого пути, теперь лишь кормят рыб в том озере. Считайте, что вы приняты. Если, конечно, переживёте завтрашний день.

Талвин не выдержал, сделал шаг вперёд, сжимая кулаки.

— Тогда зачем? — резко спросил он. — Зачем вы давали им это задание, если знали, что оно им не по силам? Это не обучение, это бойня!

Управляющий медленно перевёл на него взгляд. Его глаза сверкнули холодным огнём.

— Всё предельно просто, юноша, — произнёс он, и голос его зазвучал ровно, бесстрастно. — Те, другие, были ослеплены собственной гордыней. Они жаждали откусить кусок больше, чем способны были проглотить. Репутация нашей школы известна каждому в этом городе, и именно поэтому порог нашего дома переступают немногие. Нужно было потрудиться и изучить судьбы тех, кто шёл перед вами, прежде чем давать согласие. Вы сами приняли это решение, — он сделал ударение на каждом слове, — так почему теперь ищете виноватых? Желаете переложить груз ответственности на чужие плечи?

Он горько и иронично усмехнулся, глядя прямо в глаза Талвину.

— Вы рассуждаете как неразумные дети, привыкшие прятаться за материнскую юбку. «Мы не знали», «мы не думали»… Вы хотите сказать, что виноваты все, кроме вас самих?

Талвин замер, оглушённый этой прямотой. Слова управляющего хлестнули его сильнее, чем любая магия. Раньше с ним никто не смел так разговаривать. В памяти всплывали образы прошлого: Кайшин всегда был рядом, принимая за него все важные решения, оберегая от трудностей. До этого момента жизнь Талвина была лишена истинного выбора — за него выбирала судьба или наставник.

— Они искали славы там, где их ждала лишь безмолвная могила, — продолжал управляющий, и его голос стал ещё тише, проникая в саму душу. — Они не умели смотреть вперёд. Вы думали, мы принимаем в свои ряды каждого встречного? Это право нужно заслужить кровью и волей.

Он подошёл ближе, и Талвин почувствовал исходящую от него ауру колоссальной силы — она давила, заставляла колени дрожать, но он устоял.

— А у вас… у вас действительно не было выбора. Раз уж вы не потрудились подумать заранее, вам пришлось сражаться не за призрачную честь, а за право просто сделать следующий вдох. Это было безрассудно и граничило с безумием, но именно этот первобытный страх смерти сделал вас сильнее. Вы выжили не потому, что были мастерами, а потому, что отказались умирать. Это и есть начало пути ассасина.

Талвин так и не решился говорить после всех этих слов. Одно он понял точно: нужно хорошо всё обдумать и больше не попадать в подобные ситуации.

Управляющий ввёл их в тренировочный зал, где воздух был тяжёлым от запаха пота и звона металла. В центре помещения их ждал человек, чья фигура напоминала натянутую струну — неестественно высокий, худощавый, с острыми чертами лица, словно высеченными из камня.

— Меня зовут Смит, — представился он, и голос его прозвучал сухо, без эмоций.

Вокруг него в изнеможении тренировались ещё десять учеников. Это было зрелище за гранью человеческой выносливости: кто-то приседал с массивной штангой, его мышцы дрожали от напряжения; другие были облачены в жилеты, в которые были зашиты тяжёлые свинцовые плиты; третьи обвесили себя мешочками с металлической крошкой. Каждое движение давалось им с видимым трудом, но никто не смел остановиться.

— Вам предстоит стать сталью, — продолжил Смит. — Дух ассасина требует тела, способного выдержать запредельные веса. Только так вы сможете совладать с артефактом невидимости.

С этими словами он просто растворился в воздухе, а через мгновение его голос раздался прямо за их спинами:

— Браслет сокрытия позволяет вам исчезнуть, но цена этого дара — колоссальная нагрузка на всё тело.

Смит протянул им два тускло мерцающих обруча.

— Наденьте. Но прежде… — его взгляд упал на запястья Талвина, задержавшись на старых браслетах. — Сними то, что на тебе сейчас. Эти побрякушки несовместимы с нашей магией. Они будут конфликтовать с артефактом, создавая опасные разрывы в энергетическом поле.

Талвину было горько расставаться с подарком Эльзы — эти браслеты были единственным что усиливало его магию. Но он понимал: в этой школе старые привязанности — лишь балласт, мешающий двигаться вперёд. Он медленно снял свои браслеты, ощутив странную пустоту, будто лишился части себя. Холодный металл обруча Смита лёг на руку, и Талвин невольно вздрогнул — артефакт казался живым, пульсирующим. Он ощутил как его нож в виде татуировки стал медленно перемещаться ближе к браслету изучая его.

Стоило им направить волю на артефакт, как реальность дрогнула. Тела Талвина и Лии подернулись дымкой, превращаясь в призрачные облака, но в ту же секунду на их плечи обрушилась чудовищная тяжесть. Казалось, на них навалился вес взрослого медведя, вмиг пригвоздив к земле. Сделав всего пять шагов, Талвин почувствовал, что его лёгкие горят, а мышцы не выдерживают. Помимо веса на них давила непонятная энергия, которая проникала в их тело, словно холод как тонкие иглы, пронзающих каждую клетку.

Измождённые, они выпали из состояния скрытности и рухнули на каменный пол, тяжело дыша. Пот струился по лицам, а мышцы дрожали от перенапряжения.

— Неплохо для начала, — холодно заметил Смит. — Но вы всё ещё слабы. Слабее, чем я ожидал. Но это поправимо.

По его знаку другие ученики принесли странные рубахи. Ткань казалась грубой, почти мешковиной. Смит объяснил, что в ткань вшиты пластины из редчайшего «гравитационного золота». Этот металл имел мистическую связь с ядром планеты и мог менять свою массу по воле владельца — он реагировал на ментальные импульсы, становясь то легче, то тяжелее.

Постепенно вес рубах начал расти, пока не достиг той самой давящей тяжести, которую они ощущали в облике облака. Металл пульсировал, подстраиваясь под их энергетические поля.

— Ближайшие три дня вы будете жить в этой броне, — отрезал Смит. — Привыкайте к ней, как к собственной коже. Потом вам придётся самим добывать подобные материалы или изнурять себя штангами. Это лишь начало.

Учитель лишь слегка облегчил груз, но каждый шаг всё равно казался подвигом. Их заставили бежать километр по тропе, огибавшей лес. Спустя пятьсот метров Талвин почувствовал, что сердце вот-вот разорвётся. Ноги налились свинцом, мир поплыл перед глазами, а в ушах застучала кровь.

В этот момент Лия, превозмогая боль, достала из сумки те самые конусы, что они вынесли из поместья. Она приложила их к своим рогам, и произошло нечто невероятное: по костяным выростам побежали серебряные искры, и артефакты буквально слились с её плотью, словно всегда были частью её тела. Лия выпрямилась, её дыхание выровнялось, а глаза засветились внутренним светом. Я думала их вернуть обратно но видимо они больше понадобятся мне.

— Мой скрытый потенциал… — прошептала она. — Это ненадолго, но теперь я справлюсь. Она встала словно у неё открылось второе дыхание и подойдя к Талвину стала помогать ему дойти до конца.

Три дня превратились в бесконечный цикл боли и преодоления. За это время они осознали суровую истину: когда ассасин превращается в облако, он не просто исчезает. Его суть переходит в иное измерение, зависая на самой границе миров. Это межпространственное состояние создаёт колоссальное давление на материальное тело — словно реальность пытается вытолкнуть его обратно, восстановить баланс. Физическая мощь была лишь якорем, позволяющим не быть раздавленным реальностью в попытке стать невидимым. Это был путь превращения из человека в тень, способную скользить между складками бытия. Им объяснили что есть параллельный мир вот только он вибрирует на больших частотах чем наш и туда попасть почти невозможно если не знать правил. Они же попадают в промежуточное пространство и там могут находится пока есть силы.

Первые дни тренировок превратились в бесконечную агонию. Гравитационная рубаха не просто давила на плечи — она сковывала всё тело, превращая каждое движение в битву с самим собой. Хотелось сбежать с этой школы, забыть обо всём и вернуться к прежней жизни. Мышцы Талвина и Лии сводило судорогами, кости ныли от неестественной нагрузки, а лёгкие, казалось, вот-вот разорвутся в попытках вдохнуть тяжёлый, вязкий воздух.

Каждое утро им давали порцию зелёного зелья. Оно мгновенно притупляло боль и заставляло ткани восстанавливаться с пугающей скоростью — раны затягивались на глазах, а синяки исчезали за считанные минуты. Но вкус у этого исцеления был горьким: наставники не скрывали, что за каждую каплю магического состава придётся платить — долг рос, и его предстояло отработать в будущем.

Так прошёл месяц. Тела привыкли к весу, движения стали быстрее, а контроль над артефактами — точнее. Смит снова пришёл к ним, держа в руках те самые браслеты. Стоило Талвину направить волю на артефакт, как он привычно обратился в призрачное облако. Но на этот раз он не рухнул под давлением — смог спокойно передвигаться, контролируя состояние перехода.

Смит удовлетворённо кивнул, и на его сухом лице промелькнуло нечто, похожее на одобрение. Если еще больше вложить воли в браслеты то можно вовсе пропасть и физические удары будут сведены почти на нет. Стал объяснять он дальше.

— Совсем неплохо. Вы не просто едите свой хлеб, вы его заслуживаете. В этих стенах и раньше бывали демоны, но ты… — он повернулся к Лии, — тебе ведь около сорока, верно? Для твоего народа это лишь рассвет сил. Ты справляешься великолепно, и я вижу, что твой путь уйдёт далеко за горизонт. А тебе, Талвин, придётся постараться, чтобы не потеряться в тени своей подруги. Но я верю, что у тебя есть потенциал.

Смит сделал паузу. Он обвёл взглядом учеников, задержавшись на Талвине и Лии чуть дольше, чем на остальных.

— Раз уж вы освоили форму тени, пришло время научить вас «Мгновенному шагу», — произнёс он, и в его голосе прозвучала едва уловимая нотка предостережения. — Но предупреждаю: это искусство выпивает силы до дна. Оно вытянет из вас всё — до последней капли энергии, до самого края выносливости. Готовы рискнуть?

Получив их твёрдое согласие — Талвин кивнул решительно, Лия чуть помедлила, но всё же подтвердила готовность, — Смит продемонстрировал технику. В одно мгновение он стоял перед ними, а в следующее — уже замер на шпиле здания, будто там и был всегда. Через секунду он бесшумно оказался на прежнем месте, словно и не покидал его вовсе.

— Дальность прыжка зависит лишь от вашей воли и физического запаса, — пояснил учитель, медленно прохаживаясь перед учениками. — Но помните: каждый раз, прорывая пространство, вы будете сталкиваться со своими демонами. Чем крепче ваши мышцы, тем легче телу вынести переход — физическая сила служит якорем, удерживающим вас в реальности. Но чем чище ваше сознание, чем меньше в голове «тараканов» и страхов, тем проще будет душе не потеряться в пустоте. Чистый разум встречается реже, чем грубая сила, — Смит коротко рассмеялся, и этот смех прозвучал сухо, почти безжизненно. — Чтобы прыгнуть, перейдите в состояние скрытности, выберите цель и рваните так, будто за вами гонятся все монстры Бездны. Не думайте, не сомневайтесь — просто действуйте.

Талвин сосредоточился, окутался призрачной дымкой и бросился вперёд, едва не споткнувшись о собственное нетерпение. Окружающий мир мгновенно схлопнулся. Вместо стен тренировочного зала возникли бесконечные, чёрные коридоры «Переходного пространства» — беззвучные, безжизненные, пронизанные ощущением абсолютной пустоты.

Впереди выросли колючие заросли — материализовавшиеся страхи, которые он так долго гнал прочь. Талвин на полной скорости врезался в них. Острые шипы рвали одежду, впивались в тело, оставляя рваные раны на руках и ногах, но он продолжал лететь не в силах остановиться.

Внезапно путь преградила стена из миллионов тончайших, раскалённых игл. Талвин в ужасе попытался затормозить, но инерция прыжка была неумолима. Он влетел в эту стену на запредельной скорости. Боль была такой силы, что сознание едва не погасло. Казалось, его физическая оболочка просто рассыпалась, не выдержав напора, и от него остался лишь пульсирующий, светящийся шар — ядро его души, которое продолжало стремительно нестись сквозь тьму к намеченной цели.

Сквозь чёрную пелену переходного пространства Талвин увидел нечто, заставившее его сердце замереть. Впереди, в зловещей тишине пустоты, стоял гроб. Вокруг него теснились викантийцы, чьи лица были искажены скорбью. Среди плачущих он узнал ту, чей образ хранил в самых потаённых уголках души — свою мать. Её плечи вздрагивали от рыданий, когда гроб начали опускать в сырую землю. Ослеплённый внезапной болью и гневом, Талвин не смог затормозить; он на чудовищной скорости прошил слой земли и с глухим ударом врезался в гроб. Времени почти не осталось для выбора.

В следующее мгновение реальность вернулась вспышкой света. Талвин стоял посреди тренировочной площадки, тяжело дыша, его лицо пылало багровым цветом, а одежда была насквозь пропитана потом. Страх и ярость всё ещё бурлили в его жилах, когда до уха донеслись аплодисменты.

Он оказался ровно в той точке, которую наметил перед прыжком. Его товарищи по школе одобрительно кивали, восхищённые дальностью перемещения. Но Лия превзошла его: она стояла на крыше дальнего здания, и ей рукоплескали ещё громче.

— То, что я там видел… в этом нет ничего радостного! — выкрикнул Талвин, едва сдерживая дрожь в голосе. Его руки всё ещё подрагивали, а перед глазами стояли образы из переходного пространства.

Смит, стоявший неподалёку, холодно усмехнулся:

— А ты ожидал, что переход предложит тебе сладости или погладит тебя по головке? Ты нарушаешь законы мироздания, и поэтому такая плата. Чтоб не совались куда не нужно. Запомни железное правило нашей школы: страх, злоба и грусть — всё отрицательное — это паразиты. Они выпивают твою энергию, не давая ничего взамен. Воспринимай это видение как эксперимент над собственной сутью, как вызов, который сделает тебя совершеннее. Никто не тянул тебя сюда силой. Если ты слаб духом — уходи, мы не держим балласт. Я не предупреждал о том, что ждёт внутри перехода подробно, лишь потому, что глупый страх не дал бы вам даже сделать шаг.

В этот момент Лия внезапно исчезла с крыши и материализовалась рядом с ними, но тут же без сил рухнула на камни.

— Она прыгнула выше головы, — бросил Смит, глядя на её бледное лицо с едва заметной тенью беспокойства. — Нужно знать свой предел. В лазарет её!

Лию забила резкая дрожь, её тело обмякло. Принесли носилки, но стоило стражам поднять её, как она пришла в себя и, пошатываясь, села. Ей вложили в руку кристалл чистой энергии. Лия закрыла глаза, поглощая свет; над её головой на мгновение вспыхнула крошечная магическая искра и тут же растворилась, возвращая ей силы.

Вечером, во время скудного, но сытного ужина, Талвин сидел рядом с Андреем — учеником, с которым успел сблизиться за этот месяц. В зале царила тишина, нарушаемая лишь редким звоном посуды и шёпотом других учеников.

— У тебя дар, — негромко сказал Андрей, ковыряясь в миске. — Многие после первого прыжка неделю не могут прийти в себя. А поговаривают, были и те, кто просто растворялся в той пустоте, не оставив ничего после себя.

На следующее утро Талвина настигла новость, которая была страшнее любых тренировок. Андрей рассказал, что город Гирадор, где раньше жил Талвин, перестал существовать. Спустя месяц после его исчезновения город превратился в безмолвное кладбище. Кто-то твердил о внезапной болезни, выкосившей людей за сутки, другие шёпотом винили демонов. Выжили лишь граф и несколько слуг. Теперь по всем дорогам гремела весть: назначена огромная награда за голову молодого человека лет двадцати, бежавшего из города накануне катастрофы. Талвин понял: вором, на которого объявили охоту, был именно он.

Тренировки стали ещё ожесточённее. С утра до глубокой ночи Талвин сжимал зубы, считая секунды до отбоя. Мышцы болели так, будто их натягивали, как струны на дыбе. Судороги не давали спать, скручивая тело даже в короткие часы забытья. Только специальный алхимический коктейль, который выдавали наставники, удерживал его на грани жизни и безумия, восстанавливая изношенные волокна мышц.

Спустя полмесяца Смит вызвал Талвина к себе в кабинет — тёмную комнату, где пахло старыми пергаментами и дымом ароматических палочек. Учитель сидел за массивным столом из чёрного дерева, его лицо было серьёзным, почти суровым.

— Пришло время твоего первого задания, — произнёс учитель, и в его голосе не было тени шутки. Он поднялся, подошёл к окну. — Ты отправишься в Запретные земли в составе сводной группы из разных школ. Больше просто некому — все сейчас заняты другими делами. Думаю, вы готовы отработать свой хлеб. Ваша цель — взломать древний сундук и доставить его содержимое. Это твой шанс отточить мастерство в настоящем деле.

Он повернулся к Талвину, и его взгляд стал пронзительным:

— Запретные земли — это огромное тёмное пространство, которое защищает древние знания от таких, как мы. Не знаю, кто его установил, но там очень опасно. Сейчас мне некогда рассказывать подробно. Поэтому лучше спроси у тех, с кем будешь в отряде. И да хорошо выполнишь задание и все забудут про то что тебя ищут. А теперь можешь идти.

Талвин не знал что думать ведь учитель знал что его разыскивают но почему не сдал. Совсем не ясно. В то же время значит для чего-то я ему нужен.

Местом сбора назначили опушку леса, отделённого от цивилизации колоссальным энергетическим куполом. Этот серый барьер был доступен для людей и демонов, но служил непреодолимой преградой для нечисти. Он словно впитывал солнечный свет не давая разглядеть что за барьером. Там, под сенью вековых деревьев, обитали чудовища, среди которых самыми жуткими считались светящиеся скелеты — древние стражи, чьи кости пульсировали призрачным светом. Это всё, что успел узнать Талвин у своих знакомых, с кем тренировался.

Талвин и Лия первыми подошли к краю леса. Они стояли рядом, молча глядя на мерцающий серый купол, и каждый думал о предстоящем испытании. Вскоре к ним присоединились остальные: маг Семён с его неизменной книгой заклинаний, мечница Тариэль с двумя клинками, лучник Габил с луком из чёрного дерева, алхимик Гнар с сумкой, набитой склянками и порошками, и два здоровенных парня со щитами — Оди и Стивен, обучавшиеся в школе защиты. Их щиты были украшены рунами, мерцавшими слабым светом.

Собравшись вместе, они медленно двинулись вглубь леса. У мечницы была карта: согласно заданию, им нужно было найти отмеченное место и захватить сундук.

Поначалу путь был спокойным. Деревья, росшие в лесу, имели странные глиняные прожилки, а из некоторых даже вытекала густая жидкость, похожая на глину. Сами деревья были почти чёрного цвета, словно сгорели. Хотя на них была листва, и они не казались засохшими.

Алхимик Гнар, внимательно осмотрев одно из деревьев, пояснил:

— Это на них воздействует пространство. А то, что вытекает, не глина, а негативная энергия, которую трансформируют деревья. Это место — концентрация негатива. Если здесь соберётся слишком много монстров, они со временем смогут пробить барьер и напасть на город. Поэтому мы периодически приходим сюда, чтобы уменьшить их количество.

Не успел Гнар закончить, как к ним стали приближаться шесть фигур. Их глаза были стеклянными, четверо вооружены мечами, а один нёс огромную дубину.

— Монстры! Готовимся! — крикнула мечница Тариэль, выхватывая клинки.

Талвин был удивлён: он ожидал увидеть чудовищ, но никак не человеческих созданий. Тариэль первой бросилась в бой, с лёгкостью выбила меч из рук одного из противников и сразила его, а затем принялась за второго. Щитовики применили особую технику, замедляющую движение всех врагов, кто находился рядом с ними: в радиусе десяти метров их способность работала в полную силу. Лучник поразил одного из нападавших стрелой в плечо.

Алхимик достал из своей сумки пять небольших шариков, размером с ноготь большого пальца, подбросил их вверх и взмахом руки направил вниз. Шары с огромной скоростью полетели вниз, оставляя за собой огненный след, и поразили двух монстров. Третьему удалось увернуться — он был очень ловким.

Лия бросила свой эфирный кинжал, но промахнулась. Тогда она исчезла, используя мгновенное перемещение, и в мгновение ока оказалась рядом с увернувшимся монстром, с огромной силой врезавшись в него плечом. От удара монстр отлетел, врезался в дерево и расколол его надвое.

Остался последний, с дубиной. От атаки алхимика дубина уменьшилась, но на конце теперь торчали острые края. Видимо, он защищался ею. От этого монстр стал только злее. Громила взмахнул своей дубиной, и мощная волна сбила с ног Нину и Лию, оказавшихся ближе всех. Между ними возникла непроницаемая стена, от которой исходила отталкивающая сила. Сверху посыпался пепел, сводя видимость к нулю — дальше вытянутой руки ничего не было видно.

Сначала Талвин услышал крик Нины:

— Всем собраться вместе!

Он пошёл на её голос, но внезапно пепел рассеялся. Мир изменился — он был не похож на прежний. Странное чувство, не совсем понятное, не покидало его. Тут вроде бы всё похоже. Но деревья стали зелёными, цвет неба поменялся на желтый. На него стало давить невидимая сила, словно он тут чужой и ему нужно покинуть это место. Ощущения и глаза говорили о том, что он в другом месте. Хотя ландшафт и расположение деревьев не изменилось.

Никого не было рядом, только громила с дубиной. У Талвина не было подходящего оружия против него: размахивать палкой бесполезно, попасть по такому быстрому противнику нереально. Подаренный школой второй клинок мог бы пригодиться, но опыта владения ими у Талвина было немного. Всё время уделялось только силовым тренировкам.

Тогда он решил использовать пластины, вшитые в его одежду. Он снял одну и со всей силы метнул её. Он тренировался заранее, на случай подобных ситуаций. Каждая пластина весила двадцать килограмм, и Талвин мог метнуть её на расстояние до 15 метров, используя обе руки. Всего у него было восемь таких пластин, каждая размером с ладонь, и они защищали его от атак спереди.

Немного разбежавшись пластина с огромной силой полетела в громилу. Тот попытался отбить её дубиной. Произошёл мощный удар, и пластина застряла в дубине, повредив её ещё больше. Громила с огромной скоростью бросился на Талвина. В него полетела вторая пластина, вновь врезавшись в дубину и окончательно разломав её на две части.

Здоровяк отбросил сломанное оружие и с кулаками бросился на Талвина. В последний момент Талвин перешёл в состояние облака, и удар лишь частично задел его. От удара его отбросило в сторону, но из состояния облака он не вышел, а скинул с себя оставшиеся пластины, став полностью невидимым. Он хотел подобраться к громиле сзади и, выйдя из состояния облака, одолеть его. Но противник, видимо, что-то заподозрил и начал кружиться на месте с огромной скоростью, нанося удары во все стороны.

Долго находиться в состоянии облака было очень утомительно, и Талвину пришлось выйти из него. Громила тут же бросился на него и прыгнул, чтобы ударить рукой. Талвин выставил левую руку, на которой появился шар из слизи. Удар пришёлся по шару, рука громилы увязла, и Талвин изо всех сил ударил громилу кинжалом в бок. Снова появилась невидимая стена и Талвин отскочил назад. Следом Талвин метнул свой кинжал и попал в плечо противнику. Быстро вернув кинжал обратно, он снова бросил его, но промахнулся.

Оставалось только снова уйти в состояние облака, но громила начал бить одной рукой, не давая Талвину полностью исчезнуть. Удары были настолько сильные, что могли расколоть дерево, но благодаря состоянию облака они чувствовались не так сильно. А встречные удары кинжалами не причиняли тому вреда.

Нанеся около десяти ударов, громила остановился, оглянулся и побежал навстречу Лии которая не понятно как оказалась тут. Пока тот бежал, Талвин увидел, что в спине громилы торчат два эфирных кинжала. Талвин метнул свой кинжал и попал в спину противника, замедлив его. Взяв в руки два клинка, он бросился навстречу.

Лия встретила удар громилы своими клинками, попав по рукам, но тому было всё равно. С каждым ударом его руки становились всё более искалеченными. Талвин активировал свой клинок, и его скорость увеличилась вдвое. Он стал с огромной скоростью наносить удары, и громила переключился на него. По скорости они были равны, но через секунду громила схватился за сердце и упал. Лия одолела его своими эфирными кинжалами, попав прямо в сердце.

Талвин услышал радостный, ликующий крик: «Спасибо!»

— Кто это сейчас сказал? «Ты тоже это слышала?» —спросил он у Лии, удивлённо оглядываясь по сторонам.

— Слышала, — ответила Лия, нахмурившись. — Но никого рядом нет… И вёл он себя странно. Он мог давно одолеть тебя, а вместо этого действовал безрассудно, будто что-то мешало ему.

Осмотрев тело громилы, они заметили тревожные детали: в некоторых местах, особенно на руках и ногах, проглядывали кости. Кожа истончалась, обнажая скелет. Он постепенно превращался в скелет, и это зрелище заставило Талвина содрогнуться.

— Что же будет дальше, если даже такой сильный противник, лишь немного превратившись в скелет, представлял такую угрозу? — прошептал он, глядя на останки.

Как только враг был повержен, они вернулись к своей группе — в тот же чёрный лес. Это было так стремительно что напугало их. Неподалёку валялись пластины Талвина, а через три секунды там же появился и скелет — словно эхо недавнего боя, отголосок иного измерения.

— Куда вы пропали? — спросила Тариэль, встревоженно оглядывая их.

— То место похоже на наше, но мы не можем объяснить, чем оно отличается, — ответил Талвин, пытаясь собраться с мыслями. — Возможно, это личное пространство этого громилы. Или это другое измерение?

— Или другое измерение, — подхватил Гнар, задумчиво потирая подбородок. — Про подобное я уже слышал от других. Говорят, там никого нет, а природа похожа на нашу. Правда, там очень некомфортно находиться. Я изучил это в одной из книг. В основном те, кто туда попадает, обратно уже не могут вернуться и без еды просто умирают. Еда там не пригодна для нас.

Талвин чувствовал что что-то изменилось в нём пока он находился в другом измерении. Словно он стал немного легче внутренне. В то же время когда он был в том пространстве ему там не нравилось. Тело ныло и противилось тому пространству.

Решили отдохнуть около часа. За это время алхимик раздал всем зелья для восстановления — они мерцали мягким зелёным светом, наполняя тело теплом и силой. Долго оставаться в этом месте было опасно, и они продолжили свой путь, ориентируясь по карте.

По дороге им встретился монстр демон. Он был один, и отряд решил его уничтожить. Но в разгар битвы к ним подошла группа демонов и потребовала не убивать его. Они быстро обездвижили монстра и забрали с собой, объяснив, что помогут ему стать нормальным.

— В основном здесь встречаются человеческие монстры, — пояснил позже Гнар, — а демоны — крайне редко, один на тысячу. Тут есть правило: не драться с другими отрядами, даже если это твои враги.

По мере продвижения они спускались вниз, вглубь местности, напоминающей чашу. Чем ближе они приближались к середине, тем сильнее ощущалось давление — будто сама земля пыталась оттолкнуть их. Подойдя к месту, указанному на карте, они обнаружили подземный город. Вход в него никто не охранял. Дома были выстроены прямо в горной породе, словно выросли из камня. Было много развилок, где легко можно было заблудиться, но благодаря карте они знали, куда идти.

Наконец, они вышли на площадь. Посреди неё стоял монстр, чьи руки и ноги превратились в скелет, а половина лица также обнажила кости. Одежда на нём была старая и потрёпанная, но в его позе читалась угроза. Было очевидно, что это очень сильный противник. Именно из-за него в отряд и позвали Лию и Талвина. Благодаря своим способностям они могли незаметно пройти мимо монстра и забрать сундук, отмеченный на карте.

Монстр стоял неподвижно, ни на кого не нападая. Он больше походил на застывшую статую, но в этой неподвижности чувствовалась смертельная опасность. Вся группа обговорила план: Лия телепортируется, заберёт спрятанное, а остальные будут ждать её здесь.

После того как всё было решено, Лия телепортировалась. Она могла перемещаться безопасно только в то место, которое видит своими глазами. Она пропала — нужно было её подождать.

Но вдруг монстр посмотрел в их сторону и пошёл им навстречу, хотя он и не видел их, потому что они прятались за укрытием. Алхимик заранее подготовил ловушки. Одна из них сработала: огромная гравитация обрушилась на монстра. Обычный человек просто упал бы от такого давления, все его кости были бы переломаны. Но с монстром ничего не произошло. Он только чуть замедлился и продолжил двигаться к ним.

После чего сработала вторая ловушка, созданная магом, алхимиком и двумя щитовиками. Эта ловушка искривила пространство, а затем оно обрушилось, образовав острые, как мечи, расщелины. Они были небольшими, и через них нельзя было перейти в другое пространство, но проходя через них, они просто разрезали любой материал.

Монстр вытащил свой меч. Он был настолько тонким, что его было трудно разглядеть, почти прозрачным. Казалось, в руках была только рукоять, а не сам меч. Он стал размахивать им с огромной скоростью, отчего пространственные расщелины просто распались.

— Держать строй! — выкрикнула Тариэль, её голос сорвался на хрип.

Оди и Стивен, не сговариваясь, ударили щитами оземь. Магическая волна вязкостью опутала изменённого монстра, разлилась на двадцать метров вокруг. Монстр ощутимо замедлился, его движения стали тягучими, будто он пробирался сквозь толщу воды.

В тот же миг маг Семён вскинул руки к небу. В небе соткалась ослепительная шаровая молния. С оглушительным треском небесный разряд обрушился на врага.

Всё произошло в доли секунды. Монстр, проявив запредельную реакцию, встретил молнию самым кончиком своего невидимого жала. Он подпрыгнул, перехватывая энергию небес, и с ювелирной точностью перенаправил её в землю, гася удар. Лишь край его лохмотьев слегка опалился.

— Времени нет! Габил, сейчас! — взревел Нар.

Лучник Габил выстрелил не стрелой, а целым ливнем смерти. Из тридцати магических кругов, возникших в воздухе, вырвались три сотни чёрных стрел. Монстр закрутил своим прозрачным мечом, создавая непроницаемый щит, но плотность огня была слишком велика. Несколько стрел впились в его торс, однако звук удара был сухим, костяным. Стрелы бессильно отскакивали от его неестественно твёрдого скелета, едва царапая поверхность.

— Мы не пробиваем его! — закричала Тариэль. — Нужно сковать его силы!

Щитовики, до хруста в зубах, влили остатки энергии в свои артефакты. Пространство вокруг искажённого стало настолько густым, что воздух начал светиться. Монстр замер, но лишь на миг. Его кости под кожей вспыхнули мертвенным светом, и с диким воплем он снова обрёл свою дьявольскую скорость.

Тариэль бросилась вперёд, окружённая пятью синими сферами и дюжиной призрачных лезвий. Это была пляска со смертью: она отбивала лишь каждую вторую атаку, полагаясь на свои магические щиты, которые один за другим гасли под ударами невидимого клинка.

— Назад! — Нар выхватил из сумки два пульсирующих камня.

Из щита Стивена вылетела призрачная цепь, обхватила Нину за талию и с силой отшвырнула её назад. В ту же секунду камни алхимика достигли цели. Громоподобный взрыв сотряс лес, подняв тучу осколков и едкого дыма.

Когда пелена рассеялась, отряд увидел, что левая рука монстра отвалилась. Но тот, не издав ни звука, выхватил флакон с зельем, и кость начала стремительно нарастать.

«Бесполезно… Мы сражаемся с машиной смерти», — пронеслось в голове Талвина.

Окутанный облаком невидимости, он подкрался к существу и нанес пробный удар палкой, но дерево лишь бессильно скользнуло по твердой коже. Тогда Талвин закрыл глаза и обратился к своему духовному зрению.

Мир изменился. Вместо плоти и стали он увидел лишь холодные потоки энергии. Внутри этого монстра не было жизни — лишь тонкая, вибрирующая нить, уходящая в пустоту, где парил призрачный образ старика.

Старец внезапно открыл глаза и посмотрел прямо в душу Талвина. Его голос прозвучал в мозгу юноши, как шепот из могилы:

«Неужели ты видишь меня, мальчик? Прошу... покончи с этим. Разрушь эту оболочку, освободи меня!»

На мгновение скелет замер, подчиняясь воле плененной души. Но тьма леса была сильнее — существо вспыхнуло фосфорическим светом и взревело с новой силой.

В этот момент Габил выпустил свою последнюю, исполинскую стрелу. Снаряд, способный разнести каменный дом, прошил плечо монстра, тот специально подставил его напрочь оторвав восстанавливающуюся руку. Скелет закричал так, что по земле пошли трещины, и всё пространство вокруг покрылось ледяными сосульками, торчащими из земли. Талвин отлетел на несколько метров. Семён успел сотворить «Малое Солнце», согревая пространство и защищая отряд от обморожения. Но маг и лучник были истощены до предела: их лица побледнели, руки дрожали от перенапряжения, а дыхание стало прерывистым.

Монстр, сражаясь одной левой рукой, продолжал теснить израненную Нину. Его движения оставались чёткими и выверенными, мощь не убывала.

— Отступаем! Нам не одолеть его! — скомандовала она, захлебываясь в защитном танце, отбивая удары невидимого клинка.

Талвин понял: это его единственный шанс увести внимание на себя и спасти Нину. Он прыгнул вперёд, сосредоточился — и, оказавшись почти над землёй, совершил мгновенный шаг.

Всё резко поменялось. Он оказался в воздухе, летя со всех сил прямиком в скалу. Удар был невероятно сильным — Талвин почувствовал, как каждая косточка его тела будто распадается, превращаясь в труху. Он уже немного привык к этому во время тренировок, но каждый раз боль была невыносимой, и к этому невозможно было привыкнуть.

Сквозь кровавую пелену перехода он увидел новое видение. Его отец, сгорбившийся и поседевший от горя, сидел в пустом доме и заливал своё отчаяние дешёвым алкоголем, оплакивая потерю сына. Талвин рванул к нему, хотел закричать: «Я жив! Я здесь, папа!», но у него не было рта, не было голоса. Он был лишь искрой, летящей в бездну, бессильной и одинокой.

Собрав остатки воли, Талвин выставил свой клинок вперёд — и с огромной скоростью врезался им в ногу монстра. От удара конечность сломалась с сухим треском, а его понесло дальше по инерции.

Торможение стало затяжной пыткой. Он ударился руками, потом лицом о землю, перепахав плечом дёрн и камни. Его несло кувырком, выкручивая суставы, пока мир не закружился в последнем безумном вихре и не погас.

На миг сознание вернулось: он увидел Лию, убегающую вместе с остатками отряда. Монстр застыл позади них — неподвижный, безоружный, лишённый опоры. Сам же Талвин почувствовал, что находится внутри мерцающего магического барьера, который с огромной скоростью уносил его в противоположную от друзей сторону.

Талвин открыл глаза. Тьма была такой густой, что казалась осязаемой — он мог бы потрогать её, если бы хватило сил пошевелиться. Лишь кое где в стенах тускло мерцали вкрапления незнакомых пород, испуская призрачный, мертвенный свет, от которого по спине пробежал холодок. Тело отозвалось на попытку пошевелиться такой лютой болью, будто его долго и методично ломали на дыбе. Одежда превратилась в лохмотья, а пронизывающий холод пробирал до самого сердца.

Он обнаружил себя за тяжёлой решёткой. Осмотревшись, Талвин заметил, что в соседней камере находится ещё кто-то — неподвижный силуэт в сумраке, едва различимый в полутьме.

Прошло несколько томительных минут, прежде чем тишину нарушил голос. Тот самый знакомый силуэт зашевелился, и в нём Талвин узнал старца.

— Наконец то… — прошептал тот, и в его голосе прозвучало неприкрытое облегчение. — Как же долго я ждал этого мига! Наконец моей силы хватило, чтобы вытянуть тебя из небытия и разбудить.

Талвин с трудом разлепил пересохшие губы:

— Где я? Сколько… сколько я был без сознания?

— Ты в особом крыле тюрьмы, парень, — представился старец. — Меня зовут Вастор. Местный стражник запирает здесь тех, кого считает самыми опасными. Мне потребовалось больше полумесяца, чтобы просто привести твоё изломанное тело в норму. Удалось с трудом заставить своё тело отдать тебе зелье восстановления.

Вастор кивнул в сторону, где во тьме угадывалась мощная фигура изменённого:

— Рядом с тобой сильный воин. Он в два, а то и в три раза сильнее тебя. Его бросили сюда неделю назад. Он чуть не одолел одного из стражников. Мы в надёжном месте, если «надёжностью» называть дыру, из которой нет выхода.

— Кто ты? — вырвался вопрос из пересохших губ Талвина.

Вастор, или, вернее, душа, обречённый на вечность, ответил без тени сомнения:

— Я — человек. Такой же, как и ты, если не считать того, что моя жизнь была посвящена убийствам. Я выполнял поручения, создавал братства таких же головорезов, как я сам. И вот результат — я здесь. В общей сложности я уже тысячу лет томлюсь в этой дыре. Это своего рода чистилище для тех, кто ступил на кривую дорожку. Здесь собрались души убийц, губителей, тех, кто так или иначе был повинен в смерти других — тех, чья жизнь была связана с желанием убивать огромного количества людей.

И то, что ты видишь мою душу, — для меня настоящее чудо. Моё тело… — он махнул рукой в сторону неподвижной фигуры, — я его чувствую. Я всё ощущаю, что оно делает, но управлять им не могу. Чем дольше душа привязана к этой оболочке, тем сильнее тело закаляется в искусстве убийства, и тем меньше шансов на спасение.

Для таких, как я, время течёт иначе: ваш день — семь наших. И лишь в исключительных случаях, как сейчас, когда мне выпала удача заговорить с живым, течение времени нормализуется. Каждый мой день — это битва. Иногда — с реальным противником, вроде тебя, но чаще — с иллюзиями, порождёнными моим собственным разумом.

Я хотел быть первым при жизни, даже ценой подавления других. Был совершенно безразличен к чужим судьбам. Вначале, когда я попал сюда, это казалось неплохим опытом. Думал, наберусь сил, стану непобедимым. Но я застрял. Эта тюрьма стала моим личным адом, из которого я мечтаю выбраться. Столько ошибок я совершил за свою жизнь… И только здесь, в этой пустоте, начал их осознавать. Из-за моей глупой гордыни пострадали или погибли миллионы людей…

Так прошли ещё три дня. За это время Талвин почти полностью восстановился — боль отступила, движения стали увереннее, а силы постепенно возвращались к нему. Вастор с поразительной откровенностью рассказывал о своём прошлом и об этой странной тюрьме, словно избавляясь от груза, который носил в себе веками.

Талвин слушал внимательно, осознавая, что сведения, полученные от Вастора, бесценны. Недалеко отсюда находился похожий сундук, возможно в нём хранится что-то очень ценное вот только Вастор туда пойти сам не может. Как оказалось, выбраться из клетки можно было с помощью другого человека: энергия двух существ, объединённая должным образом, позволяла создать особый кристалл-ключ. Другие пленники вокруг оставались погружены в беспамятство — их души словно застыли в вечном сне, лишённые воли и памяти. Кушать в этом место вовсе не хотелось. А во снах было так приятно что просыпаться вовсе не хотелось.

Вастор поведал, что у этого пространства есть центр — некий источник силы, древний и могущественный. Если он попадёт в руки злодея, всякая надежда на спасение заточенных душ будет потеряна.

На четвёртый день Талвин услышал шаги. К их камерам подошёл человек в тёмном плаще, внимательно осматривая заключённых. Он явно кого-то искал. Имея возможность освободить всех, он, казалось, не спешил — его взгляд скользил по лицам, но не задерживался ни на ком.

Талвин стал звать на помощь, протягивая руки сквозь прутья решётки:

— Послушайте! Освободите и нас!

Но человек в капюшоне лишь презрительно взглянул на него и бросил:

— Хлюпики мне не нужны.

Затем, заметив здоровяка в соседней камере, он воскликнул:

— Наконец то я тебя нашёл!

Из груди стражника стал выступать маленький кристалл, медленно нарастая в размерах. Когда он достиг размера ногтя, воин взял его в руки и, подойдя к камере, вставил кристалл в замок. Решётка с лязгом отъехала в сторону. Пленник, словно очнувшись от удара током, резко вскочил на ноги, увидел своего освободителя, и они бросились прочь из темницы.

Талвин звал их, умолял взять его с собой, но они, казалось, его не слышали, исчезая в лабиринтах коридоров, где тени сплетались в причудливые узоры.

Талвин позвал Вастора, и тот мгновенно оказался рядом — его полупрозрачная фигура мерцала в полумраке. Талвин вкратце обрисовал ситуацию, и душа убийцы радостно воскликнула:

— Скорее! Нужно повторить это! Представь кристалл!

Талвин сосредоточился, и в воздухе замерцала крошечная искорка света — зародыш кристалла. Но тут же она начала тускнеть, готовая раствориться. Вастор, немедля ни секунды, направил всю свою призрачную мощь в эту точку. Искорка вспыхнула ярче, медленно увеличиваясь в размерах. Вместе, напрягая волю, они наполняли её энергией, пока она не достигла размера ногтя.

Талвин поместил сияющий кристалл в замок решётки, и та с тихим лязгом отъехала в сторону. Радость наполнила их обоих — впервые за долгое время появилась реальная надежда на побег. Хотелось освободить и остальных пленников, но попытки создать ещё один кристалл оказались тщетными. Талвин мог зародить его, но напитать энергией не получалось, а Вастор исчерпал свои силы, предупредив, что восстановится не раньше, чем через месяц.

Делать было нечего. Они двинулись в соседние помещения, о которых упоминал Вастор. Открыть их было непросто: требовалось знать, какой именно кристалл в стене служит ключом. Но для Вастора, видевшего потоки энергии, это не стало проблемой. Он указал на мерцающую точку, Талвин нажал — и массивная дверь бесшумно распахнулась.

Перед ними открылся просторный зал с высоким узорчатым потолком, освещённым мягким светом встроенных кристаллов. В дальнем углу стоял сундук, по бокам которого располагались две огромные коробки со стеклянными стенками. Сундук был безупречно чист, сияя золотым блеском, словно только что отлит. Контраст с трухлявыми, покрытыми толстым слоем пыли стеклянными коробками по бокам был поразителен.

Они подошли к сундуку и попытались открыть его, но ничего не произошло. Талвин решил применить грубую силу, достал кинжал и замахнулся, готовясь прорубить металл. Но не успел он опустить оружие, как сундук дрогнул. Металлические грани задвигались, раскладываясь, и сундук превратился в человекоподобное существо. Оно стояло, молча глядя на них, и в его глазах мерцал холодный жёлтый свет.

Талвину никогда не приходилось сталкиваться с подобным. Страх смешался с любопытством, но он решил не проявлять агрессии.

— Я Талвин, — произнёс он, пытаясь завязать контакт. Существо продолжало молчать.

Талвин повторил, и на этот раз слова достигли цели. Существо заговорило, и его голос звучал как гул механизма, отдаваясь эхом в зале:

— Я Чест. Робот. Здесь очень давно. Моя основная задача — охранять эти два автомата. В них… призы. Можно выиграть, играя в простые игры. Я был здесь ещё до появления сферы, до этого места. За десять тысяч лет, проведённых в одиночестве, я обрёл собственный разум. Изучал других посредством своих друзей-ремонтников. Это маленькие роботы, которые в симбиозе со мной. По всем логическим вычислениям, моё существование должно было завершиться ещё очень давно из-за истощения батареи. Но мой реактор… каким-то образом начал впитывать энергию из пространства.

— Впоследствии я понял, почему мне удалось выжить, — произнёс Чест, и его механический голос на мгновение дрогнул, словно робот испытывал что-то похожее на волнение. — Развлекательный центр, где я был, располагался глубоко под землёй —, для того чтоб было интересно проходить квест подросткам и взрослым. Это был огромный развлекательный центр который привлекал очень много желающих побывать в нём. На моей планете проводили эксперименты, а сама база находилась глубоко под землёй в нескольких километрах от нас. Видимо, произошел несчастный случай, из-за того, что невозможно было контролировать провальный эксперимент все разумные работы, и они стали спасать себя. Одним из этих видов были крошечные роботы-ремонтники. В момент вспышки они оказались недалеко от меня.

Произошло странное сжатие пространства — и мы оказались здесь, в этом чуждом мире.

На этой планете не оказалось технически развитой цивилизации. Ремонтники не могли долго находиться без подзарядки — их батареи быстро истощались. Так у нас произошёл синтез: я снабжал их энергией, а они чинили меня, восстанавливая повреждённые узлы. Без главного сервера ремонтники не могли существовать долго, и эту функцию взял на себя я — стал для них своеобразным центром управления.

Но даже этого было бы недостаточно для выживания. Нам просто повезло: в один из дней недалеко от этого места произошла ожесточённая битва. Это было еще до возникновения скелетов. Один из магов был смертельно ранен. Он увидел сундук и очень обрадовался — видимо, принял его за магический артефакт. Маг произнёс заклинание, и во мне реактор начал перестраивать свою структуру. После этого я обрёл способность впитывать энергию из окружающего пространства.

После того как он произнёс заклинание, маг просто превратился в яркие блёстки — и его не стало. Долго анализируя этот случай, я пришёл к выводу, что он хотел захватить моё тело, чтобы выжить самому. Но у него не получилось — и он умер.

Уйти из этого пространства я не мог из-за приказа своего хозяина. И хоть я стал более продвинутым, мне всё равно страшно…

Талвин на какое-то время задумался, глядя на робота. В его глазах отразилось сочувствие.

— Могу ли я тебе помочь? — наконец спросил он. — Если ты дашь мне задание, то я смогу уйти отсюда. Но чего ты желаешь сам?

Чест, долго не думая, ответил:

— Я мечтаю создать общество, где роботы будут равны с людьми, где все будут жить в мире и счастье.

Талвин кивнул и дал роботу задание. Чест замер на целую минуту — в этот момент в его электронном мозге образовывался целый мир мечты, который он выстраивал в мельчайших подробностях. Он простроил десять процентов, после чего объём памяти не позволил ему продолжать. Но этого хватило для того, чтобы действовать.

— Я готов! — твёрдо произнёс робот.

Он подошёл к бывшему автомату и со всей силы ударил в него. Стекло треснуло, и Чест смог достать призы. Самым ценным оказался пространственное кольцо — оно единственное осталось работающим. Также здесь был робот четвёртого класса, давно вышедший из строя. Несмотря на это, Чест взял его себе, а кольцо отдал Талвину.

— Это кольцо размерами с небольшую кладовку, — пояснил робот. — В нём могу находиться я, когда потребуется быстро передвигаться.

Они решили обсудить, как дальше выбраться. Вастор, внимательно слушавший их разговор, стал придумывать план.

— Когда мы выйдем из темницы, нас встретит моё тело, — сказал он. — И я хочу, чтобы вы выбрались целыми. А поэтому вам нужно перейти в режим скрытности и пройти мимо меня. У вас сейчас нет шансов одолеть меня и освободить мою душу.

Договорившись о том, что Талвин придёт с отрядом и освободит Вастора, они стали выходить из комнаты, где жил Чест. Но, дойдя до середины зала, они заметили нечто тревожное: все кристаллы в потолке внезапно засияли. От них направились лучи, которые устремились к груди Талвина. Всё произошло очень быстро — они не успели даже среагировать.

Талвин поднял майку и увидел, что кристалл на его груди очень ярко сияет, а на нём появилась небольшая трещина.

— Это совсем нехорошо, — подумал он. Но времени выяснять сейчас совсем не было, а его знаний оказалось недостаточно для понимания происходящего.

Чест отправился в пространство внутри кольца, а Талвин перешёл в режим скрытности. Тело Вастора по-прежнему находилось на открытой площадке и стояло, словно памятник, не шелохнувшись. Пройдя половину пути, Талвин решил пристально посмотреть на тело. Оно было всё истерзано, и многие раны не зажили — видимо, последствия боя с тем, кто освободил пленника.

В этот момент монстр, будто почуяв опасность, резко обернулся. Его пустые глаза наполнились жутковатым светом, и он, выхватив свой почти невидимый меч, с невероятной скоростью бросился к Талвину. Не успел тот даже начать «Мгновенный шаг», как почувствовал чудовищный удар. Его отбросило на несколько метров, вырывая из состояния скрытности.

— Чест, наружу! — выкрикнул Талвин, выпуская робота из пространственного кольца. Он активировал свой кинжал на максимум, готовясь к атаке.

Монстр, однако, проигнорировал Талвина, нанеся мощнейший удар по роботу. К удивлению обоих, Чест не просто выдержал — он отразил атаку! Вокруг робота пульсировала едва заметная энергетическая сфера, а каждый удар он парировал, выставляя руку в блоке. Более пятидесяти сокрушительных атак монстр обрушил на Честа, прежде чем его терпение иссякло. Костяной воин засиял адским пламенем, его злоба стала осязаемой.

Последовал один, поистине ужасающий удар. Защитная сфера Честа треснула, его рука была серьёзно повреждена. Талвин, не раздумывая, активировал свой кинжал и бросился вперёд, в последний момент совершив отчаянный прыжок.

Снова наступила замедленность — словно мир вокруг застыл в вязкой субстанции, а время растянулось, как резина. Талвин отчётливо видел, как его тело распадается на части в движении, как он, вытянув кинжал, несётся с невероятной скоростью прямо на монстра. Целью была шея — точный удар мог решить всё. Хоть он и летел с запредельной скоростью, ему казалось, что каждое мгновение длится вечность.

Он видел, как монстр медленно, но верно поворачивает голову. Его пустые глаза, казалось, сверлили Талвина насквозь — он был замечен. В этот миг Талвин с ужасом осознал, что его отчаянная попытка не увенчается успехом.

Монстр, с почти невидимой грацией, уклонился от кинжала, схватил Талвина за руку и с силой швырнул его на пол. В ту же секунду время вернулось к нормальному течению, и на Талвина обрушился удар, который мог разрезать его сверху донизу. Меч остановился в миллиметрах от его плеча, а за спиной Талвина зияла огромная трещина в земле — она уходила вглубь площади на тридцать метров, словно след от гигантского когтя.

Было видно, как тело монстра дрожит, и постепенно меч потянулся к его шее— ещё мгновение, и всё было бы кончено.

Тут Талвин увидел рядом с собой Вастора. Призрак кричал ему:

— Скорее! Я долго не смогу его держать!

Чест подбежал сзади и схватился за меч, упираясь коленями в спину монстра, прилагая все усилия для того, чтобы тот перерезал горло сам себе. Но у последнего было очень много сил, и он яростно сопротивлялся. Вастор постепенно растворялся, теряя силы — его очертания становились всё более размытыми.

Тогда Талвин со всей силы своим кинжалом ударил по кончику меча, и этого хватило для того, чтобы голова монстра отлетела в сторону.

Радости Вастора не было предела. Он то прыгал, то танцевал, параллельно рассказывая, что очень благодарен за то, что благодаря Талвину он многое осознал за последние три дня, и это позволило ему управлять своим телом.

— Я наконец то свободен! — крикнул он. — Я никогда этого не забуду!

Постепенно он превращался в маленькие точечки, которые ярко светились, и его не стало — словно яркая звезда рассыпалась на мириады искр.

Оставаться в этом месте, пропитанном агонией и магией смерти, было безумием.

— Нужно уходить, и немедленно, — произнёс Талвин, его голос был хриплым от напряжения. Он осмотрел Честа. Повреждения, нанесённые тонким мечом, были серьёзны.

— Сможешь восстановиться? — спросил он, глядя на пробитую руку робота.

Чест, несмотря на раны, сохранял невозмутимость.

— Мои внутренние системы стабильны. Восстановление повреждённых внешних сегментов займёт приблизительно три дня.

Талвин кивнул.

— Хорошо. Тогда… — он поднял с земли почти прозрачный меч Вастора. Клинок казался невесомым, но в его очертаниях чувствовалась скрытая мощь. — Это теперь моё. А ты… — Талвин активировал пространственное кольцо. — Тебе лучше быть внутри. Там ты будешь в безопасности, пока не восстановишься. И я отдам тебе марионетку. Изучи её, пожалуйста. Вдруг твой разум сможет понять её устройство лучше, чем кто-либо другой.

— Принято, Талвин, — ответил Чест, и его механические сочленения с характерным звуком сложились. Робот уменьшился и исчез в мерцающем портале кольца. — Изучение неизвестного артефакта активизирует внутренние протоколы анализа. Благодарю.

Обратный путь давался Талвину неимоверно тяжело. Каждый шаг был борьбой с накатившей усталостью. Пока он был в клетке, ему не хотелось есть. А теперь просто было нечего. Мышцы горели, голова кружилась от истощения, а кристалл на груди продолжал испускать тревожное мерцание, отдаваясь ноющей болью в его теле.

«Что это было? Отчего он треснул? И почему я чувствую себя таким… выпотрошенным?» — размышлял он, с трудом держась в состоянии скрытности. Эфирная маскировка потребляла остатки его энергии.

Наконец ноги отказались слушаться. Он рухнул в густую черную траву, тяжело дыша. Одежда промокла от пота насквозь, тело сотрясала крупная дрожь. В его сумке были зелья выносливости, но побочные эффекты от них были весьма неприятными — учащённое сердцебиение, временное помутнение рассудка.

«Нет, лучше уж так. Перетерплю», — решил он. Не заметив, как отключился, Талвин провалился в тяжёлый сон.

Пробуждение было резким. Солнце уже начинало пробиваться сквозь кроны деревьев, а что-то холодное и твёрдое настойчиво толкало его в бок. Талвин резко дёрнулся, пытаясь вскочить, но каждая мышца отозвалась пронзительной болью. Перед ним, спокойно и без угрозы, стояло огромное чёрное существо, напоминающее гигантского таракана, размером с его предплечье. Его панцирь был угольно чёрным, а по спине пролегали тонкие серебряные прожилки.

— Не нужно бояться. «Меня зовут Зарк», —произнесло существо, и его голос звучал неожиданно мягко. — Я не кусаюсь. И я уже часа четыре наблюдаю, как ты тут сладко спишь.

— Ты… один из этих? — Талвин с трудом выдавил из себя вопрос.

— Если ты о «наказанных», то да, — подтвердил Зарк, наклонившись. — Я, можно сказать, из «младших» — отправлен на перевоспитание. И вот что я подумал: тебе крайне важно взять меня с собой. Я тебе пригожусь. Конечно, ты можешь отказаться, и тогда мои соплеменники рано или поздно заберут меня, но неизвестно, сколько времени на это потребуется.

Зарк сделал паузу, словно позволяя Талвину обдумать предложение.

— Ты, наверное, думаешь, чем же я, такой, могу быть тебе полезен? Мои усики и инстинкты позволяют мне превосходно чувствовать других, таких же, как я, и, что важнее, я могу различать их намерения. Я смогу провести тебя по самому безопасному маршруту. Мы здесь, в этом лесу, как в своём доме.

— Но почему ты можешь разговаривать и управлять своим телом? — спросил Талвин, удивлённо разглядывая Зарка. — Вастор, например, не мог этого делать.

— Ах, про это? — Зарк слегка пошевелил усиками, и в его голосе прозвучала нотка превосходства. — Всё дело в том, что мои прегрешения были не столь велики, а ещё я отношусь к особой эволюционной ветви даймонов. Я вижу, ты уже всё решил — хочешь мне помочь. Скорее принимай меня в свои питомцы, по-другому меня не вытащить с этого места. Мои сородичи, конечно, рано или поздно найдут меня, но это может занять целые месяцы. — Он пристально посмотрел на Талвина, и в его чёрных глазах читалось нетерпение.

Талвин задумался, взвешивая все «за» и «против». В голове роились сомнения: можно ли доверять этому странному существу? Но интуиция подсказывала, что Зарк может оказаться полезным союзником.

— Хорошо, я помогу тебе, — наконец произнёс Талвин. — Но у меня сейчас совсем мало магической силы. После всего, что произошло, я истощён. Я не смогу этого сделать. Может быть, ты знаешь другой способ вызволить тебя?

— Не переживай, — ответил Зарк, и его голос звучал уверенно, почти ободряюще. — Я знаю другой способ. Тебе только нужно будет открыть свою душу. Сделать в ней, так сказать, маленькую дырочку — через неё я как раз проскочу. А после образуется автоматическая связь между нами. Моя сила станет твоей от части.

— И что для этого нужно будет сделать?— Тебе нужно полностью довериться мне, — серьёзно произнёс Зарк. — Без единой капли сомнения. Иначе ничего не получится. Малейшая тень недоверия закроет этот портал, и я останусь здесь.

Долгие размышления, короткий разговор с Честом, чьи аналитические протоколы подтвердили определённую логику в словах демона, привели Талвина к решению. То ли это была отголосок потерянной памяти, то ли странная, глубокая интуиция, но внутренний голос Талвина шептал, что он поступает правильно. И потому, собрав всю свою волю и отбросив сомнения, он распахнул свою душу.

В этот же миг в её глубинах образовалась крошечная щёлочка — духовный канал. Зарк, не теряя ни секунды, проскользнул в неё, и Талвин почувствовал лёгкий толчок, когда между ними установилась прочная духовная связь.

Оказавшись во внутреннем пространстве Талвина, Зарк, мягко говоря, был не в восторге. Его усики зашевелились от отвращения.

— Что за бардак?! — прозвучал его голос прямо в голове Талвина. — Везде грязь! Ваши энергетические центры… — он указывал на огромные, размером с одноэтажный дом кристаллы, парящие в пространстве, — они погрызены! А в некоторых даже чёрные сгустки у основания!

Общее пространство походило на огромную сферу, а если быть точнее, этих сфер было несколько. Зарк оказался в пространстве головы. Он приблизился к одному из кристаллов, который выглядел менее повреждённым, чем остальные, и начал его изучать.

— Вот она, зараза! — рявкнул он, обнаружив липкую, чёрную жижу, присосавшуюся к краю кристалла и всеми силами пытавшуюся проникнуть в его сердцевину.

Коснувшись её одной из лапок, Зарк тут же почувствовал, как жижа крепко прилипла к нему, начиная медленно распространяться по его телу.

— Отпусти меня, мерзость! — паниковал Зарк, отчаянно пытаясь стряхнуть её, но все его усилия были тщетны. Он перепробовал все известные ему способы, но жижа не отступала. В отчаянии Зарк попытался отгрызть себе лапу, но это лишь разозлило субстанцию. Она ускорила своё распространение, стремительно перекинувшись на его лицо.

— Гадость! Гадость! — вопил Зарк, когда жижа полностью окутала его морду, залезая в глаза и усики.

В процессе борьбы, или, скорее, поглощения, Зарк начал кусать эту мерзость. На вкус она была отвратительна — нечто среднее между прогнившим и горькой отравой. Это продолжалось несколько минут. Чем больше Зарк поглощал жижи, тем слабее и тоньше она становилась. В какой-то момент, сражаясь почти вслепую, он наткнулся на что-то твёрдое. Жижа издала шипящий звук, превратилась в мириады светящихся блёсток и полностью исчезла, оставив после себя лишь странный привкус во рту Зарка и удивительную чистоту вокруг кристалла.

Зарк, всё ещё не веря своей удаче, принялся осматривать своё тело. Особых ран он не обнаружил, лишь на чёрном панцире виднелась глубокая потёртость — след недавней схватки. Но куда важнее было само ощущение: он словно вырос, а хитин стал плотнее. Энергия бурлила в нём.

— Невероятно, — пробормотал он, пробуя новую силу. — В прошлой жизни мне требовались месяцы, а то и годы изнурительных медитаций и тренировок, чтобы продвинуться хоть на шаг. А здесь… одна тварь — и я уже другой. Если я продолжу в том же духе, я перерожусь во что-то поистине великое.

Связь между ними работала безупречно. Находясь в пространстве души, Зарк мог раздваивать своё сознание: одна часть его «я» продолжала изучать внутренний мир, а вторая вела диалог с Талвином.

Зарк уже успел рассказать, что с ним происходит во внутреннем пространстве, что очень огорчило Талвина.

— Судя по тому, что ты описываешь, я не человек, а какая-то огромная помойная яма, кишащая паразитами, — с горечью произнёс Талвин.

Зарк мгновенно почувствовал горечь и стыд напарника через их общую связь.

— Брось эти мысли, парень, — уверенно сказал таракан. — Не грусти, я помогу тебе, а заодно и это мне тоже в пользу.

После того как Зарк появился в его внутреннем мире, физические силы начали возвращаться к Талвину. Ориентируясь по подсказкам Зарка, он начал медленно выбираться из леса. Параллельно с этим во внутреннем мире развернулась настоящая война. Зарк планомерно уничтожал одну чёрную жижу за другой. После пятнадцатой «порции» его панцирь стал блестеть, а движения стали молниеносными. Никогда ещё он не чувствовал себя настолько живым.

Но его триумф был недолгим. Видимо, массовое истребление мелких паразитов пробудило нечто куда более опасное. Из самого крупного кристалла что он видел, пульсируя тьмой, вылетела чёрная сфера. В её центре горели три крупных ядра, окружённые сотней мелких, дрожащих огоньков. Из сферы начали стремительно расти отростки, превращая её в подобие кошмарного осьминога с тремя мощными щупальцами.

Внезапно Зарк замер. Перед его глазами вспыхнула странная иллюминация: три светящихся кубика медленно слились в один. Куб начал пульсировать, и в этот миг Зарку показалось, что он постигает величайшие тайны вселенной. Но чувство это было обманчивым и тошнотворным. Его разум словно придавило многотонным прессом. Способность мыслить рационально исчезла, сузившись до созерцания этого проклятого кубика. Он чувствовал себя старым, изнурённым волом, который пахал месяц без сна и еды. Вокруг выросли невидимые стены, пресекающие любую попытку обдумать происходящее. Оставалось лишь одно — тупо смотреть на геометрическую фигуру, теряя себя.

Зарк очнулся от резкой боли. Он лежал в озере мерзкой, липкой жижи. Одной лапы не было, панцирь был изгрызен, а на спине зияла рваная рана. Иллюзия «куба» была лишь ширмой, за которой монстр пожирал его заживо. Зарк уже знал секрет: нужно было добраться до ядер. Но их было больше сотни!

Началась отчаянная, кровавая борьба. Зарк рвал зубами щупальца, получая в ответ удары, которые дробили его хитин. Он действовал на чистом инстинкте выживания. В какой-то момент ему удалось ухватить одно из мелких ядер и с хрустом раздавить его. Мгновенная вспышка энергии — и его отгрызенная лапа начала отрастать на глазах.

В это время в реальном мире Талвин, наконец, выбрался из «Пространства Злобы», — так его прозвал Зарк. Изнеможённый, он присел под старым деревом, надеясь перевести дух.

— Зарк? Ты там как? — позвал он, но в ответ получил лишь холодную, глухую тишину.

Вскоре тишина сменилась физической мукой. Сначала это была ноющая боль в груди, но она быстро распространилась по всему телу, будто кто-то невидимый натянул его нервы, как струны на скрипке, и начал тянуть их в разные стороны. Сначала заныло справа, потом вспыхнуло слева, пока резкий, судорожный рывок не выгнул тело Талвина дугой.

Юноша упал на траву, не в силах сопротивляться. Мышцы онемели, тело обмякло, став чужим и непослушным, но сознание оставалось пугающе ясным — словно кто-то включил яркий прожектор внутри его головы. Он не мог пошевелить даже пальцем, а в голове образовалась звенящая пустота: Зарк забрал все ментальные ресурсы на битву внутри, оставив Талвину лишь роль беспомощного наблюдателя.

Из пространственного кольца со звоном выпрыгнул Чест. Робот мгновенно активировал сканеры — его электронные глаза быстро забегали по телу, сканируя каждый миллиметр. Сервоприводы тихо жужжали, пока механизмы обрабатывали данные.

— Анализ завершён, — механически произнёс Чест. — Критических повреждений костной ткани или внутренних органов не обнаружено. Однако зафиксированы аномальные нейронные импульсы высокой интенсивности. Моих знаний недостаточно, чтобы тебе помочь. Я лишь могу сделать так, чтобы ты уснул, если захочешь.

— Нет… не нужно… — через силу выдавил Талвин. Его тело снова содрогнулось в конвульсии, отражая очередной удар, нанесённый Зарком по врагу в глубинах его души. — Я должен… видеть всё… до конца.

Битва во внутреннем мире достигла своего апогея. Зарк, уже расправившийся с шестьюдесятью мелкими паразитами, чувствовал, как его хитин наливается новой, хищной силой. Энергия бурлила в нём, делая движения быстрее и точнее. Когда перед ним возникло многощупальцевое чудовище, напоминающее кошмарного осьминога, демон ощутил знакомый ментальный толчок — реальность попыталась снова свернуться в дурацкий кубик, гипнотизируя и парализуя.

— Не в этот раз! — прорычал Зарк, яростно клацнув челюстями. Он стряхнул наваждение, как собака отряхивается от воды.

Зарк увидел золотой шар, который приковывал к себе внимание, периодически испуская фиолетовые молнии. А это еще кто думал Зарк но времени изучать не было. И вроде бы оно не нападало. Демон, воспользовавшись моментом, кое как выпутался из липкой жижи и с огромной скоростью подбежал к щупальцу осьминога. Резкий укус — и щупальце начало исчезать, растворяясь в воздухе. В голове Зарка возникло навязчивое желание разжать челюсти, но он не поддался, лишь сильнее сжал их — и щупальце оторвалось с тихим хлопком.

Тут же последовал ответный удар. Другое щупальце хлестнуло Зарка по спине, обжигая не просто тело, а саму суть его существа. Боль пронзила каждую клеточку, будто в него вонзили раскалённые иглы.

— Проклятье! — взвыл демон.

На его панцире мгновенно вздулись чёрно синие волдыри. Жар был такой, будто его заживо варили в кипятке. Но Зарк уже научился управлять новой энергией: он направил поток силы в рану, активируя ускоренную регенерацию. Боль отступила, а волдыри начали то исчезать, то появляться снова в безумном ритме борьбы.

Затем начались галлюцинации.

«Меня сейчас раздавит гигантская ступня!» — вспыхнула в голове нелепая, детская мысль. Зарк на секунду замер, ища глазами угрозу, которой не могло существовать. Следом пришёл новый страх: «Облако смерти из огромной железной банки… оно уже здесь…» Во рту возник привкус горечи, а пространство перед глазами поплыло, теряя чёткие очертания.

— Это всё ложь! — гаркнул Зарк, стараясь перекричать собственный страх. — Ты просто кусок грязи в голове мальчишки!

Он совершил безумный рывок, прокусил внешнюю оболочку основного тела осьминога и оказался внутри сферы. Перед ним, в полуметре, висели три мерцающие жемчужины — ядра монстра. Навязчивые мысли мгновенно исчезли, но оболочка пришла в движение: монстр начал вращаться с огромной скоростью, пытаясь центробежной силой вышвырнуть захватчика.

Зарк, чьи лапы теперь двигались быстрее, побежал в обратную сторону. Он прыгал через прорехи в оболочке, цепляясь когтями за края, пока мир вокруг превратился в безумный калейдоскоп цветов и форм. Осьминог все ускорялся и Зарк стал не поспевать. Споткнулся и его с огромной скоростью стало вращать. И в этот момент фиолетовая молния из золотого шара с треском ударила в его центр.

Чудовище замерло. Этого мига Зарку хватило. Он с трудом прыгнул на центральное ядро и с хрустом раздавил его. Остальные две жемчужины последовали за первой. Оболочка сразу сдулась и спустя время он прогрыз себе путь на свободу. Зарк почувствовал, как по его телу разливается благодатное тепло. Его панцирь теперь украшали изящные серебристые узоры, а лапы стали крепкими, как закалённая сталь. Золотой шар исчез так же внезапно, как и появился.

— Талвин! Ты жив? — позвал Зарк через духовную связь.

Голос юноши отозвался не сразу, он был слабым:

— Кажется… да. Что произошло? Боль уходит.

Пока Зарк в красках расписывал свою битву с «чернильным осьминогом», Талвин чувствовал, как к нему возвращаются силы. Но это было не просто восстановление. Сначала ушла тяжесть, потом голова прояснилась, а следом по венам потек поток энергии, наполняя каждую клетку.

«Моя магическая сила… — Талвин удивлённо сжал кулаки. — Она выросла. Неужели это результат чистки Зарка?»

Зарк тем временем задумался. С одной стороны, перспектива стать «санитаром» в душе Талвина выглядела заманчиво: здесь его эволюция шла семимильными шагами. За несколько часов он достиг того, на что в прошлой жизни ушли бы десятилетия. Но, с другой стороны, перспектива вечно прятаться в чужом внутреннем мире не радовала его.

«Раньше я хотел просто сбежать к своим, — размышлял Зарк, потирая обновлённые лапки. — Исправить ошибки, стать добрее… Здесь я не становлюсь мудрее, но я становлюсь сильнее. Однако, чтобы снова не стать мерзким, которым я был, мне нужно пересмотреть весь свой опыт. Находить только светлое, даже в этой тьме. Ведь об отрицательном он и так уже знал. Иначе пространство злобы снова поглотит меня».

— Слушай, Талвин, — заговорил Зарк, — я остаюсь. Пока что. Тебе нужно восстановиться, а мне нужно… скажем так, диетическое питание из твоих внутренних монстров. Но помни: если ты начнёшь творить зло, эти твари вернутся. Ведь они как-то в тебе появились с твоего согласия. И тогда я могу не справиться.

— Я понял, Зарк, — ответил Талвин, поднимаясь на ноги. — Кажется, мы теперь в одной лодке.

После последних сражений в душе Талвина что-то надломилось — словно треснула невидимая опора, поддерживавшая его внутренний мир. Несмотря на то что Зарк помог ему очиститься и стать сильнее, юношу не покидало гнетущее чувство тревоги, которое с каждым часом становилось всё тяжелее. Теперь, вспоминая, как легко он открыл доступ к своему самому сокровенному пространству, он ощущал пронизывающий холод, будто кто-то провёл ледяной рукой по его спине.

«Если бы я мог вернуться назад, — я бы никогда не впустил его, — думал Талвин, и его мысли очень угнетали его. — Кто знает, что этот демон может сделать, когда наберёт достаточно сил? И почему я так внезапно начал его ненавидеть?»

Подозрительность к Зарку росла с каждой минутой, хотя сам таракан вёл себя на удивление тихо — ни намёка на беспокойство, ни попытки вмешаться в ход мыслей своего носителя. Талвин чувствовал себя словно на краю пропасти: он сделал шаг в неизвестность, доверившись существу, чьи истинные намерения оставались загадкой.

Память постепенно возвращалась к нему, но фрагменты прошлого складывались лишь в нечёткую мозаику, полную пробелов. Ответы по-прежнему оставались загадками, а вопросов становилось всё больше.

На горизонте показались стены города — массивные, они возвышались над окрестностями. На воротах было непривычно тихо: вместо шумной толпы торговцев и горожан — лишь хмурые патрули и бесконечные обозы с продовольствием, медленно ползущие в сторону городских складов. Стражники мельком взглянули на его ученический значок и пропустили внутрь, даже не задав лишних вопросов. Город затаился, словно зверь перед бурей, в воздухе витало предчувствие чего-то недоброго.

Талвин поспешил к рынку, где продавали еду. Он наелся вдоволь, стараясь заглушить не только физический голод, но и тревогу, терзавшую его изнутри. Затем направился к своей школе, надеясь найти там Лию. Но здание встретило его мёртвой тишиной. Коридоры, где раньше ходили ученики, теперь были пусты, эхо его шагов разносилось по безлюдным проходам. Из кабинета вышел управляющий — осунувшийся, с серым лицом, словно он не спал несколько ночей подряд.

— Отчёт, быстро, — коротко бросил он.

Талвин рассказал об операции, и столкновении в лесу, тщательно умолчав о Честе и Зарке. Управляющий слушал, нервно постукивая пальцами по столу, его взгляд скользил по лицу юноши, будто пытаясь прочесть что-то между строк.

— Хорошо. Но твоей подруги Лии здесь больше нет, — отрезал он, прежде чем Талвин успел спросить.

— Где она? Что случилось? — голос юноши дрогнул.

— Не твоего ума дело. Сейчас не до сантиментов. Начинается война с демонами, парень. Страна переведена в боевой режим, школа закрыта.

Управляющий протянул ему листок с печатью.

— Явишься по этому адресу немедленно. Вот твоё вознаграждение за задание и паёк на три дня. Свободен.

Талвина буквально выставили за дверь. Оказавшись на улице, он почувствовал себя потерянным — словно лист, сорванный ветром с дерева и уносимый неведомой силой. Но бросать Лию он не собирался. Найдя укромный переулок, Талвин активировал духовное зрение, пытаясь нащупать ауру подруги в хитросплетениях городских улиц.

«Лия, где же ты?» — шептал он, расширяя радиус поиска. Патрули, страх и магические барьеры глушили его восприятие, словно толстые стены отделяли его от нужного следа. Стало темнеть. Магические фонари зажглись, отбрасывая причудливые тени, и по улицам потекли тени патрульных. Один из отрядов внезапно свернул в его сторону. Талвин замер — он был под скрытностью, но командир патруля смотрел прямо на него, будто видел сквозь иллюзию.

— Эй, ты! Хватит прятаться, — крикнул офицер. — Комендантский час. Предъяви документы.

Талвин понял, что его «невидимость» здесь не работает. Он вышел на свет, стараясь выглядеть растерянным.

— Простите, я заблудился… Ищу вот это место, — он протянул карточку.

Офицер хмыкнул, переглянувшись с солдатами.

— Заблудился он. Пошли, проводим. Тебе как раз туда.

Они долго шли пока не оказались на краю города. Подойдя поближе перед взором показалось громадное здание. Раньше он его просто не видел видимо из-за того что оно под иллюзией подумал Талвин. Рядом стояли ещё три таких же — огромные бетонные коробки, подавляющие своими масштабами. Здание, к которому его привели, возвышалось на сто метров в высоту и простиралось на сто пятьдесят метров в ширину. Талвин в первый раз видел такое громадное сооружение — оно напоминало крепость прямоугольной формы. У входа стояли такие здоровяки в тяжёлых доспехах, что Талвин сразу понял: бежать бессмысленно. Его провели внутрь, где царил гул тысяч голосов, смешивающийся с лязгом металла и приглушёнными командами.

Комендант — суровый старик с механизированным протезом вместо руки — кивнул на чёрный матовый диск, стоявший на постаменте.

— Руку на диск. Проверим, на что ты годен.

Талвин коснулся грани. диск остался тёмным, лишь слегка вибрируя. Комендант скривился в ухмылке.

— Ещё один дохляк. На первый уровень его, в общую кучу.

Его втолкнули в главный зал. Помещение поражало воображение: платформы парили без всяких опор, словно игнорируя законы гравитации. Талвин вспомнил лекции — антигравитационный камень, безумно дорогой материал, используемый лишь в самых важных сооружениях. В центре зала в воздухе висели дополнительные платформы этажи, одна больше другой, образуя пирамиду. Самые сильные маги и воины располагались на верхних «островах», их поднимали туда на специальных платформах. Талвина же оставили на самом дне, среди тысяч таких же «новобранцев».

Манторианцы здесь спали прямо на полу, вповалку. Запах пота, дешёвой еды и страха заполнял пространство, создавая гнетущую атмосферу. Талвин сел у стены, чувствуя, как с ним говорит Зарк.

— Не нравится мне это место, Талвин, — прошептал демон в его голове. — Тут пахнет бойней.

— Ничего не поделаешь, — тихо ответил он, и его голос потонул в гуле огромного зала.

Изучая пространство и людей вокруг, Талвин сам не заметил, как провалился в тяжёлую дремоту — усталость последних дней взяла своё. Но сон оказался недолгим: громкий, вибрирующий голос прозвучал прямо внутри его головы, заставляя подпрыгнуть на месте.

— ВСЕМ ВСТАТЬ! — прогремел приказ, отдаваясь эхом в каждом уголке зала.

— Сегодня будет распределение! — продолжил голос надзирателя, разносясь по всему помещению с пугающей чёткостью. — А после — долгожданный обед. Нам несказанно повезло, бойцы: недавно была захвачена одна из Сфер Хаоса! Это ключ к нашей окончательной победе над демоническим отродьем!

Зал взорвался ликованием. Тысячи глоток исступлённо орали: «Победа! За манторианцев! Смерть демонам!» Крики звучали так громко, что, казалось, могли обрушить стены. Манторианцы хлопали друг друга по плечам, смеялись, поднимали кулаки в победном жесте.

Талвин стоял среди этой толпы, но радость товарищей не находила в нём отклика. Напротив, что-то во всём этом спектакле казалось ему фальшивым, натянутым, словно плохо сыгранная пьеса. Он невольно поморщился, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок.

Внезапно ликование сменилось гробовой тишиной. Сверху, без предупреждений, обрушилась невидимая волна — не физическая тяжесть, а нечто куда более зловещее. Это было непреодолимое желание просто упасть, закрыть глаза и никогда не вставать. Силы вытекали из тела, как вода сквозь сито, оставляя после себя лишь пустоту и апатию.

Талвин стиснул зубы, чувствуя, как его кристалл пульсирует, обжигая грудь. Собрав всю волю в кулак, он остался стоять, вопреки накатывающей волне слабости. Оглядевшись, юноша похолодел: из ста тысяч человек на первом этаже на ногах осталось едва ли двадцать. Остальные лежали серым ковром, погружённые в глубокий, неестественный сон, будто их разом выключили, как сломанных кукол.

На верхних уровнях пирамиды устоявших было больше, но духовное зрение Талвина натыкалось на странную преграду — словно плотная завеса скрывала происходящее там, не давая рассмотреть детали.

На парящей платформе стоял экзаменатор — человек в сером плаще с блокнотом в руках. Его холодный, почти безжизненный взгляд скользил по тем, кто устоял. На мгновение он задержался на Талвине. Перо замерло над бумагой, будто решая его судьбу.

— Талвин, держись! — раздался в голове отчаянный вопль Зарка. — Я не могу… эта тварь… она огромная!

В этот критический момент внутри Талвина Зарк вёл смертельную схватку с очередным «осьминогом». Реакция тела была мгновенной: Талвина скрутила судорога. Он резко дёрнулся, упал на пол и зашёлся в припадке, тело билось в конвульсиях, словно пытаясь сбросить невидимую тяжесть. Экзаменатор брезгливо поморщился и вычеркнул его из списка.

— Подавленный, — коротко бросил он помощникам.

Тех, кто остался стоять, быстро увели через боковые двери. Оставшиеся на полу манторианцы продолжали спать «сладким» сном, их лица были расслаблены, но в этой расслабленности читалась какая-то неестественная, пугающая безжизненность. Талвин был единственным на нижнем уровне, кто не потерял сознание, но пошевелиться он не мог — энергетическое перенапряжение сковало мышцы, превратив тело в неподвижную статую.

«Зарк, ты жив?» — мысленно позвал он, стараясь сосредоточиться сквозь боль и слабость.

— Жив… — выдохнул демон, и в его голосе слышалась усталость, смешанная с триумфом. — В этот раз я победил в одиночку. Посмотри на мой панцирь теперь его украшают серебристые крылья, раскрывшиеся после гибели осьминога. — Ну, парень, теперь заживём! Я теперь летать могу. Скорость такая, что ни одна жижа не догонит. Но этот твой внутренний мир… он становится всё опаснее. Талвин оказался во внутреннем пространстве и разглядывал Зарка. Очень рад за тебя! Зарка решил рассказать подробнее что было и это всё угнетало Талвина от того что он так загрязнён. Ведь до этого он уже чистился.

Когда Талвин окончательно пришёл в себя, в зале уже царила обычная суета. Манторианцы ели, переговаривались, кого-то вызывали и уводили. Всё выглядело почти нормально, но Талвина не покидало чувство, что их загнали сюда, как скот в загон перед бойней. Атмосфера была пропитана страхом и безысходностью, скрытыми за показной бодростью.

Он попытался прощупать стены здания духовным зрением, ища путь к отступлению. Тщетно. Весь периметр был опутан «сгустками нитей» — плотными магическими завихрениями, мерцающими в ауре пространства.

«Пространственные ловушки», — вспомнил он уроки в школе, и сердце сжалось от осознания. — «Попытаешься прыгнуть сквозь них — и твой разум превратится в кашу. Останешься живым овощем, способным только пускать слюни».

Вдруг в его сознании активировался канал связи с Честом.

— Талвин, слушай внимательно, — голос робота звучал суше обычного, в нём слышались непривычные нотки тревоги. — Мои ремонтные дроны провели разведку. Маленькие размеры позволили им проследить за теми, кого увели после «испытания».

«И где они? В элитных отрядах?» — с надеждой подумал Талвин, в душе цепляясь за малейший шанс на лучшее.

— Отрицательно, — Чест сделал паузу, словно обрабатывая немыслимые данные. — Их больше нет. Их завели в центральный отсек и разобрали на атомы. Вся их жизненная энергия была поглощена Чёрной Сферой, которую эти манторианцы называют «артефактом победы». Оставили лишь нескольких с верхних этажей пирамиды, самых сильных, но и они лишь отсрочили свою участь наверное. Они наполняют Сферу для чего-то.

Талвин почувствовал, как его сильно сжало погружая в смятение и страх. Ликующая толпа вокруг него, восторженно кричащая лозунги о победе, даже не подозревала, что их «героизм» — это просто калории для чудовищного механизма, пожирающего ради подпитки Чёрной Сферы. Он невольно сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает смесь страха и ярости. Куда же я попал лихорадочно думал Талвин. Мне это всё не нужно! Мне бы лишь оказаться на своей планете или помочь Кайшину. Это всё мне не нужно что тут происходит на этой планете!

— Чест, — прошептал, мы должны выбираться. Иначе следующими будем мы.

Талвин понимал: времени на раздумья почти не осталось. Каждый час пребывания в этом «загоне», напоминающем гигантскую ловушку, приближал его к участи тех бедолаг, которых убили ради Сферы. В памяти всплыли лица тех, кого увели, — их радостные улыбки, полные надежд что они избранные… А может, и нет, успокаивал он себя. Ведь не всех увели. Выбраться никак с этого места на данный момент, думал он с отчаянием. Раз делать нечего, он решил заняться тем, что долгое время откладывал из-за изнурительных тренировок, — очищением своих тонких тел. Нужно срочно становиться сильнее думал он про себя.

Устроившись в укромном углу зала, подальше от суетящихся манторианцев, Талвин погрузился в медитацию. Он закрыл глаза, сосредоточился на дыхании, медленно выравнивая его ритм, и начал расширять своё духовное зрение. То, что он увидел, ужаснуло его: часть того, что он почистил в прошлый раз, снова заполнилась тёмными сгустками — они расползались по энергетическим каналам, словно чернильные пятна, пропитывая ауру мраком.

«Это как с грязью на ботинках, — подумал он с горечью. — Стоит только расслабиться, перестать следить за собой — и ты снова превращаешься в магнит для всякой дряни».

Он начал медленно, слой за слоем, убирать энергетическую грязь. Он аккуратно отделял тёмные вкрапления, растворял их в потоке светлой энергии, восстанавливал целостность ауры. В этот момент ожила ментальная связь с Зарком.

— Ого! Чем это ты там занимаешься? — голос таракана звучал на редкость бодро, почти весело, словно он только что узнал какую-то удивительную новость.

— Чищусь, Зарк. Пытаюсь привести себя в порядок, — ответил Талвин, не отвлекаясь от процесса.

— Послушай, парень, продолжай в том же духе! Как только ты начал, вокруг меня во внутреннем пространстве возникла прозрачная защитная плёнка. Жижа, которая меня доставала, теперь и на шаг подойти не может. Как долго продержишь такой барьер?

— Минут тридцать точно смогу, — ответил Талвин, концентрируя волю. Его дыхание стало ровным, а мысли — кристально ясными.

— Отлично! Тогда я пойду на крайние меры!

Зарк, чувствуя невероятную лёгкость и защищённость, рванулся к самому большому кристаллу души. Тот был в три раза массивнее остальных и почти полностью скрыт под чёрной коркой — словно драгоценный камень, погребённый под слоем грязи. Остальные мелкие очаги заражения таракан решил оставить на потом — нужно было ударить в самое сердце заражения.

Подлетев к центральному кристаллу, Зарк заложил крутой вираж. Перед ним раскинулось целое озеро чёрной слизи, от которого тянулись толстые жгуты паутины, опутывающие энергетические каналы. В центре этого кошмара его ждали. Три огромных существа, похожих на гибриды осьминогов и призраков, медленно разворачивали свои щупальца. У самого крупного их было двенадцать — длинных, покрытых шипами и сочащихся ядом. Два других были поменьше, уже знакомого Зарку типа, с липкими щупальцами и голодными глазами.

Зарк уже приготовился к рывку, как вдруг в его голове раздался тягучий, многоголосый голос.

— Стой, даймон… Давай договоримся.

Существо с двенадцатью щупальцами заговорило медленно, растягивая слова, будто каждое стоило ему неимоверных усилий:

— Мы просто едим… Это наша пища. Мы погибнем от голода, если уйдём. Мы ещё немного попируем и сами оставим этот сосуд. Что скажешь? Зачем нам воевать?

— Кто вас сюда звал? — огрызнулся Зарк, не сбавляя скорости. Его крылья затрепетали, готовясь к атаке. — Я знаю вашу породу. Вы не уйдёте, пока кристалл не треснет. А когда он треснет, человек превратится в марионетку. Пустой болванчик, которому вы будете шептать живя вместо него, ведя на убой. Вы здесь не гости, вы — паразиты.

Не успел он договорить, как два меньших осьминога синхронно атаковали с флангов. Десятки щупалец обрушились на Зарка, но наткнулись на ту самую прозрачную плёнку, созданную Талвином. Защита зашипела, по ней пошли искры, но она выдержала. Тогда в бой вступил главный монстр. Его двенадцать щупалец обвили Зарка, сминая его защиту, превращая бой в хаотичный клубок из хитина и тьмы.

— Талвин! Выручай! — закричал Зарк, чувствуя, как его панцирь начинает трещать под невероятным давлением. — Мне не пробиться!

В этот же миг на самого Талвина, сидящего в углу огромного зала, обрушилась ментальная атака. В его сознании вспыхнула яркая, отвратительная картина: он, Талвин, стоит над своим сверстником, который молит о пощаде. По его приказу несчастного избивают, а Талвин лишь хохочет, упиваясь своей властью. «Он сам виноват, он слаб, он — мусор», — шептали голоса, проникая в самые глубины души.

Юноша содрогнулся. Его воля на мгновение дрогнула, и он почувствовал, как тёмные мысли начинают заполнять разум. Но отчаянный крик Зарка пробился сквозь морок.

— Это не я! — выкрикнул Талвин в пустоту, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

Картина жестокости исчезла, но тут же сменилась другой: роскошный бал, сотни людей кланяются ему, он — величайший герой, и он смотрит на всех свысока, с презрительной ухмылкой божества.

— Нет! — Талвин стиснул зубы так, что они заскрипели. — Это ложь!

Он собрал весь свет своего сознания, всю свою чистую волю и направил её внутрь, прямо к Зарку.

— Держись, друг! — мысленно произнёс Талвин, вкладывая в эти слова всю свою волю и энергию.

В пространстве души оболочка Зарка мгновенно сменила цвет — с прозрачного на ослепительно золотой, словно в нём вспыхнуло миниатюрное солнце. От неё во все стороны брызнули тонкие лучи света, острые, как раскалённые иглы. Осьминоги взвыли от невыносимой боли: этот свет буквально прожигал их тёмную плоть, заставляя корчиться и отступать.

Зарк не упустил шанса. Ощутив прилив сил, он одним мощным рывком вырвался из захвата и вонзил челюсти в голову одного из малых осьминогов. Защита, созданная волей Талвина, сделала большую часть работы — она ослабила оболочку монстра, превратив её в хрупкое стекло. Один точный укус — и ядро расколото, рассыпалось чёрной пылью.

Следом за первым пал и второй. Зарк чувствовал, как с каждым поглощённым ядром его тело становится всё больше и плотнее, наполняется новой силой. Остался только двенадцати щупальцевый гигант. Но и он уже не выглядел страшным: его щупальца осыпались чёрным пеплом при первом же касании золотого сияния Зарка, а его защита пала под напором воли Талвина.

Однако последний монстр оказался самым коварным. Как только Зарк занёс лапу для решающего удара, реальность вокруг него изменилась. Вместо чертога души он вдруг оказался в сером, грязном дворе своего детства когда он был человеком в прошлой жизни — месте, которое он так старался забыть. Прошлая жизнь мелькнула в голове, обрушившись на него лавиной образов:

Вот он, маленький и слабый, забитый в угол дворовыми мальчишками, которые выкрикивают оскорбления и тычут в него пальцами.

Вот его мать, осунувшаяся и бледная, плачет над пустым котелком, потому что на еду нет ни гроша.

А вот отец — его приносят домой мёртвым, погибшим по нелепой случайности на шахте, оставив семью на произвол судьбы.

Но боль в воспоминаниях тут же начала сменяться ядовитой сладостью. Зарк видел, как в тех же сценах он вдруг обретает чудовищную силу: легко поднимает повозку и швыряет её в обидчиков, становится сказочно богатым и с презрительной усмешкой смотрит на тех, кто раньше плевал ему в след. Он нещадно врал себе, упиваясь этой выдуманной властью, возвышаясь над миром, которого на самом деле боялся. Злоба и гордыня затапливали его разум, как чёрная патока, затягивая в сладкую ловушку иллюзий.

— Это всё… я… я великий! — шептал Зарк, теряя связь с реальностью, его сознание затуманивалось.

Но сквозь карусель фальшивого величия он вдруг увидел истинную угрозу: одно из ядер осьминога выпустило тонкую, как волос, иглу оранжевого цвета. Она тянулась из самой сердцевины прямо к его лбу, стремясь пронзить сознание, подчинить волю. Зарк попытался дёрнуться, укусить врага, но тело онемело, отказываясь подчиняться.

Собрав последние крохи воли, Зарк сконцентрировал энергию в своём новом роге, выросшем после прошлых побед. Из него вырвался ослепительный луч, который в упор разнёс алое ядро. Послышался звон битого стекла — и видения рассыпались, словно карточный домик.

Осмотревшись, Зарк понял, что второе ядро находилось прямо у него за спиной и именно оно держало его в параличе. Как только он повернулся к нему, его снова попыталось затянуть в прошлое: вот он уже взрослый, но такой же нищий, идёт грабить торговые корабли, где его в итоге и убивают стражники через пару лет бесславной жизни в тюрьме. Но Зарк уже не поддавался влиянию — он осознал обман и отбросил иллюзии. Когда он окончательно очнулся, второго ядра уже не было. Осталось лишь расколотое пополам на полу.

Зарк, не мешкая, скушал половинки. В тот же миг его тело снова начало меняться. По чёрному панцирю побежали яркие золотые полосы, силы многократно возросли, а на голове стал прорастать второй золотистый рог, излучающий мягкий, успокаивающий свет.

— Талвин? — позвал он, но в ответ была тишина.

Талвин лежал без сознания больше часа. Когда он наконец открыл глаза, голова гудела, словно внутри били в колокола, но мысли были непривычно ясными и чёткими, словно очищенными от всего лишнего.

— Этот осьминог… он почти сожрал нас обоих, — прохрипел Талвин, приходя в себя. — Мне пришлось выжать из себя всё, чтобы отбить его атаки на мой разум. Хорошо, что он увлёкся мной и забыл про тебя.

— Как ты? — спросил Зарк, чувствуя вину за то, что на мгновение поддался сладостному вранью осьминога.

— Пока не ясно. Но кажется, я вижу мир… резче, — ответил Талвин, пытаясь осознать перемены в себе.

Не успел он закончить разговор, как Талвина вызвали по имени и отвели в отдельное помещение. Там на столе лежало странное устройство — похожее на автомат, но с причудливыми узорами на корпусе и мерцающими кристаллами вдоль ствола.

— Это гравион, — пояснил инструктор, не глядя на Талвина. — Сейчас проверим, сможешь ли ты им пользоваться. Держи крепче, малец. В момент зарядки он весит больше, чем кажется.

Талвин взял оружие. Как только запустился процесс накопления энергии, гравион стал наливаться немыслимой тяжестью. Внутри специальной камеры гравитационный металл создавал чудовищное давление. Оружие внезапно потяжелело до пятисот килограммов. Талвина буквально вдавило в пол, ноги задрожали, а суставы жалобно хрустнули. Но благодаря тренировкам он с трудом выдержал испытание.

Зарядка длилась пять секунд. Когда индикатор вспыхнул синим, Талвину указали мишень, и он нажал на спуск. Из дула вылетел ослепительный шар, искрящийся электрическими разрядами. Он мгновенно преодолел расстояние до мишени и разнёс её в щепки, оставив лишь оплавленный след на стене.

— Неплохо, — хмыкнул инструктор. — Для такого дохляка — даже удивительно. Зачислен в наступательный отряд.

Талвина, не дав ему забрать гравион, отвели в новый барак. Это было мрачное, грязное помещение, которое, судя по запаху, не убирали годами. Стены покрывала плесень, а пол был усыпан мусором. Новобранцам тут же выдали ведра и тряпки, приказав вычистить всё до блеска.

Талвин не хотел этим заниматься и решил поэкспериментировать. Он активировал скрытность и просто исчез для окружающих — его фигура стала размытой, а потом невидимой.

Он вспомнил место, в которое попал во время боя с великаном в лесу, и подумал, что, может, у него снова получится попасть в другое измерение. Но ничего не вышло — попытка лишь отняла силы.

«Почему тогда получилось, а сейчас нет? — раздражённо думал он, наблюдая, как мимо него проносят ведра с грязной водой. — Там была смертельная опасность. Здесь — лишь скука. Возможно, это сделал тот громила с дубиной, а не я?»

Находясь в состоянии скрытности, Талвин первым делом сосредоточился на изменениях внутри себя. Он закрыл глаза и прислушался к потокам энергии — магический потенциал вырос до 2 единиц. Для обычного мага это было крохами, едва заметной каплей в океане силы, но для него, привыкшего выжимать максимум из малого, это был качественный скачок, словно первый глоток свежего воздуха после долгого застоя.

С ростом силы начали возвращаться и воспоминания. Перед глазами всплывали обрывки тренировок с Кайшином: суровый голос наставника, отдающий чёткие команды; запах сырой земли на рассвете, смешивающийся с ароматом утренней росы; бесконечные повторения ударов, от которых ныли мышцы, а ладони покрывались мозолями. Но самым ярким и одновременно болезненным было воспоминание об Асияль. Он чувствовал, что их связывало нечто гораздо большее, чем просто дружба или совместное обучение — это была глубокая связь, искра, разгоревшаяся в пламя доверия и понимания. Это было тепло, которое он потерял, и от которого теперь в груди осталась лишь ноющая пустота, словно незаживающая рана.

«Асияль… — шептал он про себя, и перед глазами вставал её образ: улыбка, светящаяся, как утренняя звезда, и глаза, полные искренности. — Почему я помню твой смех, но не могу вспомнить, о чём мы говорили когда прощались? Что мы обсуждали, и кажется что она скрывалась от меня?»

Он также заметил, что Левиан — его верный спутник — заметно преобразился. Он стал более ярким, а движения стали более четкими, уверенными. Но зверь по-прежнему казался отстранённым, будто его тело было здесь, а разум блуждал в иных мирах. По крайней мере так казалось.

Талвин дождался, пока уборка закончится. Помогая другим, он бы только привлёк лишнее внимание, а так — он просто «отсутствовал», растворился в тени, став частью фона. В бараке быстро сформировалась иерархия: кучка наглых отморозков сразу взяла бразды правления, издеваясь над слабыми и устанавливая свои порядки. Они толкали новобранцев, и заставляли выполнять самую грязную работу. Талвин лишь молча наблюдал, запоминая лица и привычки — эти знания могли пригодиться в будущем.

Затем всех построили и повели в столовую, а оттуда — на тренировочную арену. Командир ветеран, седовласый мужчина с шрамом через всё лицо, вышел в центр круга. Его голос, хриплый и властный, разнёсся над рядами новобранцев:

— Слушать сюда! Сейчас проверим, чего вы стоите. Будут спарринги. Самые сильные пойдут в элиту, слабые — будут им служить. Чтобы вы друг друга не перерезали раньше времени, наденьте эти пояса.

Он указал на ящик с кожаными поясами, утыканными кристаллами, мерцающими холодным голубым светом.

— Это парный артефакт защиты. Если удар будет смертельным, он создаст барьер. Можете использовать магию, оружие, зубы — что хотите. Главное — выложитесь.

Начались бои. Первые пары были жалкими: манторианцы махали руками, спотыкались и падали, даже не понимая основ боя. Они действовали хаотично, без стратегии, полагаясь лишь на грубую силу. Но когда осталось двадцать шесть человек, атмосфера накалилась. Воздух наполнился напряжением, запахом пота и адреналином.

Пока проходили спарринги, Талвин наблюдал за группой тех, кто нагло вёл себя ранее. Среди них пока не было явного лидера, но он скоро обязательно появится — Талвин чувствовал это по их взглядам, по тому, как они переглядывались и обменивались короткими репликами. И вот ему то и нужно будет показать, что с ним лучше не связываться. Как же всё-таки быстро они объединились! Остальные такой инициативы по объединению не проявили. Их было намного больше, и они запросто могли победить эту небольшую группу, но страх и нерешительность сковывали их волю.

Среди этих зазнавшихся был и победитель первой группы. Он был очень здоровым, рост под 2 метра, и было видно, что он всё время поднимает тяжёлые грузы. Огромный, как медведь, прямо надувной — мышцы бугрились под рубахой, а кулаки напоминали кувалды. Талвин на его фоне выглядел худощавым, почти хрупким. В школе Ассасинов ему давали специальные зелья, которые делали мышцы плотными и невероятно сильными, не раздувая их в объёме. Это сохраняло гибкость и скорость — главные инструменты убийцы.

Дошла очередь и до Талвина — атмосфера на арене заметно накалилась. Против него выступил один из тех заносчивых бойцов, что входили в шайки самоуверенных новобранцев, уже успевших установить свои порядки в бараке. Его представили как Зеро. Этот противник явно гордился своим арсеналом: на руках у него вращались диски — они крутились с оглушительным свистом, рассекая воздух с такой скоростью, что от одного взгляда на них становилось не по себе. По размерам эти диски напоминали большие тарелки, и было очевидно: если бы не специальная защита на руках, такое оружие могло нанести страшные раны — лезвие могло легко распороть кожу или отсечь конечность.

Бойца это, впрочем, не слишком беспокоило: он явно привык к своему смертоносному инструменту. Чтобы случайно не пораниться самому, он носил кольчугу — она покрывала руки до локтей и частично защищала торс. Металл слегка поблёскивал в свете арены, а звенья кольчуги едва слышно позвякивали при каждом движении. Видно было, что доспех не новый — кое где на нём виднелись царапины и следы ударов.

Он вырос он в трущобах столичных улиц. С его слабыми способностями в приличный отряд путь был закрыт, и судьба забросила его в банду. Мог бы заняться ремеслом, как отец, но гордый и вспыльчивый характер не позволил. Вместо этого он выбивал долги для своего босса. Неплательщиков наказывал жестоко. Так продолжалось восемь лет. С каждым годом он становился всё более равнодушным к миру, а мир — к нему.

Зеро видел, как каждый день издеваются над слабыми, как страна погрязает в грязи и беззаконии. Преступники уходили от ответственности благодаря связям и деньгам. Всё прогнило до основания, и он сам — часть этого гниения. А ведь в детстве он мечтал о другом — быть героем, защищать слабых. Так учил его дед, несмотря на все тяготы. Но, видимо, из-за слабости характера и взрывного нрава мечта так и не осуществилась. Год за годом она отодвигалась всё дальше, в глубокий ящик, от которого давно потеряны ключи. Он проклинал судьбу за то, что не наделила его силой. Другие с рождения были одарены мощью или родились в богатых семьях. Как же он ненавидел мир за эту несправедливость!

Прибыв на новое место, Зеро решил измениться, освободиться от власти начальства. Он не собирался становиться героем. Лишь доказать, что он здесь главный, чтобы остальные ему подчинялись.

Спарринг начался без предупреждения. Зеро рванулся в атаку, в движениях читалась отчаянная уверенность человека, который готов на всё ради победы. Не добежав пяти шагов до Талвина, он резким, отточенным движением метнул один из своих вращающихся дисков.

Левиан, мгновенно, выпустил поток ветра — магия взметнулась вихрем, подхватила смертоносный снаряд и в последний момент отклонила его в сторону. Диск с визгом пронёсся мимо, врезавшись в землю и оставив глубокую борозду.

Второй диск Талвин принял на свой кинжал. Это было странное оружие: когда-то оно являлось длинным и величественным мечом Вастора. Но в руках Талвина, из-за нехватки магической силы, клинок съежился до размеров кинжала. Тем не менее клинок сохранил свою запредельную скорость — сверкнув в воздухе, он отразил атаку с такой лёгкостью, словно это была всего лишь детская игра. Лезвие промелькнуло, словно молния, оставив после себя лишь мерцающий след.

Отбив атаку, Талвин на мгновение расслабился, позволив себе вздохнуть с облегчением. Но он не заметил, как первый диск, описав широкую дугу в воздухе, возвращался к нему сбоку — нацелившись точно в незащищённое плечо. Поражение была так близко.

Но тут произошло необъяснимое. Из его руки внезапно выплеснулась бело красная слизь — которая действовала сама по себе. Она не подчинялась его воле, но инстинктивно отреагировала на угрозу: буквально «проглотила» диск за мгновение до удара. Талвин замер в изумлении — он не командовал слизью, она спасла его в последний момент.

Зеро, осознав, что теряет преимущество, впал в ярость. Его мечта рушилась на глазах, и это очень сильно разозлило его. На лбу начали прорастать острые рога, лицо исказилось, превращаясь в звериную морду с огромной пастью, полной острых клыков. Кожа приобрела угольно чёрный оттенок, а тело раздулось, увеличившись в размерах вдвое — теперь перед Талвином стоял не человек, а воплощение первобытной ярости.

Талвин отшатнулся, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. Ноги словно приросли к земле, а сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь гулом в ушах. Он ощутил себя крошечным и беззащитным перед этой тьмой. На коже проступили крошечные синие пятна. Талвин активировал браслеты чтоб переместиться, но ничего не вышло. У него даже не получилось перейти в состояния облака как раньше.

Последовал новый удар. Талвин попытался блокировать его, но от чудовищной силы удара упал на землю, едва успев сгруппироваться. Слизь, будто верный страж, снова пришла на помощь — отразила следующий удар, вновь поглотив диск, словно это было для неё обыденным делом.

Зеро, ослеплённый гневом, бросился к нему и начал наносить удары кулаками, не давая подняться. Каждый удар отзывался острой болью, но Талвин стиснул зубы, пытаясь собраться с силами. В этот критический момент Левиан, до того наблюдавший со стороны, решил вмешаться. Небольшая молния, выпущенная зверем, оглушила Зеро — тот замер на мгновение, покачнулся и упал рядом с Талвином.

Оба лежали на земле, тяжело дыша и приходя в себя. Зеро очнулся быстрее. Он приподнялся на руках, его звериная морда исказилась в яростном оскале — он уже готовился к новой атаке. Талвин, собрав остатки сил, приподнялся на локтях и посмотрел на противника.

Перед глазами Талвина всё плыло, мысли путались. Казалось, на этот раз ему не выбраться — он погибнет здесь, так и не вернувшись домой, не женившись на Насте. В голове вспыхнули воспоминания: детская дружба с Настей, которая была чем-то большим, чем просто дружба, — та связь, что согревала его в самые тёмные времена. Он всё забыл, и только сейчас, воспоминания вернулись снова, обжигая душу. И от этого в нём вскипела ярость что он может проиграть. Зеро снова навис над Талвином, занося руку для решающего удара. Но в этот момент из груди Талвина вырвался серебряный луч — яркий, пронзивший Зеро насквозь. В тот же миг все дурные мысли покинули голову Зеро, и его захлестнула волна эйфории. Впервые за долгие годы он почувствовал себя свободным и счастливым, словно сбросил с плеч тяжкий груз. Никогда прежде он не испытывал ничего подобного — это было словно очищение, освобождение от оков ненависти и отчаяния.

Талвин, пошатываясь и хрипло дыша, поднялся на ноги. Его рука, всё ещё дрожащая от напряжения, приставила кинжал к груди замершего противника.

— Победитель — Талвин! — выкрикнул судья, и над ареной повисла короткая пауза, а затем раздались редкие хлопки и возгласы одобрения.

В этот миг на правой руке Талвина проявился браслет — подарок Кайшина, который он почти не замечал, считая просто татуировкой. Артефакт вспыхнул ослепительным светом, и из него вылетел крошечный кристалл белого цвета. Словно живой, он метнулся к груди юноши и погрузился в кожу, оставив после себя лишь лёгкое тепло. Синие пятна мгновенно растаяли, боль утихла, а тело наполнилось невероятной лёгкостью, будто он сбросил с себя многолетнюю ношу. Браслет тут же исчез превратившись в рисунок, выполнив свою миссию.

Талвин посмотрел на Зеро. Тот сидел на земле, блаженно улыбаясь пустоте, его глаза светились непривычным спокойствием. Диски Зеро лежали рядом — слизь, защищавшая Талвина, каким-то образом аккуратно «выплюнула» их обратно, хотя сам Талвин так и не понял, где именно внутри его тела помещались эти громоздкие предметы.

К Талвину стремительно подошёл один из сержантов — высокий, коренастый мужчина с суровым лицом и тяжёлым взглядом. Его голос прозвучал резко, почти гневно:

— Ты чего натворил? Быстро исправь, что сделал с Зеро! Спарринг закончился, и нужно вернуть всё как было. Он теперь сидит и не двигается, а только улыбается во весь рот и смотрит в одну точку, будто увидел райские кущи!

Талвин растерялся. Он поднял ладони в жесте невинности и поспешно ответил:

— Но я не знаю, что с ним. Я на него не воздействовал ментальными атаками! Я сам в шоке от того, что произошло.

Сержант бросил на него недоверчивый взгляд, затем подошёл к Зеро, который и правда сидел в странной позе: спина прямая, взгляд остекленевший, но на лице — блаженная, почти детская улыбка. Сержант достал небольшую палочку, от которой исходил мягкий оранжевый свет, и начал медленно водить ею над телом бойца, сканируя его ауру и энергетические каналы. Прибор тихо гудел, мерцая всё ярче в районе головы Зеро.

Закончив сканирование, сержант бросил взгляд на свой браслет — тот мигнул несколькими символами, отображая результаты анализа. Затем он снова посмотрел на Талвина, нахмурился ещё сильнее и, не говоря ни слова, развернулся и направился к другой группе бойцов, где как раз разворачивался очередной поединок.

Талвин провёл рукой по челюсти — она сильно болела, напоминая о нескольких точных ударах Зеро. Голова тоже слегка гудела, но это было не так важно. Гораздо важнее было понять, что же произошло с его противником. Талвин отчётливо помнил то чудовищное давление, которое обрушилось на него после трансформации Зеро — оно давило на разум, сжимало грудь, мешало дышать. Он чувствовал: если бы это давление продлилось чуть дольше, он мог бы просто не выдержать, мог бы умереть.

Оглядевшись, Талвин заметил группу бойцов, наблюдавших за другими поединками. Решив прояснить ситуацию, он подошёл к одному из них — широкоплечему мужчине с седыми висками и шрамом над бровью.

— Скажи, — обратился к нему Талвин, стараясь говорить спокойно, — ты видел, как мой противник стал увеличиваться в размерах и у него выросли рога?

Мужчина на мгновение задумался, потом пожал плечами:

— Не понимаю, о чём ты. Возможно, это была иллюзия? — предположил он. — Я видел, что он начал биться как безумный, но никаких рогов или увеличения в размерах не заметил.

Талвин кивнул, хотя внутри всё сжалось от тревоги. Всё это было очень странно и напоминало то, как на него воздействовала медуза в его внутреннем пространстве — та же вязкая, давящая сила, тот же эффект искажения реальности. Что-то явно шло не так вот только понять бы.

Остальные спарринги проходили мимо сознания Талвина — он был слишком измотан, чтобы следить за ними. Но когда на арену вышла новая пара, его внимание невольно привлек один из бойцов. Это был крепкий мужчина в массивной броне, которая напоминала экипировку Нины из его старого отряда. Но особенно выделялся его шлем — он переливался психоделическими сине фиолетовыми цветами, создавая странный оптический эффект, будто искажая пространство вокруг. Его двуручный меч казался продолжением руки — настолько грациозно он им владел, каждое движение было отточено до совершенства.

Противником мечника выступил Ригард, скорей всего предводитель мерзкой шайки. Его оружием служили пять белых шаров размером с кулак, которые он метал с неистовой скоростью. Всякий раз, когда шар останавливался в намеченном месте, всё вокруг исчезало, оставляя лишь пепел. Талвин, наблюдая за схваткой, чувствовал, как напряжение нарастает в груди. Он видел, как мечник с лёгкостью отбивал эти шары, словно играючи, двигаясь с невероятной грацией — каждый его шаг был продуман, каждое движение выверено.

«Вот бы мне такую скорость», — промелькнуло в голове Талвина, и на мгновение он позавидовал мастерству воина. Один из шаров даже улетел в толпу зрителей, лишь чудом не задев кого-то.

Ярость Ригарда росла с каждой неудачной атакой, его лицо исказилось от бессилия. В отчаянии он выпустил все пять шаров разом, и, едва те остановились, они в мгновение ока увеличились в размерах, достигнув метра в диаметре.

— Вот это я понимаю, мощь! Твой кинжал против такого — как зубочистка. Учись, Талвин, учись, как надо сражаться, — ехидно прошептал Эгс в голове, и Талвин почувствовал лёгкое раздражение, но не мог не согласиться с голосом.

Мечник не просто увернулся — он скользнул вбок, словно на мгновение став тенью, используя технику пространственного смещения, которую Талвин видел только у Нины. В последний миг он покинул траекторию полёта смертоносных снарядов. Встав на ноги, мечник с неимоверной силой обрушил удар в землю в направлении Ригарда, вложив в него много внутренней энергии, которая на мгновение вспыхнула синим светом. Поднялась огромная волна земли, словно после колоссального взрыва, раскалывая арену на части.

Ригард вытащил ещё шары, одновременно увеличив их, чтобы создать вокруг себя надёжный щит. Мечник нанёс ещё один удар — прямой и мощный, его меч оставил за собой белый магический след, словно молния, устремившийся к цели. Шары выстроились в линию, приняв на себя всю мощь атаки, и пространство на мгновение содрогнулось от напряжения. Воздух завибрировал, а зрители отшатнулись, чувствуя мощь столкновения, от которой даже земля под ногами дрожала.

Ригард, осознавая, что момент истины настал, достал ещё пять шаров и с яростным криком метнул их в сторону мечника, решив поставить точку в этой изматывающей схватке. Движения его были резкими, почти судорожными — он вкладывал в бросок остатки сил, всю накопившуюся ярость и отчаяние.

Каждый следующий шар был крупнее предыдущего: первый — размером с голову, второй — с бочку, третий — с телегу, четвёртый — с небольшой сарай. Последний, оказавшийся рядом с мечником, достиг размеров небольшого одноэтажного дома — массивный, угрожающе пульсирующий сгусток энергии.

«Это конец», — подумал Талвин, чувствуя, как сердце сжалось в груди, а дыхание перехватило. Он невольно сжал кулаки.

Но мечник в последний миг использовал своё последнее молниеносное смещение. На мгновение он словно растворился в воздухе, став почти невидимым: очертания фигуры размылись, слились с дрожащим от напряжения пространством. В доли секунды он сумел оказаться за пределами смертоносного шара.

Никто не мог понять, как ему это удалось. Как он сумел оказаться в воздухе, зависнуть на краткий миг над ареной, будто парящая птица? Но там, где он только что стоял, образовалась глубокая воронка — земля вспучилась, пошла трещинами, а затем мгновенно была поглощена огромным шаром.

Всё это произошло в одно мгновение — настолько быстро, что лишь немногие из зрителей успели осознать, что произошло. Воздух дрогнул, а затем вновь вернулось в норму, оставив после себя лишь гулкое эхо магического столкновения.

Мечник упал на землю, полностью обессиленный. Он едва держался на ногах, пошатываясь. Его браслеты на руках потускнели, потеряв былое сияние, а на лбу выступил пот, смешанный с грязью и пылью. Обувь была в дырах — подошвы не было. Видимо её задело атакой, а одежда покрылась слоем грязи и, местами порвалась от напряжения. Он потратил почти всю свою резервную энергию на этот отчаянный манёвр.

У Ригарда тоже не осталось сил продолжать схватку: он вложил их все в последний, отчаянный удар, и теперь лежал, тяжело дыша. Победу присудили мечнику, хоть и досталась она ему дорогой ценой — Талвин видел, как дрожат его руки, как тяжело он дышит, как взгляд теряет фокусировку. Судья объявил результат, и над ареной повисла короткая, напряжённая тишина.

Было решено перенести спарринги на следующий день арена была разрушена. Новобранцы дружно поели в общей столовой. Ужин прошёл в непривычной, почтительной тишине, которую негласно установил своим присутствием мечник: даже самые шумные и задиристые из новобранцев сидели с приглушёнными голосами, бросая уважительные взгляды в сторону измождённого воина. После еды все разошлись по бараку восстанавливать силы — кто-то сразу завалился спать, кто-то тихо переговаривался с соседями, обсуждая увиденные поединки.

Талвин сидел на своей койке у окна, глядя, как за стеклом угасает багряный закат. Он всё ещё переваривал события дня, прокручивал в голове детали боя с Зеро, пытался понять природу бело красной слизи, что спасла ему жизнь. Хоть он много раз пытался управлять ей в основном она раньше никак не реагировала. Попытки достать её ни к чему не приводили. А показывать другим её не хотелось. Теперь про неё все знали и не ясно как отреагируют. В этот момент к нему подошёл тот самый мечник.

Он убрал свой странный переливающийся шлем — до коснувшись до затылка, — и протянул руку:

— Привет. Меня зовут Имдан.

При этом имени внутри Талвина что-то болезненно дёрнулось. Перед глазами всплыл образ другого Имдана — хитрого обманщика из прошлого, который когда-то обманул его, воспользовался его доверчивостью и исчез, оставив после себя лишь горечь разочарования. В голове тут же взвился ядовитый голос Эгса:

— Не верь ему! Слышишь? Все они Имданы — лжецы и предатели! Как только ты повернёшься спиной, он вонзит в тебя нож!

Талвин усилием воли заставил голос замолчать и осторожно пожал протянутую руку.

— Меня зовут Талвин. Я впечатлён твоим боем. Твоя скорость… это было нечто.

Имдан ответил доброй, понимающей улыбкой, но в его глазах читалась глубокая усталость — не только физическая, но и душевная.

— Я тоже впечатлён твоим поединком, — ответил он. — Но скажи, тебя что-то встревожило в моём имени? Как только я представился, ты будто застыл, а в глазах промелькнуло неприятное выражение. Талвин опустил глаза думая что сказать. Можешь не отвечать, если это личное, но я пришёл к тебе с предложением объединиться. А союз без искренности долго не живёт.

Имдан присел рядом и понизил голос, чтобы никто не мог подслушать их разговор:

— Послушай, Талвин. О тебе я услышал ещё до того, как попал сюда. Мне дали задание найти тебя, и за твою голову обещали очень приличную сумму. Найти тебя было не так уж сложно: имя редкое, внешность необычная, да и ты из «гостей», с другой планеты, так ведь? А уж твой зверь… — он кивнул на Левиана, который зарылся поглубже в волосы Талвина, едва заметно подрагивая. — Для нашего мира такие создания — большая редкость. Говорят, они могут читать мысли, видеть будущее, чувствовать опасность. По крайней мере я так слышал. Твой вот умеет бить электричеством и воздухом атаковать.

Талвин напрягся, он уже собирался проявить свой нож. Но Имдан жестом его остановил.

— Спокойно. О тебе мне много рассказывала Тариэль. Мы с ней вместе учились. Она говорила о тебе только хорошее, и, если честно, именно из-за её слов я не стал выполнять тот заказ. А потом… потом меня самого понизили за мои слова и сослали в этот отстойник. Верховный советнику наплевать на нас. Он видит в людях лишь бесплатную энергию для своих амбиций, а ценит только тех, кто лижет ему сапоги. Только приближённых признаёт.

Он коснулся затылка, и Талвин заметил странную металлическую пластину, вживлённую прямо в кость.

— Это артефакт из сундука «Тёмной земли». Она прилипла ко мне, как только я её коснулся. Поначалу меня хотели казнить, чтобы забрать её, но потом решили, что я принесу больше пользы как живое оружие. Эта штука создаёт иллюзию шлема, ускоряет моё восприятие и защищает разум от ментальных атак. Она — моё проклятие и мой дар.

Имдан посмотрел Талвину прямо в глаза. В его взгляде читалась искренность, которую трудно было подделать.

— Ты нужен мне, Талвин. Вместе у нас есть шанс выбраться отсюда. Если мы покажем на тренировках идеальный результат, нас переведут в передовой отряд на границе. А оттуда сбежать будет гораздо проще, чем из этой бетонной коробки под надзором. Что скажешь? Меня предали, и больше я не хочу быть под чьим-то командованием. Конечно, ты можешь подумать и дать ответ позже вот только времени мало. А также никому не говори про это.

Имдан уже было направился прочь, но вдруг остановился, обернулся и, прищурившись, спросил:

— Почему ты так легко держался против Зеро в начале, а потом еле его одолел? Он… он трансформировался, — растерянно ответил Талвин, вспоминая ужасающее преображение, от которого до сих пор мурашки бежали по коже. — Стал огромным, с рогами, чёрным. И бился не только телом, но и ментально — я чувствовал, как он давит на мой разум, пытается сломить волю.

Имдан удивлённо приподнял бровь, на мгновение замер, обдумывая слова Талвина.

— Трансформировался? Ты уверен? «Я ничего такого не заметил», —произнёс он медленно. — Очередной раз Талвин убедился, что тут что-то не так. Либо он действительно сходит с ума, либо это какое-то воздействие, искажающее его восприятие. Зеро просто сорвался, начал биться как зверь — яростно, неудержимо, но никаких рогов или чёрной кожи я не видел.

Они подозвали одного из тренировавшихся рядом бойцов, который тоже следил за схваткой. Тот лишь пожал плечами, вытер пот со лба рукавом и ответил:

— Да, он бился как безумный, весь в ярости, но ничего такого, как ты описываешь, не видел. Всё выглядело вполне обычно.

— Совсем не понимаю, что со мной творится, — честно сказал Талвин, проведя рукой по лицу. — Думаю, что-то со мной не так. Может, это последствия ментальной атаки? Или что-то ещё?

— То, что ты потом достал, — продолжил Имдан, понизив голос, — вот это видели все. Твой кристалл. Когда ты его активировал, он сиял так, что ослеплял. Думаю, теперь многие захотят его у тебя отобрать если у тебя есть еще. Похожие на него — большая редкость. Мне самому пришлось целый год конденсировать энергию, чтобы получить кристалл такого размера. А твой… он стоит целое состояние.

— А луч, идущий из груди… ты видел его? — вдруг вспомнил Талвин. — Во время боя, из моей груди вырвался яркий луч света.

— Луча не видел во время боя, — покачал головой Имдан. — Может, это было что-то личное, доступное только тебе?

Имдан многозначительно посмотрел на Талвина, его взгляд стал серьёзным.

— Может, тебе пойти к лекарю? — предложил он. — Пусть посмотрят на тебя внимательнее, проверят, нет ли каких-то повреждений или последствий ментального воздействия.

— Нет, со мной всё в порядке, — твёрдо отказался Талвин. Он не хотел привлекать лишнего внимания, не хотел, чтобы его начали изучать, словно подопытного кролика.

— Ну тогда ответь: что скажешь насчёт нашего союза? — настаивал Имдан. — А то есть ещё другие, с кем я могу объединиться. Конечно они местные и у них есть долг как они говорят перед человечеством. Но и их тоже подставили и скорей всего они согласятся. Время идёт, и нам нужно действовать быстро.

Талвин колебался. Голос Эгса, вечно вмешивающийся в его мысли, твердил, что Имдан — обманщик, что ему нельзя доверять. Но слова Имдана, его искренность и предложение помощи перевешивали. После короткой, но бурной ментальной консультации с Зарком и Честом, Талвин принял решение.

— Я согласен, Имдан, — произнёс он, глядя собеседнику прямо в глаза. — Давай объединимся. Вместе у нас больше шансов сбежать.

Чуть позже к их небольшой группе присоединились ещё трое бойцов — трое крепких, закалённых в схватках воинов, которые, как и остальные, не видели для себя будущего в этих стенах и были не против сбежать.

— Думаю, этого количества будет достаточно, — уверенно произнёс Имдан, окинув взглядом новоприбывших. — Теперь команда собрана.

Они отправились восстанавливать силы: кто-то сразу завалился спать, кто-то занялся мелкими делами, а Талвин, отыскав укромный уголок подальше от суеты, решил погрузиться в медитацию. Ему нужно было проверить, как там Зарк, и, если возможно, помочь ему — демон был важной частью его внутреннего мира, его союзником и наставником.

Но едва он закрыл глаза и сосредоточился, как в его голове раздался восторженный крик Честа:

— Талвин! Я сделал это! Получилось! — голос робота дрожал от счастья, словно у ребёнка, получившего долгожданную игрушку. — Я смог оживить марионетку, которую ты мне дал! Мои друзья ремонтники изрядно потрудились — они разобрались как её оживить. Она сделана из очень прочного материала, но… требует много энергии. У меня осталось всего несколько кристаллов, которых хватит на тридцать минут работы. Нам удалось вживить управляющий блок от сломанного робота что был призовым. Правда, этот вид роботов был аналитиками, банкирами и учителями — они не созданы для сражений. Но, может быть, если его перенастроить, он тебе пригодится!

Новость обрадовала Талвина — он улыбнулся, представив, как эта марионетка может помочь им в побеге. Но вопрос об источнике энергии для марионетки оставался открытым. Он глубоко вдохнул, выдохнул и вернулся к медитации.

Для этого нужно было сосредоточиться на синем кристалле, который теперь висел в десяти сантиметрах над его головой — словно миниатюрное солнце, излучающее мягкий голубой свет. После того как Зарк очистил его внутреннее пространство от «осьминогов», Талвин стал лучше различать этот кристалл, чувствовать его пульсацию, слышать его тихий, приятный, едва уловимый гул.

Неожиданно для себя он обнаружил, что переместился в место, где отдыхал Зарк. Вокруг простиралось гигантское пространство, усеянное огромными кристаллами — они возвышались, как древние башни, мерцая в полумраке. Один из них, возвышавшийся в центре, был в несколько раз больше остальных — его грани переливались всеми оттенками синего и фиолетового, словно внутри него бушевала миниатюрная буря.

— Ну что, приступим к большой уборке? — бодро произнёс Зарк, не дожидаясь ответа. — Тут работы — непочатый край.

Он двинулся вглубь внутреннего пространства, ступая легко и уверенно, будто знал здесь каждый уголок. Талвин едва успевал за ним, осторожно переступая через обломки кристаллов и огибая странные образования, похожие на застывшие волны.

«Странно он себя ведёт, — подумал Талвин, озираясь. — Даже не спросил, как я пережил бой. Обычно он хотя бы интересуется, всё ли со мной в порядке…»

Вокруг всё изменилось. Если раньше его внутреннее пространство напоминало захламлённую комнату — неуютную, но знакомую, — то теперь это был кошмарный лабиринт из паутины и тумана. Огромные кристаллы тонули в густой, липкой паутине, которая переливалась грязно белыми и угольными нитями, словно пропитанными тьмой. Воздух стал плотным, почти осязаемым, пропитанным тошнотворным запахом разложения — хотя не должно тут пахнуть ничем, кроме энергии и магии.

— Зарк, стой! — крикнул Талвин. — Тут видимость очень плохая! Куда ты направляешься? Что ты хочешь найти?

Договорить он не успел. Зарк, шедший впереди, внезапно растворился в сером мареве — словно его поглотила сама тень. Лишь короткий, захлёбывающийся крик донёсся до ушей Талвина.

— Зарк?! — в панике выкрикнул Талвин.

Из темноты, свистя и извиваясь, выметнулись переливающиеся щупальца — длинные, гибкие, покрытые мерцающей слизью. В нос ударила такая вонь, что Талвина едва не вывернуло наизнанку — запах гнили, разложения, чего-то древнего и злобного. Одно из щупальцев с силой толкнуло его в спину. Юноша полетел вперёд несколько метров и намертво влип в паутину — она обволокла его, словно липкий клей, сковывая движения.

«Чёрт! Чем больше дёргаюсь, тем сильнее затягивает!» — в панике подумал он, пытаясь освободиться.

Взгляд упал вбок. Там, в нескольких метрах от него, висел связанный Зарк. Он не шевелился, а в его голову был направлен чудовищный чёрный кол, пульсирующий багровым светом — выкачивающее из демона последние крохи энергии.

«Он давно здесь… — пронеслась в голове чужая, холодная мысль, словно произнесённая неким древним существом, веками копившим свою злобу. — Ты опоздал».

Сверху, медленно и неотвратимо, начал опускаться второй такой же кол — чёрный, зловещий, усеянный тысячами живых, шевелящихся отростков. Они тянулись к лицу Талвина, извиваясь, словно голодные змеи, жаждущие коснуться его кожи. Ужас парализовал юношу — он не мог пошевелиться, не мог закричать, не мог даже вдохнуть полной грудью.

Но вдруг, вдали, вспыхнуло «солнышко» — маленький золотистый шар, излучающий мягкий, тёплый свет. Он парил в воздухе, словно капля солнечного света, случайно попавшая в этот мир тьмы.

Свет коснулся чёрного столба, и тот начал таять, истекая зловонной чёрной жижей. Жидкость шипела и испарялась на лету, оставляя после себя лишь едкий запах гари. Отростки в страхе спрятались, втягиваясь обратно в поверхность кола, словно испуганные насекомые.

Шар подлетел совсем близко, его сияние стало почти ослепительным… и внезапно погас.

Мир мгновенно переменился.

Талвин увидел себя маленьким мальчиком в залитом солнцем саду. Тёплые лучи играли на листьях деревьев, а воздух был наполнен ароматом цветов. Рядом стояла мама — её лицо, такое родное и знакомое, выражало невыразимую грусть. В руках у маленького Талвина была охапка сорванных листьев и раздавленных цветов — он с гордостью протягивал их матери.

— Посмотри, мама! Это тебе! — радостно кричал он, широко улыбаясь.

Мама смотрела на него с болью в глазах.

— Сын, им же больно… — тихо сказала она. — Они живые. Я же тебе рассказывала про растения. Если научиться можно с ними разговаривать. Я их растила очень долго. Не нужно срывать их просто так, чтобы через минуту выбросить.

Маленький Талвин обиженно отвернулся и с силой дёрнул за ветку, обрывая новую горсть листьев. Он думал только о том, какой красивый венок он сделает, чтобы все его хвалили. Его не волновало, что цветам ещё не пришло время увядать, что каждое сорванное растение — это маленькая смерть.

«Эгоист… — зазвучало в ушах тонкое, как укус комара, пение, проникающее прямо в душу. — Только „я“, только всё „мне“… Вокруг меня крутится мир».

Реальность вернулась рывком — резко, болезненно, словно кто-то дёрнул его за волосы, вырывая из воспоминаний. Талвин снова был в паутине, но теперь его пальцы нестерпимо зудели. Он посмотрел на руки и закричал от агонии: пальцы медленно растворялись, превращаясь в бесформенную жижу, которая стекала на пол.

Перед ним, как насмешка, вырос тот самый куст из детства. С него стали падать листья и в тот же время от Талвина стал отваливаться и опадать небольшой участок кожи.

— Нет… прекратите! Хватит! — рыдал он, захлёбываясь слезами.

Сначала была ярость на этот проклятый куст, потом — жгучая жалость к себе. Руки исчезли уже по локти. Боль была невыносимой, и Талвин в какой-то момент просто сдался. Ему стало всё равно.

«Пусть всё закончится. Я заслужил», — подумал он, закрывая глаза.

И именно в этот момент безразличия в памяти всплыли слова мамы. Талвин вспомнил, как она учила его просить прощения — искренне, а не для вида, как он делал в детстве.

— Прости… — прошептал он, глядя на изувеченное растение. — Я правда не понимал. Я думал только о своей радости. Мне жаль, что я причинил тебе боль. Теперь я знаю, что любая жизнь важна.

«Море печали сойдёт на нет, когда ты станешь мудрее», — прозвучал в голове родной, бесконечно знакомый голос, полный тепла и понимания.

— Какое ещё море печали? — выдохнул Талвин, едва сдерживая слёзы. — И если так буду становиться мудрее, то быстрее помру, чем чему-то научусь. Стал он ворчать.

Боль мгновенно утихла. Талвин увидел, что он больше не связан, а его руки целы — целые, невредимые, без следа той жуткой трансформации. Рядом приходил в себя Зарк: чёрный кол рядом с головой исчез без следа, а паутина вокруг осыпалась серым пеплом.

Шар света уменьшился, на мгновение завис перед лицом Талвина, словно изучая его, оценивая глубину перемен, и стремительно улетел вглубь, так и не дав себя рассмотреть.

— Ох… — Зарк потряс головой, его рога слабо засветились, отбрасывая мягкий фиолетовый отблеск. — Что это было, Талвин? Меня словно… вывернули наизнанку и постирали. Как будто всю мою суть перемолотили.

Талвин тяжело дышал, пытаясь осознать произошедшее.

— Кажется, мы только что прошли через «воспитательный процесс», — произнёс он. — И знаешь что? Мне это совсем не понравилось.

К этому моменту Зарк окончательно пришёл в себя и хитро взглянул на Талвина.

— Ты ещё тот гад, — заявил он с лёгкой усмешкой. — В детстве всех мучил.

— Что ты узнал про меня? — спросил Талвин, пристально глядя на демона, который всё ещё приходил в себя.

Зарк потряс головой, отгоняя остатки тумана.

— Узнал? Ох, парень… — он вздохнул. — Я видел, как ты в детстве был знатным хитрецом. Играл разные роли, манипулировал, чтобы потешить своё эго или самоутвердиться, издеваясь над другими. Или… — демон нахмурился, словно пытаясь разобраться в путанице. — Или это была просто какая-то иллюзия, которая придумывала эти воспоминания, чтобы сломить меня. Мою голову разрывало на части: одно и то же событие повторялось сотни раз, пока я не смог сделать правильные выводы. Я смог разобрать больше сотни своих воспоминаний, но потом посыпались твои, и я просто не справился. Целый день я был в этом состоянии, а кто-то вместо меня разговаривал с тобой, выдавая себя за меня. Тебя обманывали что мы победили.

Не успел Зарк договорить, как из тумана снова вытянулись мерзкие, переливающиеся щупальца. Они не дали демону договорить, отбросив его обратно в марево. Два других щупальца коснулись Талвина. Его тело слабо засветилось, и щупальца, встретив невидимое сопротивление, начали медленно растворяться, испаряясь, как дым на ветру.

Талвин, не раздумывая, схватил один из отростков — тот превратился в горстку праха. Но тут же появилось новое щупальце. Оно обвилось вокруг его шеи, начав сдавливать горло.

В этот момент Талвин резко вышел из медитации. Ощущение было, будто его сбросили с пятиэтажного дома прямо в собственное тело. Он тяжело рухнул на пол, задыхаясь, и судорожно вздрогнул, напугав спящих рядом новобранцев. Кто-то рассмеялся, кто-то назвал его ненормальным, кто-то отпустил едкую шутку.

«Сейчас нет времени», — пронеслось в голове Талвина. Он проигнорировал внешние раздражители, сосредоточившись на внутреннем пространстве. Зарк в опасности! Мысль об этом обожгла сознание, заставила сердце биться чаще.

Он вспомнил золотистое солнышко, которое спасло его, и попытался создать похожее. Для этого он стал концентрироваться на самых приятных воспоминаниях — тех, что хранили тепло и свет:

вечера в кругу семьи, когда все собирались за большим столом, смеялись и делились новостями;

улыбка Насти — такая искренняя и светлая, что от неё становилось теплее на душе;

Праздники которые они проводили вместе;

задушевные беседы с Кайшином за чашкой чая, когда учитель делился мудростью, а Талвин впитывал каждое слово, чувствуя, как растёт его понимание мира.

Постепенно, отзываясь на его чистые мысли, из груди Талвина начал исходить мягкий, тёплый свет. Он окутал его, словно кокон, и юноша снова погрузился в пространство души.

Увиденное едва не выбило его из состояния сосредоточенности. Перед ним предстал Зарк — его напарник, верный союзник. Демон был весь исколот, словно тысячи невидимых игл пронзили его тело. От хитиновых ног остались лишь две, а кое где зияли дыры, через которые выходил туман — словно сама сущность Зарка начала распадаться.

Талвин бросился к нему, не раздумывая. Под воздействием исходящего от юноши света раны демона начали быстро затягиваться — края повреждений смыкались.

— Я своё отвоевал, Талвин… — прохрипел Зарк, его голос был едва слышен, словно доносился из далёкой дали. — Дальше без меня.

С этими словами он снова обмяк, погружаясь в бессознательное состояние. Его рога потускнели, а аура, обычно пульсирующая энергией, почти угасла.

Талвина охватила волна раздражения. Внутри закипала злость — на обстоятельства, на эту неведомую силу, на самого себя за беспомощность. Он хотел разозлиться, дать волю эмоциям, но силой воли и пониманием сдержался. Ведь это было бы напрасно — только отнимет силы. Именно этого и добиваются враги, чтобы он проиграл.

Отбросив негативные мысли, Талвин сосредоточился на усилении света. Он представил, как энергия течёт по его телу, как каждый вдох наполняет его новой мощью. Радиус свечения вокруг него начал расти, рассеивая туман, разрывая пелену мрака.

Из мглы выплыла гигантская медуза, размером с пятиэтажный дом. Её полупрозрачное тело пульсировало, переливаясь оттенками фиолетового и синего, а бесчисленные щупальца облепили световую оболочку Талвина, пытаясь пробиться сквозь барьер. Они извивались, искали слабые места, давили всей массой.

«Что делать? Как её остановить?» — Талвин лихорадочно перебирал варианты, но ничего не приходило в голову. Паника подступала, но он усилием воли отогнал её.

И тут медуза заговорила. Её голос был тысячеголосым хором, в котором сливались мольбы и крики, отчаяние и надежда:

— Дай мне здоровья! Ещё сил! Я хочу домой! Пожалуйста! — бесконечные, навязчивые просьбы били по ушам, казались бредом. Ведь эта тварь излучала мощь, ей не могло не хватать сил.

— Уходи! Иди домой! — закричал Талвин в ответ, пытаясь перекричать этот гул. — Ты не получишь моих сил!

Но медуза не слушала. Вся эта исполинская масса, парящая в пустоте, ринулась на него, зависая прямо над головой. Из её тела вырвались тысячи мельчайших иголок. Они обвили световой барьер Талвина, начали плавиться под воздействием света, но не сдавались. Одна из них, прорвавшись, вонзилась в тело Талвина. Радиус света мгновенно сузился вдвое, до десяти метров.

Эффект не закончился. К просьбам добавились угрозы и оскорбления, звучащие разными голосами — то детскими, то старческими, то мужскими, то женскими. Затем откуда-то снизу раздался хриплый, зловещий голос, который напугал Талвина до глубины души. Барьер просел ещё сильнее, затрещал, как натянутая ткань.

— Это твои просьбы и злоба, — с трудом прошептал очнувшийся Зарк. Его голос был слаб, но полон горькой правды. — Это ты сам, Талвин. Когда ныл и не верил в себя, когда надеялся на других и тем самым забирал силы у самого себя. Ты был… нытиком. И раскормил эту медузу до таких размеров.

— Но что мне делать сейчас?! — в отчаянии выкрикнул Талвин, чувствуя, как барьер дрожит под натиском.

Зарк молчал, экономя последние силы. В этот миг очередная игла, сотканная из концентрированной обиды, пробила золотистый щит. Барьер затрещал, как битое стекло, и рассыпался. Тысячи игл вонзились в Талвина. Боль была не физической — она была душевной. Его захлестнула такая волна жалости к самому себе, что слёзы брызнули из глаз неконтролируемым потоком.

«Я не хочу плакать! Это не мои слёзы!» — кричал он внутри себя, но тело не слушалось.

В этом солёном тумане перед ним начали всплывать сцены прошлого. Он увидел:

все те годы тренировок, когда он, обливаясь потом, втайне проклинал Кайшина за жёсткость;

все те моменты, когда учитель вдохновлял его, тратил свои силы, верил в него больше, чем сам Талвин в себя — а юноша лишь обесценивал этот труд;

как он завидовал здоровью других, считал себя обделённым, ныл при каждой неудаче, вместо того чтобы учиться на ошибках.

«Благодарю вас, учитель… что верили в меня, когда я сам себя ненавидел», — эта мысль прорезала тьму, как тонкий луч света в кромешной ночи.

— Дурень! — внезапно рявкнул в голове голос Эгса, вибрируя от ярости. — Сам в себя верь! Хватит жалить себя этой гнилью! Ещё минута — и твои мозги испекутся в этом нытье, и нам двоим конец! Добейся всего сам, или сдохни прямо здесь!

Талвин почувствовал, как его суть начинает распадаться — словно песок он стал осыпаться. Но в этот момент что-то внутри него щёлкнуло.

— Нет! — гаркнул он, и этот крик заставил пространство содрогнуться. — Я благодарен за всё! Каждое испытание, каждая боль сделала меня тем, кто я есть. Я не буду больше кормить эту тварь своей слабостью!

В голове всё встало на свои места — словно пазл собрался в единую картину. И тут в сознании Талвина окончательно прояснилось: нельзя делать акцент на отрицательном, ведь оно только забирает силы и ничего взамен не даёт. Нужно смотреть на тьму не как на врага, а как на ступеньку к лучшему, на испытание, которое делает сильнее.

Медуза перед ним мгновенно уменьшилась, став размером с высокое дерево. Её щупальца уже не казались столь угрожающими, а пульсирующее тело потеряло часть зловещего свечения. Талвин сосредоточился и представил в руке посох — выкованный из чистого света.

Первым делом он направил поток энергии на истерзанного Зарка. Демон зашёлся в кашле, выплёвывая чёрные сгустки, похожие на сгустившуюся тьму. Его тело начало наполняться силой: хитиновые пластины заблестели, раны затянулись, а аура вокруг него стала ярче.

Следом Талвин ударил молниями из посоха по щупальцам медузы. Разряды света пронзили их, но чудовище ловко отразило атаки — щупальца извились, поглощая энергию, и вновь устремились к юноше.

— Попробуй это! — воскликнул Талвин. Он представил белоснежное копьё, сверкающее чистой волей, и метнул его в сердце медузы.

Медуза попыталась закрыться, сплести из щупалец защитный кокон, но копьё прошило её насквозь, разорвав в клочья пятнадцать щупалец. Они разлетелись чёрными ошмётками, шипя и дымясь, но тут же начали отрастать заново — словно сама тьма восстанавливала своё оружие.

«Медлить нельзя!» — Талвин рванулся вперёд, прямо на медузу, которая теперь стояла на земле, тяжело пульсируя, будто уставшее от борьбы существо. Как только его сияющее поле коснулось её туши, медуза начала таять, превращаясь в вязкую чёрную лужу, растекающуюся по земле.

Вдруг из этой массы выскочил плотный чёрный шар размером с человеческую голову. Он с разгона врезался в защиту Талвина, пробивая её с оглушительным треском. Шар придавил юношу к земле, и его вес рос с каждой секундой, угрожая раздавить грудную клетку. Давление становилось невыносимым, дыхание перехватило.

«Доспехи! Мне нужны доспехи!» — мысленно воскликнул Талвин. Он представил, как его тело окутывает броня из ослепительного света — каждая пластина сияет, словно сотканная из звёзд. Радиус свечения сузился, но плотность энергии возросла в десятки раз. Доспехи выдержали натиск, а шар начал медленно рассыпаться под напором света.

Борьба стала невыносимой. От перенапряжения перед глазами всё поплыло, мир погрузился в темноту. Талвин едва не поддался панике, но вовремя взял себя в руки. Страх — это слабость, а слабость питает тьму.

— Помоги мне! — позвал он, представляя белую медузу размером с щит.

Это было воплощение его обновлённой, очищенной воли — создание, рождённое из света и решимости. Белая помощница подлетела к чёрному шару, накрыла его своим телом и начала стремительно вращаться, создавая вихрь света. Через мгновение от шара остался лишь пепел, а на теле белой медузы проступили изящные золотые прожилки — знак того, что свет одержал верх.

Огромная чёрная медуза уменьшилась ещё вдвое. Её щупальца стали короче, а пульсация замедлилась.

«Отпусти её… не убивай…» — прошептал странный голос в сознании, мягкий и настойчивый.

— Да кто ты такой?! — разозлился Талвин. Ему хотелось уничтожить источник своих страданий, стереть его с лица земли, но голос не умолкал. Он звучал так, будто знал что то, чего не знал юноша. Пришлось согласиться.

Он представил дверь — простую, деревянную, но в то же время магическую. Она превратилась в воронку, готовую поглотить остатки монстра. Мысли стихли, напряжение отступило.

— У тебя есть выбор: уйти или умереть! — прокричал Талвин медузе, глядя ей прямо в то место, где должно было быть лицо.

Но та не двинулась. Напротив, Талвин почувствовал резкую, обжигающую боль в спине — словно его ранили раскалённым клинком. Кто-то или что-то ударило сзади. Стиснув зубы, он присел на корточки, потирая обожжённое место. Боль была не физической — она шла изнутри, из самых глубин души.

— Ну всё, хватит, — прошептал Талвин.

Он представил колоссальный меч — огромный, сияющий, выкованный из чистой воли и решимости. Одним рывком он оказался подле остатков медузы и начал кромсать желеобразное тело, рассекая его на части. Каждое движение давалось с трудом, но юноша не останавливался. Наконец, из тела медузы выкатились пять мерцающих шаров — они светились мягким голубым светом, словно звёзды, упавшие с неба. Как только они коснулись земли, всё затихло. Бой был окончен.

Пошатываясь, Талвин подошёл к Зарку. Демон выглядел ужасно: хитин был иссечён, глаза тускло мерцали, а дыхание стало прерывистым.

— Дай мне… эти шары… — прошептал Зарк, едва шевеля губами. — Пожалуйста…

Талвин, не раздумывая, протянул один из мерцающих шаров. Зарк вгрызся в него своими мощными челюстями — раздался хруст, будто демон разгрызал твёрдый минерал. Его истерзанное тело начало наполняться силой: хитиновые пластины заблестели, раны затянулись, а аура вокруг него стала ярче, вытесняя остатки тьмы.

Он ел, как дикий зверь, жадно поглощая энергию, — с хрипом, с рычанием, с жадностью, которая пугала. Когда Талвин подошёл слишком близко, Зарк даже зарычал, обнажив острые клыки, чуть не ранив напарника. Демон не успокоился, пока не съел все пять шаров — каждый раз, проглатывая очередной, он издавал низкий, утробный звук удовлетворения.

Лишь тогда Зарк, полностью восстановивший свою былую мощь, и произнёс, виновато опустив глаза:

— Прости меня, Талвин. Не знаю, что на меня нашло. Никогда так себя не вёл. Но ощущение было, будто я не ел целый месяц.

Пространство души Талвина начало преображаться. Туман, окутывавший его сознание, рассеялся, уступая место мягкому, золотистому свету, который лился откуда-то сверху, словно благословение небес. Повсюду пробивалась молодая трава — изумрудная, сочная, с капельками росы на листьях. Распускались нежные цветы с лепестками всех оттенков, наполняя воздух сладким ароматом, напоминающим детство, сад матери и тёплые летние дни.

На месте, где только что была чудовищная медуза, лежал огромный чёрный комок. Он шипел, медленно растворяясь в свете, пока не исчез полностью, оставив после себя лишь лёгкое мерцание, быстро угасшее в золотистых лучах.

Как только последний след тьмы растворился, Талвина захлестнула волна чистейшей эйфории. Голова стала невероятно ясной, мысли текли свободно, без единой помехи — словно кто-то снял с его разума тяжёлый груз, давивший годами. Он стоял посреди своего преображённого внутреннего мира, весь сияющий, с довольной улыбкой на лице, чувствуя, как каждая клеточка его тела наполняется гармонией и силой. Зарк лишь молча наблюдал, радуясь за напарника, — его рога слабо мерцали.

На том месте, где раньше была медуза, теперь лежала небольшая корона. Она была украшена массивным синим кристаллом, но вела себя странно: то появлялась, то исчезала, мерцая, как призрак, — то ярко вспыхивая. Корона манила своей красотой — её линии были изящны, кристалл переливался всеми оттенками синего, словно океан в лунную ночь, — и в то же время отталкивала своей зловещей аурой, от которой по спине пробегал холодок.

Талвин подошёл к Зарку.

— Что это за штука? — спросил он, указывая на артефакт.

— Без понятия, — ответил Зарк, нахмурившись. — Никогда такого не видел.

— Может, её надеть? Или просто взять? — размышлял Талвин вслух, не отрывая взгляда от короны. — Но мне не нравится… слишком подозрительно. Да и королём я не собираюсь становиться.

Но, несмотря на слова, Талвин потянулся к короне. Едва его пальцы коснулись артефакта, он ощутил прилив неведомой силы — она текла по телу, будоражила кровь, манила, обещая власть и могущество. Не раздумывая, он решил надеть её.

— Нет! Не делай этого! — закричал Зарк, но было поздно.

— Но почему?! — воскликнул Талвин, уже занося корону над головой.

— Она какая-то… неправильная! Попробуй направить на неё луч света а потом посмотрим, — поспешно объяснил демон.

Талвин прислушался к совету. Из его груди вырвался луч света — чистый, золотистый, полный жизненной энергии — и ударил в корону. Ничего не произошло. Он усилил поток, сосредоточившись, собрав всю волю. И тогда синий кристалл на короне засиял так ярко, что на него стало невозможно смотреть — он вспыхнул, как миниатюрное солнце, ослепляя и заставляя отступить. Вспышка — и корона рассыпалась в пыль, а кристалл, чистый и сияющий, завис над макушкой головы Талвина, мягко пульсируя.

В тот же миг рядом с ними появилась двухметровая медуза, но она была уже не из плоти, а словно высечена из камня — её поверхность была шершавой, покрытой трещинами, а щупальца напоминали застывшие корни древнего дерева. Прямо на глазах она начала крошиться, рассыпаясь в мелкий песок, который тут же развеивался в золотистом свете.

— Неизвестно, что бы было, если бы я надел её, — облегчённо выдохнул Талвин. — Спасибо тебе, Зарк. Какая хитрая ловушка, чуть не погубила меня!

— Не то слово! — Зарк тяжело вздохнул, его тело слегка дрожало от пережитого напряжения. — Так страшно мне не было за всю мою долгую жизнь. Мне нужно отдохнуть… нужно усвоить всю эту энергию, что я впитал из ядер.

— Хорошо, — кивнул Талвин, чувствуя, как усталость накатывает волной. — А завтра у меня второй бой, и я должен быть в форме.

Выйдя из медитации, Талвин огляделся. Все спали — кто-то храпел, кто-то бормотал во сне, кто-то беспокойно ворочался. Он чувствовал невероятную усталость — ощущение было такое, будто всю силу просто выжали до дна, ничего не оставив. Мысли путались, перед глазами плыли разноцветные пятна, а мышцы ныли, как после многочасового марафона. Он даже не помнил, как добрался до своей койки и провалился в глубокий сон, похожий на обморок.

Его разбудили резкие крики.

— Вставайте, жалкие отребья! — надрывался чей-то голос, грубый и властный.

Талвин поднял голову. Перед ним стоял незнакомый офицер — высокий, широкоплечий, в чёрной форме с серебряными знаками различия. Его лицо было искажено гримасой презрения, губы кривились в насмешливой ухмылке, а глаза — холодные, серые, как сталь — смотрели на новобранцев с откровенным презрением.

— Я пришёл посмотреть, кто из вас достоин называться мужиком! — прогремел он, и его голос эхом отразился от стен казармы.

Один из солдат, не выдержав оскорблений, вскочил на ноги и закричал в ответ:

— Да кто ты такой, чтобы так с нами говорить?!

Половина новобранцев рванулась на офицера — кто с кулаками, кто с криками, кто просто в слепой ярости. Тот лишь хмыкнул, слегка приподнял руку и сделал какое-то плавное, почти изящное движение пальцами.

Мощная волна невидимой силы ударила по атакующим. Почти все рухнули, хватаясь за головы, у некоторых потекла кровь из носа, кто-то застонал от боли. Шестнадцать человек остались на ногах, но и они были бледны и пошатывались, словно деревья под сильным ветром.

Талвин и Имдан стояли спокойно, словно их это не касалось — их ауры слабо мерцали, создавая невидимый барьер. Офицер внимательно посмотрел на них, прищурился, что-то прошептал, и над его головой появился чёрный нимб — клубящаяся тьма, источающая давление, от которого становилось трудно дышать. Энергия в помещении сгустилась, давя на всех, заставляя колени подкашиваться. Имдан побледнел, его ноги задрожали, он схватился за край кровати, чтобы не упасть. Стоять смог только Талвин — его аура вспыхнула ярче, отталкивая тьму.

Засмеявшись, офицер молниеносно оказался рядом с Талвином и посмотрел ему в глаза. Но получилось наоборот: у офицера фонтаном полилась кровь из носа, и он сам схватился за голову, отшатнувшись назад с выражением шока на лице.

Чёрный нимб исчез. Все начали приходить в себя — кто-то кашлял, кто-то вытирал кровь, кто-то просто лежал, пытаясь отдышаться.

— Бои отменяются! — проревел офицер, его голос дрожал от злобы, а кулаки сжимались и разжимались. — Срочно всех на задание!

Он бросил какие-то отрывистые указания своим подчинённым и, пошатываясь, направился к выходу. Некоторые новобранцы провожали его злыми взглядами, сверкая глазами из-под нахмуренных бровей, но большинство было просто напугано — их плечи опустились, а руки слегка дрожали.

Офицер прошёл несколько шагов и исчез, словно растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое мерцание. Но в тот же миг раздался оглушительный толчок, сотрясший всё здание. Стены затряслись, с потолка посыпалась штукатурка, а пол под ногами заходил ходуном. Казалось, бетонные стены вот-вот рассыплются, превратившись в груду обломков.

В стене образовалась глубокая вмятина, по которой пошли огромные трещины, расползающиеся, как паутина. На полу, среди обломков штукатурки и кирпичей, валялся тот самый офицер — одежда разорвана в клочья, тело покрыто пылью, лицо искажено гримасой боли.

Новобранцы, видя его жалкий вид, не выдержали и разразились хохотом — сначала кто-то хихикнул, потом другой, а затем смех прокатился по казарме, становясь всё громче и громче. Однако офицер не задержался. Он быстро поднялся, отряхнулся, и, как ни в чём не бывало, снова исчез, оставив после себя лишь эхо насмешек.

— Вот чего удумал этот мерзкий тип, — проворчал Зарк, качая головой. — Решил задавить нас своей силой. Будет теперь знать, как командира из себя строить. Ты тут командир и никого нет лучше тебя! Пусть теперь это все знают.

Им даже не дали покушать — вместо завтрака прозвучала команда о сверхсрочном задании. Всех вели по коридорам, которые постепенно погружались всё ниже и ниже, поворачивая то влево, то вправо, словно лабиринт. Наконец, они привели в большую комнату с высоким потолком. В центре стоял массивный стол, на котором возвышалась небольшая пирамида, похожая на ту, что была в особняке — её грани переливались, а на вершине мерцал крошечный огонёк.

Всюду стояли охранники с различным оружием — мечами, копьями, энергетическими посохами. От них веяло сильным давлением, словно невидимая сила давила на плечи, заставляя склонять головы. Было видно, как новобранцы ещё больше перепугались, а после того, что было недавно, страх только усилился — их глаза расширились, а дыхание участилось.

К ним подошёл офицер в очках — его лицо было бесстрастным, а взгляд холодным и расчётливым. Он стал рассказывать, что это очень ответственное задание и что государство вознаградит всех, кто отличится.

— У вас будет только одна цель — забрать чёрный куб в том месте, куда вы переместитесь, — произнёс он ровным голосом. — Есть ещё вопросы?

Все промолчали, опустив глаза.

— Хорошо, тогда вам нужно будет поочерёдно коснуться этой пирамиды, и вы переместитесь.

Всех выстроили в одну линию, а Талвина отправили в самый конец, вместе с самыми сильными — их ауры слабо мерцали, выдавая скрытую мощь. Долго это не продлилось: одно касание — и человек пропал, растворившись в воздухе с лёгким треском. Очередь дошла и до него. Сзади оставался только Имдан, и ему сказали, чтобы он не шёл.

— Прошу, — сказал офицер, слегка кивнув.

Было желание применить всю свою силу и переместиться, но Талвин понимал, что рядом с ним находятся охранники, сильные, как монстры. Повсюду этот дурацкий экран — невидимый барьер, который мешает перемещаться в измерениях. Сзади толкнули в спину, и по инерции он дотронулся до пирамиды.

В голове появились мысли: «Что выбираешь: рука или д…? У тебя есть 5 секунд».

Долго не думая, он выбрал букву «д». Снова появились мысли: «Какой занятный молодой человек».

Он появился в пространстве на каком-то мосту без перил. Сзади и впереди был густой туман, клубящийся и шевелящийся, как живое существо. Было трудно разглядеть что-либо дальше нескольких метров. Рядом стояли те, кто до этого переместился, и у всех были испуганные глаза, как будто они увидели смерть. У кого-то не было ноги или руки — их раны кровоточили, а лица искажались от боли. Было ощущение, что многие в одночасье стали калеками, и только с некоторыми было всё в порядке.

Повсюду валялись бездыханные тела, застывшие в неестественных позах. Казалось, что должна начаться паника, но никто не шевелился — все замерли, словно парализованные.

Ригард громко сказал, чтобы никто не шевелился, иначе помрёте. Его голос прозвучал резко и властно, заставив всех вздрогнуть. По краям над обрывом появились тёмные полупрозрачные силуэты — они левитировали недалеко от моста, медленно кружась, как хищные птицы. Они были больше похожи на какие-то механизмы, чем на людей, или это просто маски скрывали их лица. От них веяло чем-то очень холодным, от чего по спине пробегал мороз.

Испугавшись, один из солдат решил побежать вперёд, но, сделав один шаг, рассыпался на множество красных квадратиков, которые тут же осыпались на пол. Второй, увидев это, решил бежать назад и, сделав шаг, сел на пол, а потом, как маленький ребёнок, стал из квадратиков собирать башенку, бормоча что-то невнятное. Ригард стал кричать на него, но солдат больше не обращал внимания ни на кого — его глаза остекленели, а руки продолжали складывать бессмысленную конструкцию.

Тут металлическим голосом заговорили:

— Вы нарушители, и вам следует отправиться обратно домой. Последующие шаги приведут вас только к страданиям. У вас есть 10 секунд, чтобы принять решение.

И тут паника захлестнула всех ещё больше. Было непонятно, что делать. Обратной телепортации ни у кого не было, и все слушали обратный отсчёт. Когда досчитали до трёх, то многие не выдержали и побежали назад. Пробежав немного, они увидели множество тел и стали из-за этого толкать друг друга. Кто-то упал в обрыв, другие стали замедляться из-за давки, а дальше просто обмякли, застыв в нелепых позах. Лишь троим удалось сохранить темп бега, и они смогли убежать, исчезнув в тумане. Отчаяние и страх, а также большая злоба была на тех, кто послал их сюда на убой.

Первым сделал шаг вперёд Ригард, но ничего с ним не произошло. На втором шаге он выставил вперёд руки, как будто ощупывая пространство. На третьем он стал в панике крутиться, и чудом удалось его поймать перед тем, как он чуть не упал в пропасть. Это поведение ещё больше всех ввело в отчаяние. Кто-то матерился, некоторые сели на корточки и заплакали, закрывая лица руками.

Голос снова сказал, что снова пойдёт отсчёт, и Талвин решил действовать сам. Сделав первый шаг, он потерял возможность видеть — мир погрузился во тьму. Тогда он решил воспользоваться частичкой сознания и вылетел вверх, наблюдая, как все смотрят на него, но с ним ничего не происходило. Послав команду своему телу, он сделал второй шаг, и все звуки пропали — наступила абсолютная тишина. Сделав третий шаг, он больше не смог поддерживать состояние, в котором находился, а также все ощущения пропали. Он не чувствовал своего тела, будто его не существовало. Осталось только осознание, что он ещё жив, и сделал ещё один шаг, но ничего не поменялось. Было неясно, сделал он шаг или нет, но импульс сделать шаг точно последовал.

В голове послышались мысли Зарка: «Мне передал Чест, что нужно пройти ещё 10 шагов, он будет тебя направлять».

Сделав ещё один шаг, Талвин уловил мысленный сигнал: нужно идти левее. Он послушно сменил направление. Спустя два шага мысли Зарка доносились уже очень отрывисто, но удалось разобрать главное: «Всё хорошо, ты правильно движешься».

Ещё два шага — и связь с Зарком оборвалась. Окружающее пространство начало кружиться. Поначалу это даже показалось забавным — словно он оказался на весёлом аттракционе. Талвин чуть не забыл, зачем здесь, и зачем вообще делает эти шаги.

Он послал команду ногам сделать следующий шаг — и кружение резко усилилось. К горлу подступила тошнота, мир поплыл перед глазами. Хуже всего было то, что он больше не понимал, куда нужно идти, и начал забывать саму цель пути. Попытки отдать команду сделать шаг обрывались на половине мысли, а в голову всё настойчивее лезли соблазнительные идеи просто прилечь и отдохнуть.

«Кажется, я уже умер», — пронеслось в сознании. Стало так хорошо и спокойно, что больше ничего не хотелось делать. Всё вокруг утратило смысл.

Неясно, сколько прошло времени в этом состоянии блаженного небытия. Но в какой-то момент однообразная, надоедливая мысль «ничего не нужно делать» начала раздражать. Она повторялась снова и снова, как заевшая пластинка, и это вывело Талвина из оцепенения.

В тот же миг в голове Талвина прозвучали слова — не голосом, а скорее навязчивой мыслью, втиснувшейся в сознание против его воли:

— Время для выбора закончилось, — произнёс бесстрастный, гулкий голос, будто исходящий отовсюду сразу. — Ты не выбрал нашу сторону. И потому ты умрёшь.

Собрав всю оставшуюся, он заставил себя сделать ещё один шаг. Затем ещё один — и вдалеке стали образовываться трещины. Сначала они больше ощущались, чем виделись, но в том, что они существуют, сомнений не возникало. С каждым последующим шагом эти трещины увеличивались в размере, словно земля под ногами вот-вот расколется.

После очередного шага в голове вновь появились мысли. Талвин невольно обрадовался, решив, что это вернулся Зарк. Но голос был чужим и бесстрастным:

— Вам остался последний шаг, но из-за несоответствия ДНК с большой вероятностью вам грозит уничтожение. Эти мысли уже отличались от тех что исходили от черной тени.

Состояние было таким, что Талвин уже готов был принять любую судьбу. Он не успел ничего осознать, как трещины резко увеличились, всё вокруг начало дико мерцать, переливаться всеми оттенками красного и фиолетового. Затем перед глазами внезапно возник постамент, на котором покоился чёрный куб. Под ногами виднелся странный чёрный порошок, похожий на пепел.

Из пространства кольца рядом с ним появился Чест и радостно воскликнул:

— У меня наконец получилось! Пришлось пожертвовать половиной ремонтных роботов, чтобы взломать защитную программу. У нас мало времени — скоро туман пропадёт, и другие поймут, что путь свободен. Нужно скорей изучить этот куб!

Чест подошёл к артефакту и просканировал его лучом. Затем направил в куб серебряный ручеёк — поток из нескольких тысяч крошечных роботов ремонтников. Они облепили куб со всех сторон, как серебристая река.

Прошло несколько мгновений — и с одной стороны куба выдвинулся ещё один, поменьше, размером с кулак. Он пульсировал, излучая волны энергии, от которых само пространство вокруг искажалось, создавая причудливые узоры. Чест схватил его скорей. Дырка в главном кубе закрылась, а из тумана донеслись шаги — это приближались выжившие. Чест мгновенно спрятался обратно в кольцо, прежде чем кто-либо успел его заметить.

— Ты молодец, что смог пройти задание! — раздались радостные голоса вокруг.

Кто-то не верил, что они живы, и всё ещё думал, что это сон. Среди выживших Талвин увидел Ригарда и Зеро — у последнего отсутствовала рука, и место среза странно мерцало.

Талвин с любопытством оглядел большой чёрный куб. По размерам он был с небольшую коробку, полностью чёрный, отполированный до зеркального блеска. Каждая вершина светилась фиолетовым светом, словно впитывая энергию из окружающего пространства.

Медленно прикоснувшись к поверхности, Талвин не почувствовал никакой реакции. Зато его костяная рука стала светиться сильнее. Он повертел куб в руках — никаких кнопок, задвижек или иных признаков механизма. Ни намёка на то, что внутри.

Из его руки выскочила бело красная слизь, облепила куб полностью, пытаясь пробиться внутрь, но безуспешно. Талвин мысленно обратился к Честу, желая узнать, что же выпало из куба, но их перебили.

В этот момент стали появляться офицеры, среди них — сам генерал. Быстро оцепив чёрный куб, они отогнали всех подальше.

— Вы молодцы и будете вознаграждены, — произнёс генерал с натянутой улыбкой. — А сейчас вам нужно отдохнуть.

Всех выстроили в линию и отправили к пирамиде, которая находилась неподалёку. Пока Талвин шёл, он видел множество трупов — как на мосту, уходящем вдаль на полкилометра, так и в пропасти внизу.

— Это скольких людей они погубили, чтобы добраться до куба… И ради чего? — прошептал он полушёпотом. Нужно срочно убегать ни смотря ни на что.

Но не успел он договорить, как очередь дошла до него.

Оказавшись снова в комнате с пирамидой, их всех отвели в казарму.

Десять тысяч лет назад, в глубинах далёкой галактики, процветала удивительная планета Мантория. Её жители — манторианцы — избрали путь технологического прогресса, хотя древняя магия всё ещё жила в их мире, проявляясь в забытых артефактах, старинных обрядах и преданиях, передаваемых из поколения в поколение.

Долгие века учёные Мантории бились над величайшей загадкой: как преодолеть колоссальные космические расстояния? Десятилетия упорных экспериментов, бессонных ночей в лабораториях, неудач и новых попыток — всё это в конце концов привело к прорыву. Манторианцам удалось открыть способ перемещения на огромные дистанции, который перевернул их представление о пространстве и времени.

Тщательные наблюдения и исследования показали: вся солнечная система пронизана невидимыми энергетическими каналами. Они напоминали кровеносную систему живого организма — по ним текла энергия, исходящая от солнца. Звезда выполняла роль могучего сердца, дарующего жизнь, а планеты служили своеобразными органами в этой гигантской системе. Устройство было гораздо сложнее простой аналогии, но манторианцев интересовал не столько научный аспект, сколько практическое применение.

Их внимание привлекли особые каналы, соединявшие планеты между собой. По ним можно было перемещаться безопасно, словно по древним торговым путям, проложенным самой вселенной. Это открытие стало отправной точкой новой эры.

Учёные начали с осторожных экспериментов: сначала переносили небольшие камни, затем — механизмы и устройства. Постепенно масштабы росли. Они научились перемещать крупные объекты, тестируя различные методы создания защитного барьера, который должен был оградить переносимое от воздействия внешних сил.

Кульминацией стал смелый эксперимент: манторианцы решились перенести целое поселение вместе с участком суши. Операция потребовала колоссальных затрат энергии — необходимо было создать мощный барьер, охватывающий всё пространство. Учёные работали круглосуточно, рассчитывая каждый параметр, проверяя системы безопасности. Когда перенос состоялся, весь мир замер в восхищении — это был триумф науки.

Соседняя планета была населена даймонами — мудрой цивилизацией, известной своим спокойным нравом и философским взглядом на мир. Они занимали срединное место среди миров, идущих по пути духовного развития. Поначалу даймоны решительно возражали против межпланетных перемещений — опасались, что это нарушит гармонию их мира, привнесёт чужеродное влияние и разрушит вековые традиции.

Но после долгих обсуждений с философами, старейшинами и духовными лидерами планеты они всё же дали разрешение. Даймоны рассудили, что контакт с другой развитой цивилизацией может ускорить рост сознания на их планете, открыть новые горизонты познания и помочь в духовном развитии.

Освоение космоса началось с одной страны манторианцев, но вскоре к ней присоединились и другие государства. Через десять лет технологический прогресс достиг невиданных высот:

были открыты новые элементы, расширяющие понимание законов физики;

появились сложные сплавы с уникальными свойствами;

манторианцы совершили прорыв в конструировании роботов — создали сложные механизмы, способные выполнять разнообразные задачи, от строительства до научных исследований.

Однако цена прогресса оказалась слишком высока. Из-за частых перемещений энергетический баланс планеты нарушился. Энергии, поступавшей от солнца через центральные каналы, стало катастрофически не хватать. Экосистема начала деградировать:

землетрясения участились, вызывая разрушения городов и гибель манторианцев;

один из материков раскололся пополам, вызвав цунами, которые смыли прибрежные поселения;

появились новые, неизвестные ранее болезни, против которых не было лекарств;

за десять лет население сократилось вдвое — многие погибли, другие покинули родные земли в поисках лучшей жизни.

Власти ввели строгий запрет на масштабные перемещения — это немного стабилизировало ситуацию. Но некоторые страны продолжали тайные эксперименты, стремясь сохранить технологическое превосходство.

И вот однажды в секретной подземной лаборатории произошла катастрофа. Учёные, увлечённые исследованиями, не рассчитали параметры эксперимента. Цепь необратимых событий развернулась стремительно:

Вся лаборатория вместе с огромным городом, расположенным над ней, внезапно телепортировалась в неизвестном направлении.

Центральный энергетический канал, питавший планету живительной энергией, был разорван.

Мантория начала переворачиваться, словно совершая чудовищный кувырок в космическом пространстве, но застыла на половине движения.

Гигантские волны и извержения вулканов уничтожили почти всё население.

По всей планете начались спонтанные перемещения огромных участков суши и воды — целые регионы исчезали и появлялись в других местах.

Катастрофа затронула и соседнюю цивилизацию. Над планетой даймонов внезапно появился огромный участок суши — он завис на высоте двухсот метров, а затем рухнул вниз с чудовищной скоростью. Падение уничтожило древний лес в радиусе нескольких километров, оставив после себя гигантскую воронку, из которой ещё долго поднимался дым.

Через пятнадцать минут на планету даймонов телепортировалась часть секретной лаборатории вместе с соседними зданиями. Большинство сооружений разрушилось при перемещении, уцелели лишь несколько зданий. Фрагмент лаборатории оказался глубоко под землёй, а все сотрудники погибли при транспортировке. В разных уголках планеты даймонов также появились фрагменты суши и воды, перемещённые с Мантории.

Последствия для самой Мантории оказались катастрофическими:

выжило около тысячи человек — жалкие остатки некогда великой цивилизации;

Северный полюс с его огромными запасами вековых льдов перестал существовать, превратившись в бурлящий океан;

по всей планете образовались воронки разного диаметра — следы хаотичных перемещений огромных участков суши или воды, напоминающие шрамы на теле умирающего мира.

Так закончилась эпоха величия Мантории — цивилизация, дерзнувшая покорить силы вселенной, пала жертвой собственной гордыни и жажды знаний без границ.

*

Талвин ощутил резкий толчок — и вот он снова в той же огромной комнате. Воздух здесь казался гуще, пропитанным напряжением и одновременно ликованием. Его радостно встречали: солдаты, офицеры, даже те, кого он раньше не видел. Лица светились улыбками, раздавались одобрительные возгласы.

— Какие вы все молодцы и заслуживаете высшей награды от нашего государства! — почти выкрикивал офицер в очках, его голос дрожал от восторга. Он был так взволнован, что очки то и дело сползали с переносицы, и он нервно поправлял их. — Вас отведут в казарму, а чуть позже состоится торжественное награждение!

Путь до казармы показался Талвину бесконечным. В голове крутились обрывки воспоминаний о том, что пришлось пережить: странные пространства, голоса, опасности на каждом шагу. Он едва держался на ногах от усталости, но старался не показывать этого.

В казарме их ждал Имдан. Он сидел, обхватив голову руками, и смотрел в пол, словно пытался разглядеть там ответы на мучившие его вопросы. Услышав шаги, он резко поднял глаза — и замер, не веря увиденному. Перед ним стояли 23 человека. Это было немыслимо: обычно из подобных испытаний возвращались один два из двухсот отправленных.

— Неужели вы выполнили задание? — первым делом спросил он, голос дрогнул от волнения. Но никто не отвечал. Лица товарищей были бледными, глаза — стеклянными, будто они всё ещё находились где-то там, в том странном пространстве. Лишь у Талвина взгляд оставался относительно ясным, хотя и в нём читалась глубокая усталость.

Подойдя к нему, Имдан заговорил тише, почти шёпотом:

— Талвин, что же случилось? Удалось ли вам выполнить задание? Расскажи, прошу тебя.

— Мне удалось завершить задание, — устало ответил Талвин. — И скоро нас наградят.

Он чувствовал, как каждая клеточка тела кричит от изнеможения. Испытания, выпавшие на его долю в последнее время, одно труднее другого, требовали невероятных усилий. Каждый раз он проходил по самой грани между жизнью и смертью, чудом оставаясь в живых. Ссылаясь на крайнюю усталость, он мягко уклонился от дальнейших расспросов и решил поскорее узнать, что же выпало из чёрного куба — этот вопрос не давал ему покоя.

Чест, уловив мысли Талвина, запрыгал на месте, как восторженный ребёнок.

— Этот предмет с моей родной планеты! — возбуждённо заговорил он. — Куб представляет собой огромное пространство, внутри которого расположен настоящий завод. Он постоянно конденсирует в себе энергии, преобразовывая их в материю. За столько лет в пассивном режиме он накопил столько энергии, что её хватит, чтобы взорвать полпланеты!

Он сделал паузу, переводя дух, и продолжил:

— Не будь у меня ремонтных дронов, моих верных друзей, я бы не смог разгадать и половины секретов этого куба а также спасти тебя. Они в момент катастрофы находились недалеко от лаборатории и коллективным разумом изучали все отклонения системы. Когда стало ясно, что всё вышло из-под контроля, часть роботов решили эвакуировать, чтобы потом передать показания учёным. Как ты знаешь, из этого ничего не вышло. Они мне рассказали, что попасть внутрь куба можно, но только за пределами пространства кольца.

Спустя полчаса в казарму вошла делегация офицеров. Торжественно зачитали благодарность, затем начали вручать медали. Но никто не радовался. В глазах читалось понимание: их просто использовали как расходный материал, и остаться в живых удалось лишь чудом.

Особенно выделили Талвина. Ему вручили именное оружие — гравион, который хотели дать ему раньше. Это была усовершенствованная модель: она могла заряжаться в разных направлениях, позволяя применять целый ряд тактических манёвров. Можно было резко сместиться вбок или в другое направление прямо во время зарядки. Кроме того, оружие могло впитывать различные виды энергии, чтобы усилить снаряд.

Спрятав гравион в своё кольцо, чтобы Чест мог изучить его, Талвин снова задумался о том, как поскорее выбраться из этого места. Время шло, а он почти не продвинулся в помощи Кайшину и его родной планете. Минерал так и не найден, телепорт домой тоже не обнаружен. А время поджимало: в любой момент кристалл в груди мог не выдержать и распасться.

Достав прибор статуса, он внимательно изучил характеристики:

интеллект: −5;

сила: 5;

выносливость: 4;

магия: 3;

защита: 5.

После того как они очистили внутреннее пространство души, ему стало намного легче анализировать и вспоминать прошлое.

К нему подошёл Имдан и предложил отойти подальше от остальных.

— У меня есть предложение, — начал он негромко. — Мне предложили собрать отряд разведчиков, и я хочу, чтобы ты вступил в него. У нас появится больше свободы, а руководить будет старейшина моей школы. Правда, есть одно условие — нас заставят пройти ментальное кодирование. И неизвестно, какие программы они нам в голову засунут…

Не раздумывая долго, Талвин согласился. Это давало шанс сбежать. После разговора его неудержимо клонило ко сну, и он не заметил, как уснул.

Ему снился родной дом: он, маленький, гуляет по прекрасному саду, вдыхает аромат цветов. Недалеко мама рисует картину. Она поворачивается к нему, улыбается и что-то говорит…

— Вставай, давай, кому говорю, пошевеливайся! — резкий толчок в бок вырвал его из сна.

Рядом стоял офицер, тот самый, у которого ранее появлялся чёрный нимб. Он смотрел с довольной усмешкой.

— Встать, солдат! — прокричал он. — Ты наказан за своё поведение, и тебе грозит 20 ударов палкой!

Все тут же бросились заступаться за Талвина, крича, что это несправедливо. Но стоило над головой офицера, как и раньше, появиться чёрному нимбу, как все мгновенно замолчали.

Талвина грубо схватили под руки и поставили лицом к шершавой стене, крепко удерживая за плечи. Он почувствовал, как пальцы солдат впились в его кожу — хватка была железной, безжалостной, будто тиски сомкнулись вокруг тела. В воздухе повисло напряжённое молчание, нарушаемое лишь тяжёлым дыханием окружающих, скрипом сапог по каменному полу и редкими сдавленными вздохами.

Внезапно последовал сильный удар — палка с глухим стуком опустилась на его спину. Талвин едва не упал, но крепкие руки солдат удержали его в вертикальном положении. Боль пронзила тело, словно раскалённый клинок, и на мгновение мир перед глазами потемнел. В ушах зазвенело, дыхание перехватило, а мышцы свело судорогой.

К нему быстро переместился офицер с чёрным нимбом над головой — тот самый, что ранее угрожал. Он приблизился вплотную, почти касаясь губами уха Талвина, и заговорил тихим, шипящим голосом, в котором звучала ядовитая насмешка:

— Что, думаешь, стал героем? — прошипел он. — Да про тебя даже не узнают! Все достижения припишут мне или кому-то другому. Ты узнаешь, как не нужно смотреть на других свысока. Поймёшь свою ошибку очень скоро. Особенно зная, что ты просто пыль под ногами, которую не жалко. Ах да… Об этом никто не узнает, потому что никто не останется в живых.

Офицер отступил на шаг, с удовлетворением разглядывая свою жертву. Чёрный нимб над его головой слегка подрагивал, словно живое существо, питающееся чужой болью. Он сделал знак солдатам, и те крепче сжали плечи Талвина.

— Ещё раз, — коротко бросил офицер и тут же переместился дальше.

Талвин не мог вырваться и дал мысленную команду Левиану но тот почему-то оказался рядом в стеклянной банке которую держал солдат. Чест нужна твоя помощь стал просить помощи он. Но ничего не услышал в ответ. Видимо тут есть защита которая блокирует такие артефакты. Что же остаётся делать судорожно думал Талвин.

С трудом стоя на дрожащих ногах, он услышал свист палки, рассекающей воздух, — и новый удар обрушился на него. В глазах всё поплыло, перед взором замелькали разноцветные пятна. В этот момент в душе Талвина осталось лишь одно желание — сбежать, защититься, вырваться из этого кошмара любой ценой. Он пытался собраться с мыслями, но в голове царил хаос: отчаяние, боль и ощущение чудовищной несправедливости слились в единый клубок, не давая сосредоточиться.

Ещё один удар — ноги уже почти не держали его, мышцы дрожали от напряжения, а тело казалось чужим и непослушным. Чтобы хоть как-то ослабить невыносимую боль, Талвин решился на отчаянный шаг: он попытался вылететь сознанием из тела и посмотреть на происходящее со стороны.

Перед его внутренним взором предстал огромный двухметровый громила — тот самый, кто наносил удары. В руке он держал длинную двухметровую палку, которую держал с пугающей небрежностью. Палач не спешил — он выжидал, словно наслаждаясь каждым мгновением чужой агонии. То ли смаковал момент, то ли внимательно следил за реакцией жертвы, стараясь не перейти грань и не убить случайно.

Следующий удар заставил Талвина потерять контроль. Несмотря на все попытки сохранить хладнокровие и не поддаваться гневу, он не смог сдержать бурю эмоций. Его сознание словно вспыхнуло — нет, он сам превратился в огонь, состоящий из чистой злобы и ненависти. С этой разрушительной энергией он устремился прямо к офицеру, который всё это устроил.

Тот, разумеется, не мог видеть нематериальной формы Талвина, но в тот момент, когда дух приблизился, офицер резко отпрыгнул в сторону и с неподдельным ужасом уставился на свою руку — она внезапно стала красной, будто обожжённая. Он растерянно огляделся по сторонам, пытаясь найти причину странного явления, но не успел ничего понять.

Тем временем Талвин, ведомый яростью, ринулся вперёд и врезался прямо в грудь обидчика. Он пробивал один за другим три защитных тонкоматериальных слоя, окружавших офицера, — те трепетали и рвались под натиском его гнева. Офицер не успел отреагировать: сначала его тело начало колоть, словно от миллионов невидимых иголок, затем он внезапно покрылся испариной, а после рухнул на пол, корчась от боли.

Но Талвин не остановился. Охваченный яростью и почти потерявший контроль над собой, он решил уничтожить саму палку, ставшую орудием пытки. С невероятной скоростью он переместился и оказался на пути летящего орудия. Время словно замедлилось — он отчётливо видел, как палка медленно пролетает сквозь его нематериальную форму, оставляя за собой белый шлейф, а затем вновь ударяет по его израненному телу.

Оглядевшись, Талвин заметил, что вокруг снова начали появляться чёрные сферы — что преследовали его раньше. Но на этот раз они не спешили нападать, словно чего-то боялись. Постепенно приходя в себя и успокаивая бурю эмоций, Талвин осознал: если он не может остановить палку, нужно остановить того, кто ею владеет.

Однако в последний момент он пожалел того кто бил его. «Возможно, он просто выполняет приказ, — пронеслось в мыслях Талвина. — Он не виноват в этом». С этой мыслью он устремился обратно к своему телу и сосредоточился на его укреплении.

Последовал очередной удар — и палка хрустнула. Второй удар — и она разлетелась на две части. Солдат, наносивший удары, замер в изумлении: палка была сделана из невероятно прочного дерева и не должна была сломаться так легко. В этот момент все заметили, что офицер корчится на полу.

Появились носилки, офицера быстро унесли, а наказание решили прекратить. Чёрные сферы так и не решились напасть на Талвина. Он поспешил вернуться в своё тело — и тут же потерял сознание.

Когда Талвин пришёл в себя, тело невыносимо болело. Он обнаружил, что находится в какой-то капсуле, внутри которой висел густой дым. На мгновение ему показалось, что всё горит, и он запаниковал, начал стучать по стенкам капсулы. Та неожиданно открылась, и к нему подбежала медсестра.

— Вы были тяжело ранены, но сейчас нет повода для беспокойства, — успокаивающе произнесла она. — Это специальная камера для восстановления, а лёгкий туман — смесь минералов и трав, заряженных магией.

Она провела рукой возле его носа, и дыхание сразу стало легче.

— Я убрала энергетический барьер, он был нужен чтобы минералы не попали в ваши лёгкие, — пояснила она.

Медсестра ещё раз провела рукой над его телом и помрачнела:

— Потребуется ещё немного времени, чтобы полностью восстановить спину. Не будь у вас защитника — белой слизи, думаю, после третьего удара вы были бы мертвы. Удары были не столько сильными, сколько проникающими вглубь, разрушая на клеточном уровне. Каждый раз, ударяя вас, из клеток выбивали кислород. Также вы сейчас находитесь в школе меча и можете не переживать.

Она мягко провела ладонью по его лицу, и Талвин снова погрузился в сон.

«Наконец!» — прозвучало в его сознании. Это были мысли Зарка, которые постепенно усиливались.

— Наконец я смог до тебя достучаться, — сказал Зарк. — Ты пять дней находился без сознания, и я очень переживал за тебя. Когда ты злился, всё внутреннее пространство стало гореть. Ты сжигал свою внутреннюю энергию, тратя годы жизни. Но хуже не это: когда ты так делал, ты желал смерти другому и связал себя с ним печатью. Просто так это бесследно не проходит, и рано или поздно нужно будет заплатить за это. Скорей всего, тот, на кого ты напал, уже не выживет. И это очень плохо для тебя.

— Но разве того, что я потратил годы жизни, этого недостаточно? — возразил Талвин.

— Ты сам знаешь ответ, — ответил Зарк. — То, что ты сделал, — нарушение законов. Если так будет делать каждый, наступит хаос. К тому же я, не успев восстановиться, потерял силы от огня, а потом на меня напали чёрные сферы. Их были тысячи, и мне пришлось долго отбиваться. Некоторые улетели в другие энергетические центры, и пока ты не дашь своё разрешение, я не смогу туда попасть, чтобы помочь.

Талвин переместился в энергоцентр горла и дал Зарку доступ. Оба были поражены тем, насколько всё запущено: пространство было покрыто странными плитами, мешавшими продвинуться дальше, а по краям энергоцентра зияли многочисленные трещины. Совместными усилиями им удалось за 15 минут закрыть трещины. Было решено, что прежде всего нужно восстановиться — только после этого можно приступать к очистке пространства.

Талвин погрузился в глубокий сон, а когда открыл глаза, за пределами капсулы царила глубокая ночь — тёмная, безлунная, будто сама тьма окутала мир плотным покрывалом. Решив не терять времени, он активировал механизм открытия капсулы и осторожно выбрался наружу. Первым делом он связался с Честом — и тот, словно только и ждал этого вызова, мгновенно оказался рядом.

Чест окинул комнату внимательным взглядом, затем ловко отключил датчики слежения — экраны мигнули и погасли, индикаторы сменили цвет на тускло красный. Теперь никто не мог подслушать их разговор или отследить перемещения.

Достав чёрный куб, они одновременно коснулись его поверхности — и в тот же миг пространство вокруг изменилось. Они оказались в огромном зале, занимавшем не менее 30 гектаров. Воздух здесь был прозрачен и свеж, словно после грозы, а свет лился отовсюду, не имея видимого источника.

В центре пространства возвышалось монументальное здание — его гладкие стены отливали перламутром, а многочисленные арки и колонны создавали впечатление невесомости, будто строение парило в воздухе. По краям располагались меньшие постройки, напоминающие лаборатории или хранилища — их строгие геометрические формы контрастировали с изяществом центрального сооружения.

Талвин и Чест направились к главному зданию. С каждым шагом Талвин ощущал, как учащается его пульс — сердце билось всё быстрее, отдаваясь глухим стуком в висках. Внезапно меч Вастора, который он носил с собой, сам собой появился в его руке — холодный, тяжёлый, пульсирующий едва заметной энергией. Талвин попытался убрать оружие, но оно словно приросло к ладони, отказываясь исчезать.

Они продолжили путь, и чем ближе подходили к зданию, тем ярче начинал светиться клинок. Его сияние становилось всё более интенсивным, словно внутри меча пробуждалась древняя сила.

Слева от них тянулась странная полоса — она медленно двигалась, извиваясь, как живая. В её конце высилась огромная гора кристаллов. И тут меч, будто притянутый невидимой силой, вырвался из руки Талвина и устремился к кристаллам, мгновенно исчезнув в их глубине.

Чест, обеспокоенный происходящим, активировал своих ремонтных дронов. Они попытались подняться в воздух, чтобы изучить пространство, но что-то мешало им — гравитация здесь действовала иначе, не позволяя подняться выше пары метров. Тогда Чест направил сканирующий луч, но тот работал с перебоями, рассеиваясь и теряя фокус.

Пять минут напряжённых поисков — и гора кристаллов начала таять, уменьшаясь вдвое. Наконец, меч вернулся в руку Талвина. Теперь он ослепительно сиял, полностью преобразившись: из короткого кинжала он превратился в величественное оружие, которое Талвин помнил у Вастора, — но даже мощнее. От лезвия исходила вибрация такой мощи, что воздух вокруг дрожал и мерцал, создавая едва заметные волны.

Талвину не терпелось испытать клинок в деле, но он сдержался — в этом хрупком мире один неосторожный взмах мог разнести всё в щепки. Стоило ему об этом подумать, как меч исчез, превратившись в изящную татуировку на правом предплечье, рядом с меткой ножа.

И тут произошло нечто жуткое. Татуировка ножа внезапно ожила: на лезвии нарисованного оружия открылась зубастая пасть, полная мелких острых игл. С тихим рычанием «нож» набросился на татуировку меча Вастора и буквально откусил от неё кусок. Меч пытался ускользнуть, перемещаясь по коже Талвина, но не сопротивлялся — словно признавал первенство хищника.

Талвин в ужасе попытался вмешаться, направляя волю, пытаясь «разнять» свои собственные татуировки, но всё было тщетно. Спустя пару секунд от меча Вастора не осталось и следа — нож полностью поглотил его.

— Нет… — прошептал Талвин, чувствуя внутри пустоту. — Это же была память… Этот меч был намного сильнее бесполезного ножа. С ним я мог не бояться других, а теперь его не стало… Как теперь быть? — причитал он, сжимая кулаки.

Он вызвал таблицу статуса, почувствовав изменения. Цифры изменились: ловкость выросла на 1 пункт, а выносливость подскочила до 6. Но главной потери это не компенсировало.

Чест, заметив подавленное состояние напарника, поспешил отвлечь его:

— Дай-ка мне твой «анализатор статуса», я попробую его откалибровать.

Пока робот колдовал над прибором, Талвин вызвал свой нож. К его удивлению, теперь в руках оказалось два одинаковых.

— А ну отдай обратно меч! — потребовал Талвин. Он стал стучать ножами друг о друга, но ничего не происходило. Попробовал заставить их летать силой мысли — один из них приподнялся над ладонью на секунду, но тут же упал. Слишком мало магической силы, слишком слабая концентрация.

— Готово! — Чест вернул прибор. — Я взломал эту жестянку. Оказывается, это «Тюремный анализатор», предназначенный для честной оценки заключённых. Но кто-то пошутил над тобой и поставил «детский» интерфейс — вместо слов там были дурацкие символы и смайлики. Я всё перевёл в нормальный вид.

Талвин взглянул на экран:

Сила: 10, Магия: 5, Выносливость: 12, Ловкость: 10, Интеллект: −1, Защита: 3, Псионика: 1, Удача: 30, Судьба: ???— Интеллект минус один?! — пробормотал Талвин. — Постепенно умнею, судя по прибору. Или вспоминаю…

— Но посмотри на удачу! 30 единиц — это феноменально, — воодушевлённо ответил Чест. — С таким показателем ты должен выживать там, где другие рассыпаются в прах. Или проходить по самой грани.

Оставив попытки разобраться в загадочных цифрах анализатора, Талвин и Чест двинулись дальше — вглубь чёрного куба, направляясь к главному зданию. С каждым шагом окружающая обстановка становилась всё более необычной: стены слегка пульсировали, словно живые, а в воздухе витал едва уловимый запах машинного масла. Где то вдали раздавались ритмичные звуки — то ли стук механизмов, то ли биение какого-то гигантского сердца.

Когда они вошли внутрь здания, перед ними открылась поистине фантасмагорическая картина — настоящий кошмар инженера, воплощённый в металле и стекле. По всему залу хаотично двигались механические руки манипуляторы: одни перекладывали блестящие детали, другие соединяли провода, третьи закручивали болты с тихим жужжанием. Они двигались без видимой цели, словно выполняя какую-то вечную задачу, смысл которой был утерян давным-давно.

По стенам змеились трубы и кабели — некоторые искрили, другие пульсировали тусклым светом, третьи издавали странные звуки, похожие на шёпот или отдалённое эхо чьих-то голосов. В воздухе витала странная энергия — она ощущалась кожей, заставляла волосы на руках вставать дыбом и вызывала лёгкое покалывание в кончиках пальцев.

В центре помещения располагался идеально круглый отсек, выделяющийся на фоне остального хаоса своей безупречной геометрией. Его поверхность отливала холодным стальным блеском, а по периметру шли замысловатые символы, напоминающие древние руны.

Как только Талвин подошёл к нему, тяжёлая дверь бесшумно скользнула в сторону, словно приглашая войти. В тот же миг раздался спокойный, лишённый каких-либо эмоций голос:

— Добро пожаловать в лабораторию, — произнёс он. — Я — Порталис, главный управляющий этого пространства. Не бойтесь, охранные системы активны только снаружи. Мне любопытно… За тысячи лет здесь не было ни одной живой души. Моих создателей больше нет, не так ли? По крайней мере я не встречал с похожим энергетическим полем никого кто пытался прорваться через защиту.

Чест кратко обрисовал ситуацию в мире: рассказал о разрушении миров, упадке древних цивилизаций, о том, как они с Талвином попали сюда — через лабиринты забытых коридоров, сквозь порталы, которые уже почти не работали, и с помощью хитроумных манипуляций с энергетическими потоками. Порталис помолчал несколько мгновений, словно обдумывая услышанное. В тишине было слышно лишь едва уловимое гудение механизмов. Затем освещение в зале изменилось: холодный голубой свет сменился тёплым золотистым оттенком, создающим ощущение уюта и безопасности — будто в помещении вдруг появилось миниатюрное солнце.

Талвин, не отрывая взгляда от управляющего, тихо спросил:

— Как думаешь, Чест, нам можно ему доверять?

Робот секунду не отвечал, его оптические сенсоры замерцали, обрабатывая информацию. Затем он выдал:

— Он признал тебя главным в последний момент. Мне удалось взломать его защиту — большой ценой. Пришлось задействовать резервные протоколы и пожертвовать большим количеством моих друзей которые будут долго восстанавливаться.

Порталис внимательно слушал их разговор и холодно ответил:

— Глупо думать, что это вы смогли меня взломать. Я просто позволил вам забрать куб. Есть одна проблема, которую нужно решить, и мне пришлось пойти на это.

Он сделал паузу, и его голос, до этого ровный и механический, приобрёл едва заметные интонации.

— Кроме того, ДНК Талвина отличается от местных манторианцев. Я провёл анализ и выявил уникальные маркеры, которых нет ни у одного из известных мне видов. Также мне удалось немного изучить его характер — импульсивный, но целеустремлённый, способный на риск, но не лишённый сострадания. Исходя из этого, я решил, что ты — лучший кандидат для моего дела.

Порталис сделал шаг вперёд, и его силуэт, прежде казавшийся просто проекцией, обрёл объём и плотность.

— Если бы я захотел, то вы бы сразу умерли, не успев появиться на мосту. Я намеренно позволял им медленно продвигаться чтоб они отчаялись и бросили это дело. Что только манторианцы не предпринимали! Они отправляли самых сильных — и у тех ничего не вышло. Только калеками остались. Высылали отряды в специальных бронированных костюмах — но те им не помогали. Пытались взорвать — но ничего не срабатывало. Стреляли магией, искали обходные пути — всё тщетно.

Его голос стал жёстче:

— В итоге решили отправлять самых слабых. Забрасывать телами мост и ставить маркер телепорта в надежде постепенно добраться. Я их ввёл в заблуждение. Дав им понять что если будут жертвы на мосту то там механизмы не будут срабатывать. От части это так но мне ничего не стоило их убрать. Им не было жалко никого. У меня программа — не допустить катастрофы, а они бы этого обязательно добились. Себя уничтожили бы во второй раз — и планету тоже.

— Раз так, я познакомлю вас с сердцем этого места, — объявил управляющий.

Прозрачный купол в центре зала начал расходиться, словно лепестки огромного хрустального цветка — плавно, неторопливо, с тихим мелодичным звоном. Глазам Талвина предстал гигантский кристалл высотой более двух метров. Он переливался всеми оттенками спектра — от глубокого фиолетового до ослепительно алого, — испуская мощную энергетическую волну. От этой волны у Талвина заложило уши, а в груди возникло странное ощущение, будто само сердце начало биться в такт с пульсацией кристалла, а кровь в венах заструилась в новом ритме.

Однако красота кристалла была нарушена: сбоку зияла глубокая трещина, словно шрам на безупречной поверхности. Она шла наискосок, рассекая идеальную структуру и напоминая о какой-то древней катастрофе, разрушившей часть его мощи.

— Это искусственный кристалл планеты, — объяснил Порталис. — Он создан для синхронизации с ядром мира и управления его основными параметрами: климатом, гравитацией, магнитными полями. К сожалению, он повреждён, а вспомогательный блок утерян. Без него я ограничен в возможностях — не могу влиять на внешние условия, но внутри этого пространства способен воссоздать любую материю, существовавшую на родной планете моих создателей. Также я могу производить энергетические кристаллы.

Талвин затаил дыхание. Перед ним раскрывалась возможность, о которой он не смел и мечтать. В голове закрутились мысли: «Если Порталис сможет создать „Искажатель“ это то что просил Кайшин… Это изменит всё!»

— Порталис, — голос Талвина дрогнул от волнения и надежды, — ты можешь изготовить минерал под названием «Искажатель»?

— Это чрезвычайно сложный минерал, — отозвался управляющий бесстрастным тоном. — Его синтез потребует всей мощности лаборатории и займёт около пяти лет.

Брови Талвина сошлись на переносице. Пять лет — это слишком долго. Он не мог позволить себе ждать так долго.

— А если ускорить процесс? — с надеждой в голосе спросил юноша.

— Ускорение возможно, — ответил Порталис, — но только если вы почините основной кристалл. Для этого потребуется либо колоссальный источник энергии, либо один миллион ментальных тел.

— Что? — Талвин ощутил, огромный груз а руки опустились. — Что такое ментальные тела?

— Ментальные тела, — терпеливо пояснил управляющий. В воздухе возникла голограмма: человеческая голова, над которой парила полупрозрачная структура, напоминающая шапку. — Они формируются после смерти существа, достигшего определённого уровня развития. В течение первого часа после ухода души ментальное тело остаётся доступным для извлечения. Оно невидимо для обычного глаза и располагается за пределами физической оболочки. Чем выше уровень существа, тем плотнее и крупнее ментальное тело — оно может достигать метра в диаметре и более.

В этот момент к Талвину приблизился один из сервисных роботов. Его механические руки бережно держали узкий чёрный пояс с металлическим отливом. Робот остановился перед юношей, словно предлагая принять этот загадочный предмет.

— Чтобы собирать их, вам нужен этот пояс, — продолжал Порталис. — В него вживлён рой нанороботов одиннадцатого поколения. Тот, кто наденет его, получит способность извлекать ментальные тела через собственные глаза. При создании подобных кристаллов в прошлом правители шли на ужасающие поступки. Чтобы обогнать соседей, они истребляли собственное население миллионами. Благодаря этим жертвам кристалл и существует. Вы согласны принять пояс?

Талвин побледнел. Его руки невольно сжались в кулаки, а взгляд метнулся к Честу, словно ища поддержки.

— Это… это чудовищно! — выкрикнул он, отступая на шаг. — Нам это не подходит! Мы не убийцы!

— Также процесс может ускорить вспомогательный блок, — как ни в чём не бывало добавил Порталис. — Но раз вы отказываетесь от сбора… просто наденьте пояс. Он поможет вам лучше взаимодействовать с кубом и сделает вас полноправным владельцем этого места.

— Я сказал — нет! — Талвин уже развернулся, чтобы уйти, но чёрный пояс внезапно ожил.

Он изогнулся, как потревоженная змея, а затем мгновенно распался на мириады крошечных чёрных точек. Облако нанороботов метнулось к лицу Талвина. Он попытался закрыться руками, но рой был повсюду. Юноша невольно вдохнул — и почувствовал, как «песок» забивается в рот, нос, уши и глаза. Это не было больно, но ощущение было тошнотворным: тысячи песчинок копошились под кожей, проникая в слизистые и глазные яблоки.

— Что ты наделал?! — закричал Талвин, когда рой окончательно впитался в его тело. Он судорожно протирал глаза, чувствуя странный зуд, который постепенно утихал, оставляя после себя странное покалывание.

— У меня не было выбора, — холодно ответил Порталис. — Это выгодно нам обоим. Сам я не могу полностью управлять кристаллом, а с твоей помощью это будет возможно. Я изучил тебя, и ты мне подходишь. Основной кристалл не может вечно находиться в нестабильном состоянии. Если он выйдет из-под контроля, в радиусе ста километров всё живое умрёт. А за пределами этого радиуса будут аномалии. Одна из стран в прошлом уже лишилась так целого региона. В том месте сходили с ума, а техника выходила из строя. Ты сам вывел систему из спячки. Я годами сдерживал манторианцев, заставляя ловушки срабатывать на их тела, надеясь, что они отчаются и уйдут. Но ты прошёл до конца. Теперь, без вспомогательного куба барьера, кристалл неуправляем. Я знаю, что скоро начнётся большая война. Жертв не избежать. Тебе не нужно никого убивать специально, Талвин. Просто смотри на тех, кто падёт в бою. Остальное сделает механизм внутри тебя.

— Как… как работает этот пояс? — голос юноши дрожал, а в груди нарастала тревога.

— Тебе не нужно об этом думать. Протоколы автоматизированы.

В кармане завибрировал прибор статуса. Талвин выхватил его. На экране высветились новые данные:

Защита: +2 (Итого: 5)

— Долго находиться здесь опасно для твоего тела, — добавил управляющий. — Можешь общаться со мной через Честа.

Уходя, Талвин бросил взгляд на кучу энергетических кристаллов. «Хотя бы это возьму», — подумал он и забросил несколько в пространственное кольцо.

— Можешь не стараться, — раздался в голове голос Порталиса. — Эти кристаллы конденсируются только внутри лаборатории. Снаружи они распадаются.

Талвин решил проверить. Он сжал один кристалл в кулаке а остальные положил обратно и шагнул в арку выхода. Мир на мгновение дрогнул, пространство исказилось, а перед глазами замелькали разноцветные полосы.

Он снова оказался в медицинском блоке, рядом со своей капсулой. Перед ним стояла медсестра. Её глаза округлились от удивления, а в руках она сжимала небольшой чёрный куб.

Талвин растерялся. Первое, что пришло в голову, была нелепая просьба:

— Пожалуйста… не говорите никому про этот куб. Это моя… очень ценная реликвия.

Медсестра отдала куб обратно.

— Не переживайте, — быстро ответила она, пряча взгляд. — Вам нужно лечь, вы ещё не восстановились.

В этот момент кристалл в кулаке Талвина начал стремительно нагреваться. Он разжал ладонь и увидел, как камень буквально тает, превращаясь в чистый, ослепительный свет. Вспышка на мгновение залила всю палату, заставив медсестру вскрикнуть. Через секунду в руке Талвина не осталось ничего, кроме лёгкого запаха свежести. Кристалл распался, как и предсказывал Порталис.

Юноша сжал чёрный куб в руке, чувствуя, как внутри него борются противоречивые чувства: страх, гнев, тревога и… странное любопытство. Что ещё скрывает Порталис? И какую роль ему теперь предстоит сыграть в этой истории?

— Что это было? — воскликнула медсестра, широко раскрыв глаза и вглядываясь в лицо Талвина с неподдельным изумлением. Она стала трогать своё лицо которое стало еще красивее.— Это одна из моих способностей, но я ещё плохо её контролирую, — солгал он, стараясь, чтобы голос звучал как можно более естественно.

В воздухе над его головой внезапно вспыхнули изумрудные кружочки — словно сотня крошечных светлячков, появившихся из ниоткуда. Они медленно, почти лениво, опустились на его тело, окутывая его мерцающим облаком. Талвин ощутил, как усталость, сковывавшая его мышцы, отступает, словно смытая волной, а каждая клеточка тела наполняется свежей, пульсирующей силой. Энергия разливалась по венам, прогоняя остатки слабости и сонливости.

— Ещё сможешь так? — с живым, почти детским интересом спросила медсестра, наклоняясь ближе. Чувствую что помолодела не несколько лет. В её глазах загорелся огонёк любопытства, а губы чуть дрогнули в улыбке и предвосхищении.

— Думаю, да, но не раньше, чем через год, — снова солгал он, тщательно подбирая слова, чтобы не привлекать лишнего внимания к своим странным способностям. Очень жаль что так долго.

Медсестра помогла ему снова погрузиться в капсулу, аккуратно поправив датчики на висках. Приложив руку к голове, она быстро просканировала его показатели. Экран замерцал, выдавая поток данных, которые она внимательно изучала параллельно.

— Вы почти полностью здоровы, что весьма удивительно, — произнесла она, поднимая взгляд. — Завтра же сможете выписаться.

Талвин снова взглянул на медсестру. В этот момент ему показалось, что вокруг её головы мерцает слабый красный ореол — тонкий, едва уловимый контур, похожий на ауру. Он попытался сосредоточиться на нём, поймать его чётче, но прежде, чем он успел что-либо понять, медсестра провела рукой над его лицом — плавным, отточенным движением, словно проводя какой-то древний ритуал.

Мгновенно Талвин провалился в глубокий сон — без сновидений, без ощущений, словно его сознание выключили одним касанием.

Пробуждение пришло неожиданно, вырвав его из темноты насыщенным, почти гипнотическим ароматом свежей выпечки. Казалось, будто где-то рядом, совсем близко, только что из печи достали румяные лепёшки, приправленные душистыми травами. Запах был настолько реальным, что Талвин на мгновение подумал, что всё ещё спит.

Он приоткрыл глаза. Мягкий утренний свет струился через окно, заливая комнату тёплым золотистым сиянием. На прикроватном столике стояла простая фарфоровая тарелка. На ней — ломтик золотисто коричневого хлеба с хрустящей корочкой, рядом — что-то похожее на суп, источающий пряный, аппетитный запах, и горсть ягод, сверкающих, словно драгоценные камни.

Талвин быстро поел, ощущая, как каждый глоток согревает его изнутри, придаёт сил, возвращает ясность мысли. Еда была простой, но невероятно вкусной — будто сама природа вложила в неё частицу своей энергии. Когда он отставил пустую тарелку и поднялся, дверь внезапно распахнулась.

На пороге стояла та же медсестра. Она кивнула, жестом приглашая его следовать за ней.

— Пора идти к «заставляющим», — произнесла она ровным, почти безэмоциональным голосом, лишённым каких-либо оттенков чувств. Очень странно она себя ведёт не как раньше про себя подумал Талвин.

— К кому? — переспросил Талвин, чувствуя, как в груди зарождается лёгкое беспокойство.

— Это те, кто программирует психику, воздействуя на подсознание, — пояснила она, уже шагая по узкому коридору. Её шаги звучали глухо, почти неслышно. — Процедура займёт около часа. Это одно из условий для вступления в отряд разведки.

Дверь беззвучно отъехала в сторону, и Талвин переступил порог помещения, погружённого в приглушённый свет. Воздух здесь казался особенным наполненным странным ароматом. Он ощущался на коже, обволакивал, мешал дышать полной грудью.

В центре комнаты, на фоне матовых стен, вырисовывались три фигуры в просторных жёлтых балахонах. Их одеяния напоминали древние ритуальные одежды, а позы — застывшие изваяния, лишённые суеты. Они стояли неподвижно, словно статуи, но в их неподвижности чувствовалась скрытая сила.

— Здравствуйте, — произнёс один из них ровным, бесстрастным голосом, в котором не было ни теплоты, ни холода, ни намёка на эмоции. — Пожалуйста, присаживайтесь. Вам необходимо расслабиться — это важно.

Талвин медленно опустился на предложенный стул. Дерево под ним оказалось неожиданно твёрдым, а спинка — неудобной, будто намеренно созданной для того, чтобы не позволить принять комфортную позу. Он невольно сглотнул, ощущая, как в груди нарастает странное напряжение — оно стягивало мышцы, заставляло сердце биться чуть чаще.

Три пары глаз впились в него с почти физическим давлением возвышаясь над ним. В их взглядах не читалось ни любопытства, ни враждебности — лишь холодная, почти механическая сосредоточенность, словно он был не человеком, а объектом исследования. Минута тянулась бесконечно. Ни звука, ни движения. Только мерное дыхание троих в балахонах да едва уловимый запах воска, доносящийся откуда-то издалека, — тонкий, сладковатый.

Постепенно веки начали тяжелеть. Внутреннее напряжение, ещё недавно сжимавшее мышцы, стало растворяться, уступая место монотонной усталости. На смену тревоге пришла вялая скука — та самая, что накрывает в долгие часы ожидания, когда время будто останавливается. «Игра в гляделки», — мелькнула усталая мысль. Он едва сдержал зевок, чувствуя, как сознание начинает плыть, растворяясь в этом странном, безмолвном пространстве.

На пятой минуте произошло едва уловимое изменение. У «заставляющего», сидящего слева, на лбу проступила тонкая дорожка пота. Она медленно скользила вниз, огибая складку между бровями, словно капля дождя по стеклу. Талвин моргнул, пытаясь сфокусироваться. Сонливость по-прежнему окутывала его, будто тяжёлое одеяло, но сознание держалось на грани — не проваливалось окончательно, но и не возвращалось к полной ясности.

Мужчина в центре неторопливо поднял руку и достал из кармана песочные часы. Их стеклянные колбы мерцали в приглушённом свете, переливаясь оттенками янтаря и золота. Песчинки внутри начали плавно перетекать вниз с тихим, почти неслышным шелестом — звуком, который, казалось, проникал прямо в сознание. В тот же миг Талвин ощутил, как его затягивает в глубину — не в обычный сон, а в какое-то вязкое, тягучее состояние, где время теряет смысл, а мысли растворяются в тумане.

Он попытался пошевелить головой, встряхнуться, выдавить из себя хоть слово — сказать, что почти уснул, что ему нужна передышка. Но тело не подчинялось. Губы оставались неподвижными, мышцы словно окаменели. Единственное, что он мог, — продолжать смотреть на троих мужчин, чьи фигуры постепенно размывались перед глазами, превращаясь в жёлтые пятна на фоне тёмной комнаты.

Второй «заставляющий» тоже не выдержал невидимого напряжения — на его лбу и над верхней губой проступила испарина. Капельки блестели в приглушённом свете, словно крохотные бриллианты, выступившие из-под кожи, отражая тусклое сияние ламп. Они собирались в тонкие ручейки, медленно стекая по вискам, оставляя за собой влажные дорожки.

А тот, что сидел слева, выглядел всё более измотанным: плечи его слегка опустились, утратив прежнюю прямую, почти военную выправку, а нижняя губа начала подрагивать, будто он старался произнести какие-то слова, но не решался — или не мог. Его пальцы слегка дрожали, а дыхание стало прерывистым, выдавая внутреннюю борьбу.

Он слегка наклонил голову вперёд, и в этом движении читалась странная двойственность: то ли он пытался что то сказать, то ли лишь делал вид, будто сохраняет контроль над ситуацией. В глазах его мелькнуло что-то неуловимое — смесь отчаяния и отчаянной решимости.

Талвин, преодолевая тягучую пелену сонливости, заставил себя сосредоточиться на нём, всмотреться в черты лица, уловить малейшее изменение. Он заметил, как вены на висках мужчины пульсируют чуть чаще, как подрагивают уголки его губ, словно он борется с чем-то внутри себя.

Как только его взгляд сфокусировался на измученном «заставляющем», попытки заговорить прекратились. Но взамен появилось нечто иное: левый глаз мужчины начал нервно дёргаться, ритмично, почти механически, будто внутри него сломался какой-то механизм. А на лице, вопреки всему, расцвела едва заметная улыбка — тонкая, призрачная, словно натянутая на грани безумия. Она не выражала ни радости, ни облегчения — лишь странное, почти жутковатое спокойствие.

Талвин невольно улыбнулся — едва заметно, почти рефлекторно, в ответ. Но эта мимолётная реакция стала той самой искрой, что подожгла скрытое напряжение.

«Заставляющий» слева резко дёрнулся. Его руки рванулись к лицу — он попытался прикрыть рот, словно хотел удержать то, что уже вырвалось наружу. Но было поздно. Плечи его затряслись, сначала едва заметно, потом всё сильнее, будто внутри включился невидимый мотор. А затем раздался смех — громкий, истеричный, разрывающий тягучую тишину комнаты, эхом отражаясь от матовых стен.

Он рухнул на пол, не в силах устоять. Тело корчилось в припадке хохота: он катался из стороны в сторону, хватался за живот, будто пытаясь унять боль, но смех лишь нарастал, становясь всё более безудержным. Его лицо исказилось — то ли от смеха, то ли от отчаяния, — а глаза наполнились слезами, которые струились по щекам, оставляя мокрые дорожки. Капли пота смешивались со слезами, скатываясь по подбородку.

Двое других «заставляющих» продолжали неподвижно сидеть, но их сосредоточенность дала трещину. Взгляд одного невольно метнулся к корчащемуся на полу товарищу, второй едва заметно сжал губы, пытаясь сохранить контроль. Их позы оставались прежними, однако в воздухе явственно ощущалось, как нарушается хрупкий баланс ритуала. Напряжение, до этого момента почти осязаемое, начало рассеиваться, уступая место хаосу.

Смеющийся мужчина уже почти не двигался — он лежал на спине, изредка вздрагивая от очередного приступа хохота. Его смех стал тише, но не исчез: он вырывался короткими, судорожными всплесками, словно эхо далёкой бури. И всё же он не оставлял попыток смеяться, будто это был последний способ удержаться от чего-то ещё более страшного.

Мишель, главный из «заставляющих», резко нахмурился. Его лицо, до этого сохранявшее ледяное спокойствие, исказилось от раздражения. Он слегка сжал кулаки, а в глазах мелькнуло что-то вроде тревоги, быстро скрытое под маской властности.

— Помогите ему! — бросил он сквозь зубы, не повышая голоса, но в интонации прозвучала стальная властность.

Двое помощников, словно очнувшись от оцепенения, неловко шагнули к корчащемуся от смеха мужчине. Казалось их раньше не было и как они тут появились подумал Талвин. Их движения были скованными, будто они сами едва удерживались от того, чтобы не поддаться странному безумию. С видимым усилием они подхватили его под руки — тот всё ещё всхлипывал, его тело содрогалось от остаточных приступов хохота, ноги безвольно подгибались.

— Не могу… не могу остановиться… — пролепетал он, пытаясь выдавить хоть слово между всхлипами, но вместо этого снова разразился истерическим смехом, который звучал всё слабее, но не прекращался.

Помощники с трудом вытянули его из комнаты. Дверь за ними закрылась с тихим щелчком, оставив в воздухе едва уловимое эхо затихающего хохота, которое ещё несколько секунд висело в пространстве, прежде чем окончательно раствориться.

Мишель провёл ладонью по лбу, стирая капли пота. Его пальцы слегка дрожали, хотя лицо вновь обрело маску невозмутимости. Он посмотрел на Талвина — взгляд был холодным, оценивающим, будто он прикидывал, сколько ещё выдержит этот странный ритуал, и что ещё может пойти не так.

— Думаю, достаточно, — произнёс он сухо, голос звучал ровно, но в нём чувствовалась усталость. — Мы сделали всё самое необходимое.

Мишель был мастером промывания мозгов — за 23 года практики он прошёл через десятки сложнейших случаев. Он знал все приёмы, владел древними техниками и умел находить бреши даже в самой стойкой психической защите. Но то, что происходило сейчас, не укладывалось ни в один из известных ему шаблонов. В его сознании зашевелились тревожные мысли: что же такое скрывается в этом юноше? И почему ритуал дал сбой именно сейчас?

Мишель пытался унять лёгкую дрожь в руках — дрожь, которую он не испытывал уже много лет. Перед ним сидел Талвин — внешне спокойный, почти безразличный, словно отрешённый от всего происходящего. Но Мишель отчётливо ощущал, как внутри этого человека бушует невидимая буря, сопротивление которой он чувствовал почти физически: оно волнами исходило от юноши, создавая вокруг него едва уловимое поле напряжения.

Это было не просто упорство воли — нет, нечто куда более глубокое и фундаментальное. Это напоминало столкновение с иной природой, с чем-то чуждым, почти инопланетным, словно перед ним находился не человек, а существо из другого мира, чьи законы восприятия реальности кардинально отличались от привычных.

«Как у демонов», — мелькнула мысль, и Мишель невольно содрогнулся. Воспоминания о прошлых случаях с демоническими сущностями на мгновение заслонили реальность: тогда тоже приходилось иметь дело с сопротивлением, ломавшим привычные схемы воздействия. Но даже тогда процесс шёл предсказуемо, поэтапно: сначала ослабление защиты, затем внедрение программ, закрепление результата.

Сейчас же всё рушилось в одно мгновение — словно он пытался удержать в руках жидкий огонь, который прожигал ладони, не поддаваясь контролю. Ощущение было настолько реальным, что Мишель на миг почувствовал жжение в пальцах, будто невидимое пламя всё-таки коснулось кожи.

Боковым зрением он заметил, как его напарник едва удерживает равновесие. Тот стоял, слегка покачиваясь, с бледным, измождённым лицом. Пот стекал по его вискам, оставляя тёмные полосы на коже, а пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, будто он всё ещё пытался ухватиться за нити ритуала, которые давно рассыпались в прах.

Мишель глубоко вдохнул, стараясь сохранить остатки самообладания. Воздух с трудом проникал в лёгкие, словно стал гуще, плотнее обычного. Докладывать о провальном сеансе? Нет. Это означало бы признать, что его мастерство дало сбой, что он не справился с обычным — на первый взгляд — испытуемым. Гордость, репутация, годы безупречной службы… Одно неудачное донесение могло перечеркнуть всё, к чему он шёл десятилетиями.

Он бросил последний взгляд на Талвина. Тот по-прежнему сидел неподвижно, но в его глазах читалось нечто неуловимое — не вызов и не страх, а какая-то глубокая, непоколебимая уверенность или безразличие. Всё смешалось в голове и он не мог понять толком что творится.

— Достаточно, — повторил Мишель уже твёрже, придавая голосу властные интонации. — Основные программы внедрены. Сеанс завершён.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и направился к двери. Ему нужно было отдохнуть. И подумать. Очень тщательно подумать.

«Нужно досконально изучить его досье и подготовиться к следующему разу», — записал он в своём блокноте, аккуратно выводя каждую букву. Пальцы всё ещё слегка дрожали, но он старался не обращать на это внимания. — «Это самый сложный пациент в моей карьере. Возможно, ключ к прорыву в методике программирования. Или… угроза, которую необходимо нейтрализовать».

Когда процедура завершилась, Талвина провели в общий зал. Помещение оказалось просторным, с высокими сводчатыми потолками и узкими окнами, пропускавшими мягкий утренний свет. Вдоль стен стояли массивные деревянные скамьи, а в центре — несколько длинных столов, за которыми сидели манторианцы в форме разведчиков.

Там, едва завидев его, Имдан и Тариэль разом обернулись. Имдан — коренастый мужчина с густыми бровями и шрамом над левой бровью — вскинул руку в приветственном жесте. Тариэль — мечница с непоколебимой выправкой и холодным взглядом — вдруг просияла. Не сказав ни слова, она рванулась к нему и крепко обняла, прижимая к себе так, словно боялась, что он исчезнет.

— Талвин! Ты жив! — выдохнула она, голос дрогнул. — Я места себе не находила… Всё думала: успел ли ты? Выжил ли?

Талвин на мгновение замер, ощутив непривычное тепло её объятий, а потом мягко улыбнулся и положил руки ей на плечи.

— Я тоже рад тебя видеть, Тариэль. — А как Лия? Она успела уйти?

Тариэль отстранилась, но не отпустила его руку. Её пальцы слегка сжались, будто хотели убедиться, что он действительно здесь, настоящий, живой.

— Да, — кивнула она. — Ей пришлось бежать сразу, как только объявили войну с демонами. Я слышала, что она в безопасности. Ещё немного, и её бы схватили. Всё это благодаря тебе, Талвин. Ты спас нас в тот день, и я никогда этого не забуду.

В её глазах мелькнуло что-то неуловимое — не просто благодарность, а нечто большее: признание, уважение, может быть, даже восхищение. Она смотрела на него так, как раньше смотрела лишь на опытных воинов, прошедших через десятки битв.

Талвин слегка опустил взгляд, словно смущённый её словами. — Мы все выжили, — тихо произнёс он. — Это главное.

Она поправила прядь волос, выбившуюся из-за уха, и уже более деловым тоном добавила:

— У нас есть неделя на подготовку к следующему заданию. Тебе нужно восстановиться после «заставляющих». Пойдём, я покажу твою комнату. А когда отдохнёшь — познакомлю с остальной командой.

Они прошли по узкому коридору с каменными стенами, украшенными старинными гобеленами. Тариэль открыла тяжёлую дверь, и Талвин шагнул внутрь.

Комната оказалась на удивление просторной. В центре стояла огромная мягкая кровать с пушистым покрывалом, у окна — небольшой стол с креслом, а в углу притаился шкаф из тёмного дерева с резными узорами. Воздух здесь пах свежестью и чуть-чуть — лавандой, будто кто-то недавно открыл флакон с эфирным маслом или разложил сушёные цветы по углам.

— Располагайся, не буду мешать, — прошептала Тариэль.

Она уже повернулась к выходу, но вдруг замерла. На мгновение её лицо стало совсем юным, почти робким. Затем она быстро подошла к Талвину, приподнялась на цыпочках и легко, почти невесомо, коснулась губами его щеки.

Тепло её прикосновения осталось на коже, даже когда она тихо вышла, оставив его одного. Талвин провёл рукой по месту поцелуя, словно пытаясь удержать это ощущение. В груди разливалось что-то новое — нежное, приятное тепло, которое он давно не испытывал. Оно смешивалось с усталостью, тревогой за будущее.

Раньше его сознание напоминало болото — вязкое, тягучее, затянутое мутной плёнкой. Мысли двигались, словно сквозь густую пелену: каждое слово приходилось вытаскивать из памяти, будто увязающее в трясине. Он привык к этому состоянию как к фону, к неизбежной данности, ставшей частью его повседневности. Это было похоже на жизнь под толщей воды: мир снаружи казался размытым, звуки доносились приглушённо, а собственные решения давались с неимоверным усилием. Он жил словно в коконе заставленный невидимыми стенами.

Но теперь… Теперь разум работал иначе. Чётко, стремительно, с непривычной ясностью, словно кто-то снял с глаз пелену, а с мыслей — тяжёлые оковы. Образы сменялись быстро, мысли текли плавно, выстраиваясь в логические цепочки, как звенья безупречно отлаженного механизма. Это было похоже на пробуждение после долгого сна — когда мир вдруг становится ярче, звуки — отчётливее, запахи — насыщеннее, а собственное сознание — послушнее, гибче, живее.

«Слишком много событий, — думал он, пытаясь осмыслить происходящее. — Будто пружина, которую сжимали годами, внезапно распрямилась и бьёт меня по лицу всеми этими встречами, боями и тайнами. Всё разом обрушилось, не давая передышки, не позволяя остановиться и перевести дух».

Его размышления прервал стон Зарка, донёсшийся из внутреннего пространства — глухой, хриплый звук, полный страдания.

— Талвин… помоги… мне плохо… — прохрипел демон, и в его голосе слышалась неподдельная мука.

Талвин мгновенно погрузился в медитацию, сосредоточившись на внутреннем мире. Увиденное заставило его очень удивиться. Зарк лежал на спине посреди цветущего луга, залитого мягким солнечным светом. И он был огромен — его тело раздулось почти в три раза, напоминая огромный воздушный шар, готовый вот-вот лопнуть. При каждом вздохе демон мучительно охал, его бока вздымались и опадали с натужным усилием.

— Зарк, что с тобой?! Ты выглядишь как шар! — воскликнул Талвин, не скрывая изумления.

— Я… я объелся, — простонал демон, шевеля лапой с длинными когтями. — Пока эти трое в жёлтом сверлили тебя взглядами, в наше пространство посыпались «комары». Мелкие такие твари, в каждой — ментальная программа. Одна кричала: «Убей себя, если схватят», другая — «Подчиняйся». Я сначала одного прихлопнул, а потом понял: если их не остановить, они тебя в овощ превратят.

Зарк тяжело перевернулся на бок, издав протяжный стон.

— Потом возникли песочные часы — но вместо песка из них лилась вода в это пространство. Тонкая, почти прозрачная струя била точно в центр нашей ментальной защиты, сверля её с монотонной настойчивостью. Я чувствовал, как под этим напором барьер начинает трещать, прогибаться, и пришлось ещё пить воду вдобавок. Потом появились три фигуры за периметром защиты, и я думал их побить, но ничего не получалось. Я всё испробовал, но помогла только щекотка. Оказалось, один из них боится щекотки, и я стал его щекотать. Это помогло, и пока я занимался с ним, вода всё же пробила защиту, и несколько программ всё же прорвались. Я поймал одного комара и взял его под контроль, попросил щекотать вместо меня. Сам отправился ловить тех, что залетели. И вот только сейчас переловил всех остальных, но жутко наелся. Я пробовал их давить, но они живучими оказались, и пришлось их кушать, — закончил он, тяжело вздохнув.

Талвин вспомнил бьющегося в истерике «заставляющего» и невольно усмехнулся.

— Значит, это ты его защекотал?

— Я, — гордо, но слабо ответил Зарк. — Но теперь я полон этой дряни. Программы: «стань рабом», «почитай правителя»… Всякая чушь, лишь бы сделать из тебя марионетку. Я их всех переварю, но… Талвин, посвети на меня своим светом. Вдруг полегчает.

Талвин сосредоточился. Чтобы вызвать исцеляющий свет, он попытался вызвать в памяти приятные чувства. Сначала вспомнил поцелуй Нины — тёплое, трепетное прикосновение губ, которое оставило в душе след нежности. Но мысли тут же перенесли его к Насте. Он вспомнил их прогулки под сенью древних деревьев, запах её волос — лёгкий, едва уловимый аромат полевых цветов, то особенное чувство радости и тепла, которое возникало рядом с ней. Он до сих пор не знал, была ли это любовь, но это было самое чистое, светлое, что у него осталось, что он смог вспомнить на данный момент.

Вокруг Талвина вспыхнула белоснежная сфера, переливаясь мягким, успокаивающим светом. Луч концентрированного тепла ударил в раздутое тело Зарка. Постепенно демон начал уменьшаться, его дыхание выровнялось, стало глубже и ровнее. Когда Талвин закончил, Зарк уже крепко спал, забавно подёргивая ногой во сне, словно гонялся за чем-то в своих сновидениях.

«Спи, обжора», — подумал Талвин с тёплой улыбкой и вышел из медитации.

Талвин вновь погрузился в раздумья. «Слишком много всего… — шептал он себе, глядя в окно, за которым сгущались сумерки. — События валятся одно за другим, не давая продохнуть, словно мир решил испытать меня на прочность.

И тут, словно эхо в пустом зале, в голове возникла чужая, холодная мысль: «Ты сам этого хотел».

— Как это — сам?! — возмутился Талвин вслух, едва не вскочив с кровати. — Я несколько раз был на волоске от смерти! Меня избивали, пытались стереть личность, несколько раз чуть не умер! Кто бы в здравом уме такого пожелал?

Ответа не последовало. Тишина была тяжёлой, давящей, словно свинцовая плита. Талвин вздохнул и посмотрел на свою руку, сжатую в кулак. Больше всего его грызла потеря великолепного меча Вастора. Этот клинок был не просто оружием — он давал очень много сил ему и возможностей.

— Даже попробовать его в деле не успел… — с горечью пробормотал он, и в голосе прозвучала неподдельная тоска.

Вместо меча на полу лежали два ножа. Талвин сосредоточился, и ножи послушно взмыли в воздух. Они зависли по краям его поля зрения, подрагивая, словно живые, трепещущие на ветру листья. Продержались три секунды и с глухим звоном упали на ковёр. Талвин пробовал снова и снова. Магическая энергия тратилась, но расход был терпимым. Через полчаса упорных тренировок ему удалось увеличить время левитации до четырёх секунд. Но стоило попытаться метнуть их силой мысли, как кинжалы пролетали жалкий метр и бессильно падали.

«Как жаль, что зелья закончились, — подумал он с досадой. — Будь у него их больше, прогресс пошёл бы быстрее. Но ничего, я научусь. Обязательно научусь».

— Бесполезно… — прорычал Талвин, сжимая кулаки так. Он внутренне проклинал весь мир за утрату меча — не просто оружия, а символа его силы. Ведь с ним он мог очень многое. Ощущение потери жгло изнутри, словно раскалённый уголь, брошенный в грудь. В конце концов, измотанный физически и духовно, он уснул прямо поверх одеяла, не найдя сил даже раздеться. Сон пришёл мгновенно — тяжёлый, беспокойный, наполненный обрывками кошмаров, в которых меч то появлялся, то вновь ускользал из рук.

Его разбудил резкий стук в дверь — громкий, настойчивый, будто кто-то бил кулаком в дерево с намерением выломать её.

— Сейчас иду! — прокричал он сквозь сон, резко вскидываясь на кровати. Голос прозвучал хрипло, едва узнаваемо.

Первое, что увидел Талвин, открыв глаза, — ножи на полу. Они лежали там, где он их оставил, но теперь на рукоятках появились тонкие, пульсирующие красные полоски. Они мерцали в такт какому то невидимому ритму, то разгораясь ярче, то угасая. Оружие словно «переварило» поглощённый меч и изменило свою структуру — теперь в них чувствовалась иная энергия, более глубокая. Талвин невольно протянул руку, коснулся одной из рукояток — металл отозвался лёгким покалыванием, будто пробуждаясь.

В комнату вошла целая компания. Возглавляли её Имдан и Тариэль, за ними следовали трое незнакомцев. Судя по нашивкам на их одежде — ученики элитной школы меча, те, кого готовили для самых опасных миссий.

— Знакомься, Талвин, вот наша группа, — улыбнулся Имдан, широко раскинув руки, словно представлял не людей, а какое-то сокровище. — Прошу любить и жаловать.

Он представил остальных:

— Ренал — нервный, порывистый, мастер молниеносных рывков, способный атаковать так быстро, что противник не успевал осознать опасность;

— Мар — спокойный, невозмутимый парень, который не стоял на полу, а балансировал на двух левитирующих досках, словно демонстрируя своё превосходство над законами гравитации;

— Луиза — девушка с острым, пронзительным взглядом, отвечающая за защиту и сокрытие, та, кто могла сделать группу невидимой или создать щит, способный выдержать удар магической бури.

Они расположились в гостиной, где стол уже ломился от еды: горячие пироги с мясом, свежие овощи, сыры разных сортов, фрукты, мёд в маленьких горшочках и ароматный травяной чай в фарфоровых чашках. Разговор быстро перешёл на политику — тема, которую в последнее время старались обходить стороной, но которая всё равно витала в воздухе, как запах гари после пожара.

— В столице бойня, — Луиза откусила кусок яблока; хруст прозвучал неестественно громко в тяжёлой тишине. Её голос оставался ровным, почти безразличным, будто она сообщала о погоде или ценах на рынке. — Было девять восстаний. Все подавлены с особой жестокостью.

Она замолчала, медленно пережёвывая, а потом продолжила, и в её словах зазвучала горечь:

— Теперь на площадях не просто виселицы — там развешаны части тел. Отрубленные руки, головы на пиках, торсы, подвешенные за рёбра. Их покрывают специальным составом, чтобы не гнили, — чисто для устрашения. Чтобы каждый, кто пройдёт мимо, почувствовал: сопротивление бессмысленно. Чтобы страх проник в каждую клеточку, чтобы забыли, что такое надежда.

Она вдруг коротко рассмеялась — звук вышел резким, неприятным, как скрип несмазанной двери.

— Чтобы успокоить толпу, вчера устроили шоу, — продолжила она, и в голосе зазвучала едкая насмешка. — Картинно арестовали одного из крупных чиновников. Всё по сценарию: в полночь ворвались в особняк, надели цепи… Зрелище, достойное театра.

Луиза отломила ещё кусок яблока, но есть не стала — просто сжала в пальцах, будто хотела выдавить сок.

— Конфисковали в пользу верховный советника пятнадцать замков и сотни домов. Всё имущество — до последней серебряной ложки. А потом… — она сделала паузу, глаза блеснули холодным огнём, — написали в газетах, что его пытают в подземельях без перерыва. Мол, каждый час — новая мука, каждый день — новое испытание.

— И что самое смешное? Манторианцы радуются. Хлопают в ладоши, кричат: «Справедливость восторжествовала!» Они верят, что это победа. Что система наконец то наказала кого-то из своих.

Луиза снова засмеялась, на этот раз почти заразительно, но в этом смехе не было радости — только горечь и презрение.

— Только я просканировала и нашла его. Ни за что не поверите, где он, — Луиза слегка прищурилась, и в уголках её губ заиграла горькая усмешка. — Этот «мученик» сейчас на лучшем курорте империи, пьёт вино в компании куртизанок и пребывает в полном блаженстве. Всё это — спектакль для идиотов, чтобы те забились поглубже в свои раковины. Им нужна энергия негатива, друзья. Страх, зависть, злоба… Я никогда не видела, чтобы её собирали в таких количествах. Они что-то готовят. Что-то большое.

Талвин нахмурился, пытаясь осмыслить услышанное.

— Но как это можно вообще собирать? — спросил он, невольно подавшись вперёд. — Энергия негатива… Это же не золото, не зерно, не какой-то материальный ресурс. Как её можно «собирать»? Это звучит… абсурдно.

Луиза откинулась на спинку стула, задумчиво постукивая пальцами по краю стола. Её взгляд стал отстранённым.

— Давай я приведу пример, чтобы было понятнее, — заговорила она, медленно подбирая слова. — Вот ты когда злишься — тратишь силы или получаешь их?

Талвин на мгновение задумался, вспоминая недавние вспышки гнева.

— Ну… поначалу, наверное, у меня больше сил, чтобы что-то сделать. Я чувствую прилив энергии, могу действовать решительно, атаковать, защищаться. Но потом… потом приходит опустошение. В итоге я чувствую себя выжатым, как лимон. Словно из меня выкачали всю жизненную силу.

— Именно! — Луиза резко выпрямилась, глаза её загорелись от возбуждения. — Вот когда кто-то злится, эту энергию и собирают. Понимаешь? В момент всплеска эмоций — гнева, страха, отчаяния — человек высвобождает определённый вид энергии. Она не исчезает бесследно. Её можно уловить, аккумулировать, направить.

Она сделала паузу, обводя взглядом всех присутствующих. Ренал замер с куском хлеба на полпути ко рту, Мар перестал покачиваться на своих левитирующих досках, даже Имдан слегка наклонился вперёд, прислушиваясь.

— А если так делать долго, — продолжила Луиза, понизив голос, — то человек становится более… уязвимым. Так мы устроены. Когда эмоции накатывают волной снова и снова, когда мозг постоянно работает в режиме стресса. Память ухудшается, логика даёт сбои, критическое мышление притупляется. За негатив приходится платить. И чем дольше этот процесс длится, тем сильнее эффект.

Мар задумчиво кивнул:

— То есть они намеренно провоцируют людей на негативные эмоции?

— Именно, — подтвердила Луиза. — Создают ситуации, которые гарантированно вызывают страх, ненависть, зависть. Восстание подавили с жестокостью — манторианцы в ужасе. Чиновника арестовали показательно — манторианцы ликуют, но в глубине души испытывают злорадство. Каждый такой всплеск — это порция энергии, которую можно собрать.

Ренал сглотнул:

— И что потом? Куда она идёт?

— О, вариантов масса, — Луиза пожала плечами. — Можно направить на усиление защитных полей столицы. Можно даже трансформировать в более тонкие виды энергии — скажем, для создания иллюзий или ментального воздействия на массы.

Талвин почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Получается, чем больше негатива в обществе, тем слабее манторианцы становятся?

— Верно, — кивнула Луиза. — И тем легче ими управлять. Вот такой вот интересный механизм. Система сама себя поддерживает: провоцирует эмоции — собирает энергию — использует её для усиления контроля — провоцирует новые эмоции… Замкнутый круг, из которого почти невозможно вырваться, пока манторианцы не поймут, что их используют.

Тариэль тихо спросила:

— А любовь? Она ведь тоже энергия.

Луиза улыбнулась — на этот раз по-настоящему тепло.

— Любовь, наоборот, даёт сил. Вот только мало кто умеет её в полной мере почувствовать. Она требует открытости, доверия, уязвимости — а в мире, построенном на страхе, это роскошь. В комнате повисло тяжёлое молчание. Талвин переглянулся с Ниной — в её глазах читалась та же тревога, что и у него. А теперь главный вопрос кто поддался этому влиянию и отдал сейчас свою энергию. Так сказать перевёл её из нормального состояния в то которое можно забрать? Талвин сразу вспомнил те сущности серого цвета что напали на него. Видимо они как-то связанны с этим сбором энергии. Все в комнате сидели с интересными лицами. И тогда Луиза засмеялась чтоб разбавить напряжение.

Пока она говорила, Талвин вдруг заметил странное: над головами Ренала и Мара начали пульсировать ореолы — голубого и фиолетового цветов. Они мерцали, то становясь ярче, то почти исчезая, словно отражение далёких звёзд. Он моргнул, пытаясь избавиться от наваждения, но свечение не исчезло. Оно было реальным.

— Эй, герой, — отвлёк его Мар, спрыгивая со своих досок с лёгким хлопком приземления. — Говорят, ты спас Нину и даже сумел договориться с монстром в лесу? Расскажи, не томи.

Талвин вкратце описал встречу с Вастором — как тот сначала казался грозным, почти неуязвимым, но потом, после долгих переговоров, согласился отпустить их.

— Ты везунчик, — покачал головой Ренал. — С этим монстром не смог справиться даже один из наших генералов. Говорят, он сначала казался слабым, но чем дольше длился бой, тем сильнее он становился. Он просто играл с генералом, как кошка с мышью, пока тот не сбежал, поджав хвост. А ты с ним поговорил.

На следующий день после душевного чаепития началась суровая реальность. Под зданием школы располагался колоссальный тренировочный центр: гулкие залы с высокими сводами, напичканные магическими тренажёрами и мишенями, которые могли имитировать атаки любых существ. Воздух здесь пах металлом, потом и магией — смесью озона и чего-то ещё, неуловимого, но мощного.

Талвин, всё ещё размышляя о словах Луизы, подошёл к ней во время перерыва.

— Как ты это делаешь? Как ты узнала, где именно чиновник? — спросил он, глядя в её спокойные, чуть ироничные глаза.

— А это способность моя, — сказала она. — Я могу путешествовать сознанием. Это похоже на фантазирование, вот только управляемое и всегда верное. Я много проверяла правдивость увиденного. Это трудно объяснить… это нужно прожить.

— А научишь меня? — с надеждой спросил Талвин.

Луиза покачала головой:

— Я пыталась учить многих, но ни у кого не выходило. Нужен особый склад ума.

— Знаешь, я уже пробовал нечто подобное, — признался Талвин. — Но дальше одного километра не получается. Будто стена: мысли путаются, и в сон клонит со страшной силой.

Луиза понимающе кивнула:

— Всё дело в страхе, Талвин. Твой мозг боится уходить слишком далеко от тела, вот защитный механизм и врубает «сонный режим». Как только пересилишь этот страх, как только поймёшь, что твоё «Я» не привязано к костям, стена рухнет.

Поблагодарив за совет, Талвин присоединился к остальным. Имдан собрал группу в центре беговой дорожки — широкой, вымощенной каменными плитами, испещрёнными рунами ускорения.

— Наше задание — разведка и диверсии в тылу врага. Нам нужна скорость. Сейчас мы проверим, насколько быстро мы можем двигаться как единое целое.

Пока она говорила, Талвин вдруг заметил странное: над головами Ренала и Мара начали пульсировать ореолы — голубого и фиолетового цветов. Голубой ореол вокруг Ренала мерцал прерывисто, словно сигнальный маяк, то разгораясь ярче, то почти затухая. Фиолетовый ореол Мара, напротив, светился ровно, с едва заметной пульсацией. Талвин моргнул, пытаясь избавиться от наваждения, но свечение не исчезло. Оно было реальным — он мог разглядеть даже тонкие завихрения внутри этих энергетических полей.

— Эй, герой, — отвлёк его Мар, спрыгивая со своих досок с лёгким хлопком приземления. — Говорят, ты спас Нину и даже сумел договориться с монстром в лесу? Расскажи, не томи. В деталях, пожалуйста!

Талвин вкратце описал встречу с Вастором. Он старался передать не только факты, но и те ощущения, что испытывал в тот момент: леденящий ужас, сменяющийся робкой надеждой, когда Вастор вдруг спас его.

— Ты везунчик, — покачал головой Ренал, нервно постукивая пальцами по столу. — С этим монстром не смог справиться даже один из наших генералов. Говорят, он сначала казался слабым, почти безобидным, но чем дольше длился бой, тем сильнее он становился. Он просто играл с генералом, как кошка с мышью, пока тот не сбежал, поджав хвост. А ты с ним поговорил. Впечатляет.

На следующий день после душевного чаепития началась суровая реальность. Под зданием школы располагался колоссальный тренировочный центр: гулкие залы с высокими сводами, напичканные магическими тренажёрами и мишенями, которые могли имитировать атаки любых существ. Воздух здесь пах металлом, потом и магией.

Талвин, всё ещё размышляя о словах Луизы и загадочных ореолах над головами товарищей, подошёл к ней во время перерыва.

— Как ты это делаешь? Как ты узнала, где именно чиновник? — спросил он, глядя в её спокойные, чуть ироничные глаза. — Это какая-то особая магия?

— А это способность моя, — сказала она, слегка улыбнувшись. — Я могу путешествовать сознанием. Это похоже на фантазирование, вот только управляемое и всегда верное. Я много проверяла правдивость увиденного. Это трудно объяснить… это нужно прожить.

— А научишь меня? — с надеждой спросил Талвин. — Я готов учиться, сколько потребуется.

Луиза покачала головой:

— Я пыталась учить многих, но ни у кого не выходило. Нужен особый склад ума — способность отключаться от физического тела, не бояться пустоты, доверять потоку.

— Знаешь, я уже пробовал нечто подобное, — признался Талвин. — Но дальше одного километра не получается. Будто стена: мысли путаются, и в сон клонит со страшной силой.

Луиза понимающе кивнула:

— Всё дело в страхе, Талвин. Твой мозг боится уходить слишком далеко от тела, вот защитный механизм и врубает «сонный режим». Как только пересилишь этот страх, как только поймёшь, что твоё «Я» не привязано к костям, стена рухнет. Нужно научиться отпускать себя, не цепляться за ощущения тела.

Поблагодарив за совет, Талвин присоединился к остальным. Имдан собрал группу в центре длинного тоннеля.

— Наше задание — разведка и диверсии в тылу врага. Нам нужна скорость. Сейчас мы проверим, насколько быстро мы можем двигаться как единое целое.

Первым дистанцию в один километр преодолевал Ренал. Имдан махнул рукой, и Ренал буквально стёрся из реальности — на мгновение он превратился в размытое пятно, оставив после себя лишь вихрь воздуха. Вспышка — и он уже на середине пути. Его магическая обувь высекала искры из покрытия, оставляя на нём едва заметные царапины. Однако такой рывок стоил ему колоссальных сил: вторую половину дистанции он бежал уже «всего лишь» со скоростью 50 км/ч, обливаясь потом, с лицом, искажённым от напряжения.

Мар просто встал на свои доски. Он летел плавно и уверенно, поднимаясь до потолка, стабильно удерживая 60 км/ч. Его движения были размеренными, почти медитативными — он словно скользил по невидимым рельсам.

Имдан и Тариэль синхронно переключили магические потоки в ноги, скорость держалась на отметке 40 км/ч. Их шаги были чёткими, ритмичными.

Луиза бегала медленнее всех — около 22 км/ч, но ей это было и не нужно: в походе она будет стоять на досках Мара, обеспечивая группе невидимость. Её лицо оставалось спокойным, сосредоточенным — она явно обдумывала какую-то стратегию.

Очередь дошла до Талвина. Он выложился на полную, мобилизовав все резервы. Мышцы горели, дыхание сбивалось, но цифры на магическом хронометре были неумолимы. 25 километров в час — и это предел, который он мог удерживать от силы тридцать минут. Короткие телепортации съедали слишком много сил, чтобы использовать их для длительного бега. Он был якорем. Самым слабым звеном.

Имдан подошёл к нему, когда Талвин пытался отдышаться после проверки. Его грудь тяжело вздымалась, пот струился по лицу, — он едва стоял на ногах. Имдан же выглядел абсолютно невозмутимым: прямая спина, спокойный взгляд, ни намёка на усталость.

— Нам нужно будет двигаться по девять часов в день. «Без остановок», — ровным голосом произнёс Имдан, глядя прямо в глаза Талвину. Его голос звучал так, будто он сообщал о погоде, а не о предстоящей многочасовой гонке на пределе возможностей. — Я взял тебя, потому что знаю — ты справишься. Но не сам. Ты не сможешь идти наравне с остальными без помощи.

Он достал из-под плаща небольшой бутылёк с мутной, переливающейся жидкостью. Сквозь толстое стекло виднелись странные завихрения.

— Это «Мшистый Мор». В народе его называют «Призрачная Сила». Ты уже пил подобное в твоей школе, но тебе не говорили правды. При обычном приёме привыкание наступает через полгода, а через три года ты — труп. Если не пить другое зелье которое снимает часть последствий.

Талвин стиснул зубы, вспомнив, как часто он прибегал к зельям раньше, считая их спасением. Он сжал кулаки, пытаясь унять вспышку гнева.

— Но это — концентрат, — произнёс Имдан, резко встряхнув флакон. Жидкость внутри взбурлила, словно пыталась вырваться наружу, а завихрения стали ярче. — С ним ты будешь бежать наравне с нами. Без усталости. Без слабости.

— Привыкание — через неделю. Не полгода, как с разбавленным «Мшистым Мором». Неделя. И тогда твои мышцы превратятся в стальные тросы. Натянутые до предела. Ты будешь чувствовать, как они рвутся внутри при каждом движении. Боль — такая, что захочется кричать. Такая, что будешь думать: вот-вот разорвёшься на части. Не переживай мы тут почти все пользуемся подобными препаратами. Просто твой самый жесткий из всех имеющихся. И самый дешёвый и опасный. К сожалению раз ты его раньше использовал то поменять не получится.

Имдан протянул бутылёк.

— Выбор за тобой, — произнёс он ровным, почти бесстрастным голосом. — Стать частью группы или остаться здесь. Вернуться в казармы, где ты будешь жить по чужим правилам. Тут тоже они есть но больше возможностей. Очень странно что Имдан больше не говорит о побеге думал про себя Талвин. Возможно его обработали так что он поменялся. И в то же время возвращаться обратно не лучшая идея.

Талвин уставился на зелье. Его взгляд то фокусировался на мутной жидкости, то расплывался, словно сознание отказывалось принять реальность. Перед глазами всплыли слова Порталиса — холодные, расчётливые, о миллионах жертв, принесённых ради силы. В ушах зазвучал ехидный шёпот Эгса, его насмешливое: «А ты думал, сила даётся даром?»

Он понимал: это сделка с дьяволом. На кону — не просто сила, а его собственное тело, его будущая боль. Но другого пути вперёд он не видел.

«Всего два выбора», — пронеслось в голове. И почему-то других вариантов действительно не было. Ни обходных троп, ни скрытых лазеек. Только эта зловещая жидкость или отказ.

— Как избавиться от привыкания? — спросил Талвин, пристально глядя на пузырёк, будто пытаясь разглядеть в нём ответы.

Имдан на мгновение опустил взгляд, и в его лице промелькнуло что-то похожее на грусть.

— Есть одно решение, но оно очень дорогое. Эссенция Колкого Холода. Её делают из крайне редкого растения, которое растёт только в горах в запретных землях. Нам сказали, что если мы выполним задание в течение месяца, то ты получишь её в полном объёме. А пока… вот тебе три капли. Их хватит на три недели, чтобы заглушить дискомфорт и побочные эффекты.

Перед Талвином встал выбор: вернуться в казармы, жить по чужим правилам и где, скорей всего, прибьют при первой возможности. Или рискнуть, броситься в неизвестность, стать частью этой команды. Но тут есть шанс сбежать. Он недолго думал. Разум теперь не затуманивался, но манера принимать решения на авось осталась. Он сначала делал, а потом думал, или вовсе не думал, оставляя всё на волю случая.

— Согласен, — Талвин взял флакон. Его пальцы слегка дрожали, но он крепко сжал стекло. Эгс довольно хмыкнул. Имдан одобрительно похлопал по плечу.

Его отвели в помещение, в центре которого находился небольшой бассейн, наполненный ледяной водой. Рядом стояла огромная бочка с какой-то тёмной жидкостью, источающей резкий травяной запах.

— Как только выпьешь, — инструктировал Имдан, стоя у края бочки, — сразу же погрузись в ледяную воду для закаливания. Это тебе поможет не сгореть изнутри. Тепло от зелья может сжечь тебя, если не остудить вовремя.

Талвин сжал в ладони холодный стеклянный флакон. Он поднёс сосуд к губам и одним глотком осушил содержимое.

В почти в тот же миг по телу прокатилась волна жара — будто в вены влили расплавленный металл. Кровь забурлила, мышцы напряглись, а перед глазами на мгновение потемнело. Но он не дал себе упасть — сделал шаг вперёд и с головой нырнул в ледяную воду бассейна.

Холод пронзил тело, как тысяча игл, но вместе с тем принёс облегчение. Жар отступил, сменившись странной, почти животной силой. Талвин вынырнул, жадно хватая воздух. Он чувствовал, как что-то меняется внутри — не только тело, но и сознание.

Но вода, которая минуту назад казалась ледяной — настолько, что от одного прикосновения к ней по спине пробегали мурашки, — теперь ощущалась едва тёплой, почти тёплой, словно Талвин оказался в ванне с остывающей водой. Жар внутри нарастал волнами, будто его кровь закипала, а потом остывала, чтобы через мгновение снова вскипеть. Он чувствовал, как жар прокатывается по венам, словно раскалённый металл, обжигая изнутри, заставляя мышцы сжиматься и расслабляться в каком-то диком, неконтролируемом ритме.

— Ведро льда! — резко крикнул Имдан.

Через мгновение в воду с громким плеском высыпали лёд. Кубики заскользили по поверхности, ударяясь о края бассейна, но это не принесло облегчения. Жар продолжал бушевать, заполняя каждую клеточку тела, будто внутри него разгорелся невидимый костёр, пожирающий всё на своём пути. Талвин погрузился с головой, закрыв глаза. Вода окутала его, словно мягкое одеяло, и вдруг он осознал нечто поразительное: он может задерживать дыхание на невероятно долгое время. Лёгкие не горели, не требовали воздуха — наоборот, в глубине воды он чувствовал покой, почти блаженство, будто наконец нашёл место, где его тело и разум могли отдохнуть от бесконечной борьбы.

«Я не хочу выныривать», — пронеслось в его сознании, и эта мысль не пугала, а казалась единственно верной.

Время тянулось, но для него оно словно остановилось. Он чувствовал, как что-то меняется — не только тело, но и сознание. В глубине воды мир казался иным — более ясным, более настоящим.

Так прошло минут пять. Постепенно жар начал стихать, уступая место лёгкой дрожи, которая пробегала по коже, словно отголоски прошедшего шторма. Он медленно поднялся на поверхность, вынырнул, тяжело дыша. Кожа горела, но уже не так яростно, скорее пульсировала приятным теплом, как после долгой, изнурительной тренировки.

Имдан смотрел на него, не меняя выражения лица — его взгляд оставался таким же холодным и оценивающим, будто он наблюдал не за человеком, а за подопытным образцом, проходящим очередную фазу трансформации.

— Первый этап пройден, — произнёс он ровным голосом, в котором не было ни одобрения, ни осуждения. — Теперь жди. Эффект закрепится через час. Но помни: это только начало. Через неделю повторить. Во второй раз может быть сложнее. Возможно, намного сложнее.

Когда он вылез из бочки, Талвин осмотрел себя. Кожа на руках и других крупных мышцах была местами разорвана, но эти разрывы мгновенно затягивались, словно невидимые нити сшивали плоть с поразительной скоростью. Это работали нанороботы, которые ранее проникли в его тело — крошечные механические существа, созданные для регенерации и адаптации. Они же убирали странную, липкую грязь, выступившую на коже, — побочный продукт трансформации.

Решив испытать эффект, Талвин пробежал по коридору. Он никогда не чувствовал себя таким лёгким, таким быстрым. Его шаги почти не касались пола, а стены и двери проносились мимо. Казалось, он может лететь — скорость стала его второй натурой, частью нового «я».

Но веселье оборвал пронзительный крик, разорвавший тишину коридора. Это был один из «заставляющих». Талвин подбежал и увидел молодого человека, который упал в истерике. Сейчас он смотрел на Талвина со странной, застывшей ухмылкой на лице — улыбка будто приклеилась к его губам, искажая черты лица. Его тело сотрясалось в конвульсиях, руки дёргались, словно пытались ухватиться за что-то невидимое.

— Избавь меня… пожалуйста… — прохрипел он, падая на колени. Его голос прерывался, слова вырывались с трудом, будто каждое стоило ему огромных усилий. — Избавь от этой напасти!

Он не мог контролировать свою улыбку, а его речь была прерывистой, сбивчивой, словно кто-то дёргал за ниточки. Рядом стояли медики, пытаясь ввести ему всё более сильные препараты, подавляющие нервную систему, чтобы его сердце просто не разорвалось от перегрузки. Но ничего не помогало надолго — через несколько минут симптомы возвращались, ещё более выраженные.

Эльдар. Так звали этого «заставляющего». Сын дворянина, он родился с редкой способностью — управлять чужим разумом. С первых лет жизни его одарённость бросалась в глаза: едва научившись говорить, он уже мог заставить няню выполнить любое своё желание, а в подростковом возрасте без труда подчинял волю сверстников, заставляя их делать то, что ему было нужно.

Это сделало его любимчиком в семье. Родители, гордые и взволнованные, видели в нём восходящую звезду, способную поднять род на новую высоту. Они вкладывали в него всё: лучших наставников, редкие книги по ментальной магии, доступ к древним ритуалам, которые передавались в семье из поколения в поколение. Все пророчили ему блестящее будущее — и он оправдывал ожидания, с каждым годом раскрывая всё новые грани своего дара.

Прилежно впитывая знания от магистров, Эльдар с уверенностью шёл к престижной профессии. Его задачей стало «промывать мозги» населению — внедрять в подсознание людей программы подчинения и контроля. Он учился тонко настраивать воздействие: от лёгкого изменения поведения до жёсткого принуждения к убийству. Его учили, что сила — это ответственность, но он быстро понял, что для тех, кто стоит наверху, сила — это власть, а власть не требует оправданий.

Его сразу заметили. Эльдара определили в лучший отдел, где он получил неограниченный доступ к «материалу» — людям, чьи умы становились чистым листом для его воли. Он мог вкладывать в них любые программы, формировать мысли, стирать воспоминания. Этот статус позволял ему чувствовать себя почти богом. Он управлял судьбами, играл с сознанием, как с игрушкой, получая от этого извращённое удовольствие.

Конечно, за ним стояли более высокие чины — те, кто задавал цели и определял масштабы воздействия. Но сам факт такой дозволенности опьянял. Эльдар всё чаще забывал, что он — не всемогущ. Он привык к власти, как привыкают к воздуху, не замечая её, пока она есть.

Однако эта же власть сделала его невыносимо зависимым от контроля. В ситуациях, где он не мог воздействовать на чужой разум — будь то из-за защитных ментальных барьеров, уникальной стойкости жертвы или просто отсутствия подходящей цели — Эльдар терялся. Он становился нервным, раздражительным, почти беспомощным, словно лишился опоры, на которой держалась вся его жизнь.

Он постепенно разучился вести себя как обычный человек — будто забыл, как это делается. Разговоры без попытки подчинить волю собеседника казались ему пустыми, бессмысленными, лишёнными всякой ценности. Естественные человеческие реакции — удивление, сочувствие, радость — постепенно вытеснялись холодным расчётом. В голове постоянно крутилась одна и та же мысль: «Как я могу использовать этого человека? Какую выгоду извлечь из общения с ним?»

Любое отсутствие полного контроля над ситуацией вызывало у Эльдара панику или вспышку ярости. Он не мог расслабиться, не мог просто быть рядом с кем то, не пытаясь на него воздействовать. Даже в минуты отдыха его разум продолжал анализировать окружающих: искать слабые места, просчитывать возможные сценарии влияния, оценивать потенциал каждого человека как «материала» для манипуляций.

И теперь он, сам став жертвой, не мог перестать улыбаться. Его лицо искажала неестественная гримаса — губы растягивались в широкой улыбке, которую он не мог контролировать. Смех вырывался из груди, но в нём не было ни радости, ни веселья. Это был смех отчаяния, смех человека, осознавшего, что его сила превратилась в тюрьму. Он захлёбывался в собственном смехе и ужасе, понимая: он больше не владеет собой. Каждая попытка остановить этот поток смеха заканчивалась новым приступом, ещё более неистовым, ещё более пугающим.

Эльдар, несмотря на молодость и высокое положение, давно перестал чувствовать себя живым. Его дни сливались в монотонный поток: ритуалы воздействия, отчёты, холодные оценки эффективности. Он двигался как автомат — безупречно, расчётливо, но без искры подлинного существования. Его жизнь превратилась в череду повторяющихся действий, лишённых эмоций и смысла.

Друзей у него не было — да и как могло быть иначе? Кто захочет сближаться с тем, кто в любой момент может переписать твою личность, стереть воспоминания, вложить чуждую волю? Даже те, кто улыбался ему в лицо, держались на расстоянии — за вежливыми фразами таился страх. В глазах окружающих он видел настороженность, иногда — откровенную неприязнь. Они боялись его силы, его власти над сознанием.

Ситуация с неудержимым смехом окончательно выбила его из колеи. Сначала он пытался скрывать приступы, списывая их на нервное перенапряжение, усталость, последствия перегрузок. Но смех становился всё более неконтролируемым — вырывался в неподходящий момент, превращал важные переговоры в фарс, заставлял окружающих смотреть на него с тревогой и отвращением. Коллеги начали сторониться его, а начальство — бросать косые взгляды. Все попытки найти причину были безуспешными. Все просто советовали пойти к более опытному. Но не идти же ему к самому главному. Только он остался кто не смотрел его. Последний разговор с начальником привёл к тому что его подумывали списать, отправить на длительный отдых. А это означало что он уже никогда не сможет подняться выше чем сейчас.

В отчаянии Эльдар переступил через свою гордость. Он отправился к тому, кто, как ему казалось, стал причиной его мук — к человеку, чьё сознание оказалось непроницаемым для его дара. Им был Талвин.

Когда он вошёл в комнату, его снова накрыла волна истерического хохота. Он пытался говорить, но слова тонули в судорожных всхлипах. Слезы текли по лицу — то ли от смеха, то ли от безысходности. Его руки дрожали, ноги подкашивались, а голос срывался на хрип. Он сам не мог толком стоять.

— Я… я не могу… — выдавил он наконец, с трудом переводя дыхание. — Это не смешно. Я не хочу… Я не контролирую это. Помоги мне.

Талвин, завидев Эльдара, сразу всё понял — по судорожным всхлипам, по остекленевшему взгляду, по тому, как его тело то содрогалось от рыданий, то взрывалось истерическим хохотом. В глубине души он испытывал смешанные чувства: с одной стороны — жалость, с другой — настороженность.

— Пусть мучается, ему полезно, — лениво отозвался проснувшийся внутри Зарк. В его голосе сквозила едкая насмешка, но Талвин знал: это лишь маска. — Шучу шучу. Он от тебя так просто не отстанет. Будет таскаться следом, мешать тренировкам. Давай закончим это. Коснись большим пальцем его лба — я вытяну программу.

— Встань и не шевелись, — скомандовал он твёрдо, но без жестокости.

Эльдар с трудом поднялся на ноги. Его лицо было искажено — то ли от смеха, то ли от страха. Когда рука Талвина приблизилась к его голове, «заставляющий» начал смеяться так неистово, что его лицо покраснело, а жилы на шее вздулись. Он пытался что-то сказать, но слова тонули в судорожных всхлипах.

Секунда контакта — и Зарк молниеносно перехватил программу комаров, искажающую сознание Эльдара.

Хохот оборвался мгновенно. Наступила тишина, прерываемая лишь тяжёлым дыханием Эльдара. Он замер, словно время вокруг него остановилось. Глаза медленно прояснялись, плечи расслабились, а лицо перестало искажаться.

— Такого блаженного лица я ещё не видела, — тихо заметила Тариэль, стоящая в стороне. Её голос звучал мягко, почти сочувственно. — Ты в порядке?

Эльдар медленно повернул голову. В его взгляде больше не было безумия — только изумление и робкая надежда. Он провёл рукой по лицу, будто проверяя, действительно ли всё закончилось.

— Я… — начал он, но голос дрогнул. — Я больше не слышу этого смеха. Он ушёл.

Эльдар стоял, закрыв глаза. На его губах теперь играла не безумная гримаса, а мягкая, осознанная улыбка. Он не слушал никого вокруг. Он вдруг понял, что свободен. Свободен от жажды контроля, от семейных ожиданий, от роли «бога», которую ему навязали с детства.

— Я буду жить… по-настоящему, — прошептал он и медленно, неуверенной походкой побрёл к выходу. Все молча смотрели ему вслед.

— Даже спасибо не сказал, — подметил Имдан, слегка нахмурившись. Его голос прозвучал не укоризненно, а скорее задумчиво, будто он сам пытался понять, почему этот момент оставил в нём лёгкий осадок.

Эта сцена — внезапная помощь Талвина, судорожный смех Эльдара, мгновенное избавление — выбила команду из привычного ритма. На несколько минут всё замерло: кто-то переводил дух, кто-то украдкой наблюдал за Эльдаром, пытаясь осознать, что только что произошло.

Но вскоре тренировки возобновились — дисциплина брала своё. Ритм жизни снова стал жёстким, выверенным до секунды времени оставалось очень мало.

Талвин погрузился в работу с удвоенной силой. Концентрат «Мшистого Мора» делал своё дело: теперь он бежал наравне с Имданом и Ниной, его шаги были ровными, дыхание — почти спокойным, а движения — чёткими и выверенными. Правда, выносливость всё ещё подводила: на длинных дистанциях мышцы начинали гореть, а в груди появлялось ощущение, будто лёгкие вот-вот разорвутся от напряжения. Но прогресс был налицо — он уже не отставал, не задыхался на первых километрах, не падал от усталости после часа бега.

Имдан время от времени бросал на него короткие взгляды, оценивая. В его глазах читалось не одобрение и не похвала — скорее холодное признание факта: Талвин справляется. Он не улыбался, не кивал одобрительно, но и не делал замечаний. Это было важнее любых слов.

— Не расслабляйся, — бросил он мимоходом, когда Талвин на мгновение замедлился, пытаясь перевести дух. — Это только начало. Впереди будет сложнее. Гораздо сложнее.

На третий день Луиза подозвала Талвина. Она стояла у окна, залитая бледным утренним светом, и в этой полутени её лицо казалось одновременно усталым и воодушевлённым. В её глазах горел тот самый фанатичный огонёк исследователя — неугасимый, почти одержимый. Казалось, она видит что-то за пределами реальности, что то, недоступное обычным людям.

— Будем учиться управлять собой, — объявила она, поворачиваясь к нему. Голос её звучал мягко, и уверенно как у человека, который знает цену каждому слову и не тратит их попусту. — Запомни: там, где твоё внимание, там и находишься ты. Если твоё внимание витает в облаках — ты просто существуешь, а не живёшь. Мы будем учиться жить в моменте. Понимать своё тело, контролировать мысли, чувствовать энергию.

Талвин кивнул, хотя внутри уже зарождалось сомнение. Ему казалось, что это уже перебор, лишённый смысла. Но он помнил слова Имдана: «Доверяй команде. Доверяй тем, кто знает больше».

Первое упражнение казалось простым: смотреть на кончик своего пальца и ни о чём не думать. Он сосредоточился, вытянул руку, зафиксировал взгляд. Секунда. Две. Три.

И тут же проснулся Эгс.

— Ох, какая скука! — заворчал он в голове Талвина, голос его звучал ехидно, будто он наслаждался моментом. — Посмотри, какой мягкий диван в углу… Так и манит прилечь. А помнишь тот торт на ужине? С шоколадной глазурью, с вишней внутри… М м м… А ведь мир так несправедлив к тебе, Талвин. Зачем ты вообще это делаешь? Пойдём лучше погуляем. Здесь столько интересного! Давай сбежим.

Талвин сжал пальцы в кулак, пытаясь удержать фокус. Мысль о торте вспыхнула перед глазами — яркая, почти осязаемая, с каплями глазури и сочной вишней. Он моргнул. Снова сосредоточился на кончике пальца.

— Не поддавайся, — тихо сказала Луиза, не глядя на него. — Это не ты. Это — шум. Ты — тот, кто наблюдает за этим шумом. Ты выше этих мыслей. Ты — сознание, которое их видит.

Он глубоко вдохнул. Выдохнул. Кончик пальца. Только кончик пальца. Ни торта. Ни кровати. Ни Эгса.

Эгс не сдавался. Он подсовывал образы прошлого — яркие, навязчивые: вот Талвин в детстве бежит по лугу, трава щекочет босые ноги, ветер свистит в ушах; вот смеётся с друзьями, чувствуя тепло товарищества; вот получает первую награду, и гордость распирает грудь. Шептал о лени, нашептывал: «Зачем мучиться? Отдохни. Ты заслужил». Заставлял чесаться нос, дёргаться от каждого шороха, отвлекаться на мельчайшие звуки — скрип половицы, жужжание мухи, далёкий голос за стеной.

Это была настоящая битва с самим собой. Мозг сопротивлялся, тело предательски расслаблялось, веки тяжелели. Через две минуты Талвин просто… уснул.

Он проснулся через пять минут, смущённый и раздосадованный. Снова сосредоточился — и снова провалился в сон. Час прошёл в этой изнурительной борьбе: короткие вспышки внимания, мучительные попытки удержаться в моменте, а затем — провал в тёмную бездну забытья.

И наконец — удалось.

Талвин почувствовал, как кончик пальца начинает нагреваться. Сначала едва заметно, потом всё сильнее, словно внутри него зажглась крошечная искра. Затем появилось лёгкое покалывание, будто тысячи крошечных иголочек касались кожи. А спустя мгновение — он увидел: кожа начала испускать едва заметное белое свечение. Оно было слабым, почти призрачным, но оно было!

От избытка чувств, от невероятного напряжения, он снова уснул — на этот раз мгновенно, будто кто-то выключил сознание.

— Вставай, соня! — звонкий смех Луизы заставил его вздрогнуть. Она стояла над ним, в глазах — смесь веселья и одобрения. — Ты проспал целых полчаса! Ну как успехи?

Талвин медленно приподнялся, всё ещё чувствуя лёгкое тепло в кончике пальца. Он посмотрел на Луизу, затем на свою руку. На коже больше не было свечения, но ощущение энергии осталось — будто внутри него что-то изменилось, пробудилось, Талвин глубоко вдохнул. Он выспался так хорошо, что казалось, будто провёл во сне целую ночь. Теперь он чувствовал себя бодрым, полным энергии.

— Но, с другой стороны… Ужасно, — пробормотал Талвин, потирая глаза и пытаясь стряхнуть остатки сна. — Всё время проваливаюсь в темноту. И кажется, я чем-то подобным уже занимался… Похоже на мои чистки но немного по-другому. Луиза озорно улыбнулась, присаживаясь рядом. В её глазах плясали искорки — не насмешки, а искреннего азарта исследователя, нащупавшего верный путь. Она слегка наклонилась вперёд, словно собиралась поделиться какой-то тайной, и её голос зазвучал легко, почти игриво:

— Это потому, что ты — грязнуля! — весело заявила она, и в её словах не было ни капли злобы, лишь лёгкость и задор. — Твой разум и твои тонкие тела забиты мусором. Как только ты направляешь туда чистую энергию внимания, твоё сознание не выдерживает и отключает тебя, чтобы ты не «сгорел от другой энергии».

Она снова засмеялась, видя, как Талвин надулся, сдвинул брови, сжал губы — явно обиделся на такое прямолинейное высказывание. Но Луиза тут же смягчила тон:

— Не обижайся, это я любя, — произнесла она мягче, и в её взгляде появилась теплота. — И помни: обижаешься сейчас не ты настоящий, а тот ворчун внутри тебя, который не затыкается ни на секунду. Ух, как он сейчас злится, что я его выдала!

Луиза указала пальцем на Талвина, и тот почти физически почувствовал, как Эгс в ярости заскрежетал зубами. Внутри него словно пронёсся вихрь — раздражение, негодование, желание возразить. Но в этот момент Талвин вдруг отчётливо осознал: эти эмоции не его. Они принадлежали Эгсу.

Действительно, в это время Талвин почувствовал волну чистой, обжигающей ненависти, исходящей от Эгса. Но именно в этот момент он стал лучше различать свои мысли от тех, что Эгс ему всё время преподносил. Он научился замечать, когда в его сознание врывается чужой голос.

— Каждый раз, когда я доходила до этого момента, манторианцы меня хотели побить или убежать, лишь бы я не говорила дальше, — продолжила Луиза, и в её голосе прозвучала лёгкая грусть. — Не понимаю, почему они от правды бегут, как от смерти. Вернее, понимаю, но не могу с этим согласиться. Они боятся заглянуть внутрь себя, увидеть то, что скрыто в глубинах их сознания. Они предпочитают жить в иллюзиях, чем столкнуться с реальностью.

Талвин снова стал концентрироваться. Он глубоко вдохнул, выдохнул, сосредоточился на кончике пальца. Свечение появилось быстрее, стало ярче и ярче, окутывая кожу мягким, пульсирующим светом. А потом он оказался в пустынном месте — в глубокой расщелине, которая сужалась, уходя вглубь. Перед ним стоял Эгс, огромный, за три метра ростом, свысока смотрел на него, ничего не говоря. По виду он был сильнее всех, кого Талвин видел в жизни. В руке у него было огромное копьё, мерцающее тусклым светом.

Талвин едва успел разглядеть нечто, похожее на призрачное копьё Эгса, как его разум накрыла волна стремительных мыслей:

— Давай покушаем! Это же так замечательно, ты ел всего тридцать минут назад. Порадуй себя снова, ведь мы этого так хотим — ты и я. Представь, какой вкусный пирог с яблоками, с хрустящей корочкой… Ммм… Или жареная рыба с травами, такая ароматная…

С огромным трудом, сжав зубы до скрежета, Талвин заставил себя возразить:

— Я не голоден! Лишнее только вредит! Я контролирую себя, а не ты.

Эгс в ответ яростно топнул ногой, и расщелина содрогнулась, а в воздухе запахло гарью. Сущность уменьшилась в размере — теперь он был чуть выше Талвина. Вокруг него мерцали жёлтые разряды, воздух был пропитан неприятным запахом, напоминающим жжёную резину.

Казалось, Эгс с бешеной скоростью метнул в него копьё — или это была лишь иллюзия? В тот же миг Талвина захлестнул калейдоскоп образов. Он оказался в трущобах столицы, где грязь была невыносимой, а воздух — удушающим. В голове вспыхнули мысли: как он делает так, что все его слушают, вдохновляются его речами, слушаются его.

— Давайте сделаем этот мир чище! — звучал его голос, и в ускоренном темпе перед глазами прокручивались сцены: манторианцы убирали мусор, наводили красоту, а потом восхваляли его, сделали главным в районе. Затем о нём узнали все, предложили пост повыше, и вот он уже рядом с верховным советником в роли советника. Все ликовали, какой он молодец, превративший гниющее государство в прекрасное место для жизни. Талвин видел, как манторианцы смотрят на него с сияющими от счастья глазами, кто-то плакал, девушки готовы были выйти за него замуж. И всё это усиливалось образами, которые восхваляли его, делая самым важным, самым ценным, самым уникальным и непревзойдённым.

И тут его осенило. С невероятным усилием, чувствуя, как из последних сил он вытаскивает себя из вязкого болота лживых образов, Талвин, спустя, казалось, целую вечность, закричал:

— Это всё неправда! И не имеет отношения к действительности! Я не тот, кем меня пытаются сделать эти иллюзии. Я — это я, и я не стану врать себе ради фальшивого величия!

Перед ним вновь оказался Эгс, но уже ещё меньшего размера — теперь он был едва ли выше колена Талвина. Вокруг мерцали жёлтые разряды, но они стали слабее, почти угасали. Эгс со всей силы кольнул его своим копьём. На этот раз это было не иллюзией — копьё пронзило Талвина насквозь. Но боли не было, лишь холод пустоты, словно его коснулась сама тьма.

Одновременно с этим Талвин увидел себя со стороны, как его избивает Зеро. Это вызвало в нём жгучую ярость, но он тут же остановил себя:

— Нет. Это тоже иллюзия. Это попытка заставить меня злиться, дать волю эмоциям, чтобы я потерял контроль.

События стали перестраиваться. Талвин представил себя невероятно сильным. Перед ним снова стоял Зеро, но теперь его движения были неуклюжими. Талвин был быстрее. Он легко уворачивался от смертоносных дисков, отмахивался от них, и те с глубоким звоном вонзались в землю. Затем Талвин совершал бросок, и Зеро был повержен. Все вокруг выражали ему глубокое уважение за его силу, а в голове звучали мысли: «Он самый сильный! Никто ему не ровня!» Ощущение власти было опьяняющим, почти реальным.

Но Талвин глубоко вдохнул и произнёс:

— Я пятьдесят лет тренируюсь! — проговорил он, и эти слова прозвучали с такой силой, что расщелина, казалось, вздрогнула. — Я не готов врать себе, чтобы быть лентяем, представляя, что настолько силён! Мне ещё учиться и учиться, чтобы стать таким! Я не готов врать себе, переделывая прошлое в сладкую пилюлю! Я готов видеть правду — какой бы она ни была.

И Талвин снова оказался в расщелине. Пространство вокруг выглядело ещё более мрачным и тесным, чем прежде: стены словно сжимались, а воздух стал гуще, пропитанный запахом сырости и чего-то древнего. Эгс стоял перед ним — но теперь это был совсем не тот грозный исполин, которого Талвин видел раньше. Глаза существа были расширены от испуга, в них читался неподдельный страх, почти отчаяние. В руках он по-прежнему держал копьё, направленное на Талвина, но держался оно неуверенно, дрожало, словно Эгс не знал, что с ним делать.

— Не смотри на меня! — закричал Эгс, пятиться назад, его голос дрожал, срывался на хрип. — Только не на меня! Не на меня!

Он уже не был таким огромным, как в начале. Наоборот, он выглядел как дряхлый, иссохший старик с запавшими глазами и серой, пыльной кожей, покрытой мелкими трещинами, напоминающими высохшую землю. На голове сиротливо торчали редкие волосинки, похожие на пучки сухой травы. С болезненным лицом, искажённым мукой, Эгс продолжал отступать в самый угол расщелины, откуда не было выхода. Его движения были медленными, неуклюжими, словно каждое усилие давалось с невероятным трудом.

— Не смотри на меня! — снова прокричал он, делая вид, что нападает своим копьём, но удар вышел слабым, почти символическим.

Когда ему стало некуда деваться, Эгс принял вид самого несчастного и жалкого существа, какого только можно вообразить. Он съёжился, ссутулился, его плечи опустились, а глаза наполнились слезами. Всем своим видом он умолял больше к нему не приближаться, словно был готов расплакаться от безысходности.

Он резко посмотрел в бок, его взгляд метнулся, словно пойманная птица, делая вид, что там что то есть, и Талвин отвлёкся — всего на мгновение, но этого хватило. Этот последний обман был настолько быстрым и стремительным, что его выкинуло из этого образа, словно выдернули из воды за волосы, и он открыл глаза, резко вздрогнув.

Перед ним сидела Луиза. Когда она увидела, что он пришёл в себя, на лице её расцвела тёплая, искренняя улыбка — в ней было столько гордости и радости, что Талвин невольно улыбнулся в ответ.

— Ты молодец, так далеко продвинулся, — сказала она, и в её голосе звучало неподдельное восхищение. — Правда, твой амулет немного откололся.

Она указала на его грудь. Талвин приподнял майку и увидел: на поверхности амулета зияла трещина, от которой откололся крошечный осколок, лежащий неподалёку на полу.

— Зато ты компенсировал всё сполна, — продолжила Луиза, и её взгляд стал ещё внимательнее, словно она пыталась уловить каждую ноту в его энергетике, каждое колебание его ауры. — Словно какой-то барьер внутри тебя рухнул, и сила хлынула потоком. Ты освободился от чего-то старого, отжившего.

Талвин медленно провёл пальцами по трещине, ощущая едва уловимое тепло, исходящее от повреждённого амулета. — Сутки, — произнесла Луиза, словно подчёркивая масштаб произошедшего. — Ты просидел так целые сутки. И за один день продвинулся так, как другие не могут за месяц. Это говорит о твоей силе воли, о твоей готовности меняться.

— Видимо, твой амулет помог… — Луиза на мгновение замолчала, её взгляд скользнул по осколку на полу, и в нём промелькнула тень задумчивости. — Правда, не без последствий. Но иногда цена прогресса именно такова.

Они ещё долго обсуждали увиденное. Луиза улыбнулась, когда Талвин описал истинный облик Эгса — дряхлого, иссохшего человечка.

— Я только сейчас понял, что он не часть моей костлявой руки, как он мне врал, — произнёс Талвин, осознавая всю глубину обмана.

— Всё верно, — кивнула Луиза. — Это часть тебя, от которой никуда не убежать. Значит, ты увидел его суть. Его слабость. Это самое важное. Теперь ты знаешь, что этот Эгс в твоей голове — который силён только тогда, когда ты его боишься и не контролируешь себя.

— А если без шуток, то это твой учитель, который показывает на твои слабости, — добавила она мягче. — Вот только не позволяй ему управлять тобой. А то будешь просто плыть по течению, от тебя не зависящему. Он часть тебя. Часть твоего внутреннего мира, и от него не избавиться. Но зато можно учиться у него и становиться сильнее. Он должен понимать, что ты тут главный, а то он за тебя проживёт твою жизнь.

— Если он учитель, зачем он тогда вредит? — спросил Талвин, всё ещё пытаясь разобраться в противоречиях.

— Не вредит, а показывает твои слабости, — терпеливо объяснила Луиза. — Например, если ты лентяй, то он это усилит. Если ты тщеславен, он раздувает это тщеславие до невероятных размеров. Примеров много можно привести, но лучше сам найди свои слабости. Справишься с этим — будет больше сил. Больше свободы. Больше власти над собой.

— Сейчас вдруг вспомнил: чёрная тень появлялась передо мной несколько раз. Она предлагала присоединиться к ней, а в случае отказа грозила уничтожить — и однажды была близка к успеху. Я не делился этим ни с кем: опасался, что мои слова сочтут бредом. Но ты обладаешь знаниями, которых нет у других… Скажи, тебе знакомо нечто подобное?

Полагаю, это один из тех тёмных сущностей, что преследуют лишь собственные цели. Они обращают внимание на тех, в ком видят либо огромный потенциал, либо серьёзную угрозу. Но суть в том, что выбор всегда остаётся за нами — даже когда кажется, будто его у нас отобрали. Каждое принятое решение, каждый сделанный шаг формируют наш характер, определяют траекторию жизни.

Спасибо что помогла понять больше!

Прошла неделя изнурительных тренировок. Каждый день был испытанием, проверкой на прочность, но Талвин чувствовал, как с каждым часом становится сильнее, осознаннее. Наступил момент, когда Талвин должен был принять первую каплю Эссенции Колкого Холода. Терпеть побочные эффекты от «Мшистого Мора» больше не было сил: мышцы сводило судорогой, они самопроизвольно напрягались, вызывая резкие вспышки боли и дикий жар, который пробирал до костей.

Капля коснулась языка, и сначала ощущения были почти райскими — прохлада, свежесть, словно глоток чистой воды в пустыне. Но спустя секунду в животе словно взорвалась ледяная бомба. Живот мгновенно замёрз, словно его окунули в ледяную воду. Талвин согнулся пополам, задыхаясь, чувствуя, как холод проникает глубже, сковывая внутренности. Нанороботы внутри него немедленно перешли в режим экстренной помощи, вырабатывая тепло, чтобы внутренние органы не превратились в лёд. Не ясно, как другие выживали от этой капли, но ощущение было совсем не из приятных. Длилось это недолго — всего несколько мгновений, — но за это время пришлось почувствовать себя замороженным.

Оказалось, Имдан забыл упомянуть маленькую деталь: при приёме эссенции нужно прогревать живот специальным дорогостоящим аппаратом. В школе его не было. Существовало дешёвое снадобье, смягчающее эффект, но нанороботы справились сами, хоть Талвину и пришлось пережить несколько минут настоящего ада.

За эту неделю Талвин узнал горькую правду о своём «наградном» оружии. Оказалось, это модель пятидесятилетней давности.

— Жадные они оказались на подарки, — ворчала Тариэль, наблюдая за его упражнениями с сочувствием и досадой. — Наши элиты не могли пробить защиту лаборатории, а тебе подсунули старьё, лишь бы ты отвязался.

Впрочем, Талвин не унывал. Он научился использовать это оружие по-своему, наполняя его электрическими зарядами, которыми щедро делился Левиан. Сам он заметно окреп: теперь его разряды били на два метра — с характерным треском, — а создаваемый им поток ветра мог сбить взрослого мужчину с ног на расстоянии трёх метров. Однажды на тренировке он случайно задел потоком воздуха Имдана — тот отлетел на пару шагов и лишь удивлённо покачал головой.

Белая слизь на его теле тоже изменилась. После концентрата «Мшистого Мора» она осталась белой, но красный цвет внутри неё сконденсировался и стал красными прожилками, напоминающими тонкие вены, пронизывающие её структуру. Часть этого зелья как-то влияла на неё, пробуждая новые свойства. Слизь вела себя всё более покладисто. Когда Талвин попросил её показать его руку, та спокойно сделала это: и на кости теперь сиял новый золотой символ, напоминающий солнце с расходящимися лучами. Талвин долго разглядывал этот знак, пытаясь разгадать его тайну. Вообще не ясно было, что он означает и почему появился именно на руке. Все, кого он спрашивал, ничего не знали об этом — кто-то пожимал плечами. Это только усиливало его любопытство.

Его характеристики теперь выглядели так:

Сила: 25 — мышцы налились новой мощью, удары стали тяжелее, а выносливость позволяла тренироваться часами без устали. Теперь он мог поднять груз, который раньше едва отрывал от земли.

Магия: 5 — пока скромные показатели, но он чувствовал, что это лишь начало.

Выносливость: 31 — теперь он мог бежать без остановки вдвое дольше, чем раньше, не чувствуя усталости. Даже после изнурительных тренировок его дыхание оставалось ровным.

Ловкость: 21 — движения стали точнее, реакция — быстрее, он уворачивался от ударов с почти кошачьей грацией.

Интеллект: 2 (Талвин впервые почувствовал, что соображает по-настоящему здраво — мысли стали чётче, решения — взвешенные, он начал замечать закономерности, которые раньше ускользали от внимания). Раньше он действовал импульсивно, а теперь мог просчитать последствия на несколько шагов вперёд.

Псионика: 2 — едва заметные проблески способностей, но они уже давали о себе знать.

Удача: 20 (показатель снизился — цена за предсказуемую силу зелий

Судьба: ??? — этот пункт оставался загадкой.

За неделю он научился кидать кинжалы силой мысли на целых 2 метра — пока немного, но это уже было хоть что-то. Движение получалось неидеальным: иногда клинок дрожал в полёте, иногда отклонялся от курса, но главное — он подчинялся воле Талвина. А благодаря урокам Луизы его эфирный выход расширился до двух километров: теперь он мог ощущать присутствие других людей, улавливать их эмоции. Это было похоже на то, как если бы он вдруг начал видеть не только то, что перед глазами, но и то, что скрыто от обычного взгляда.

Зарк времени зря не терял. Он полностью очистил «уровень головы» — и теперь спустился к центру горла, вычищая там старые блоки и обиды, которые мешали выражать себя более в полной мере. Чест же окончательно подружился с управляющим Порталисом. Вместе они подключились к старому орбитальному спутнику. Они так и не объяснили толком как они нашли его лишь только сослались что это было в базе Порталиса. Тот был сильно повреждён: корпус покрыт вмятинами от микрометеоритов, антенны покосились, системы работали с перебоями. Но Порталис уже выслал рой роботов 11 го поколения, чтобы починить его в космосе.

Талвин не лез в их дела не потому, что не хотел, а потому, что пока не понимал. Зачем им нужен этот спутник? Какие данные он хранит? Какие возможности откроет после ремонта? А все объяснения с их стороны сводились к тому, что они ещё сами не знают. «Но когда узнаем, — это будет очень хорошо», — загадочно улыбался Порталис.

Иногда Талвин слышал в голове странный голос — спокойный, размеренный. Он не знал, галлюцинация это от «Мора» или новая способность, но мысли эти казались правильными. Они постоянно твердили одно: «Стань лучше. Превзойди себя». И в этих словах не было давления — только поддержка.

Пришло время выпить вторую порцию «Мшистого Мора». Талвин с отвращением взял бутылёк — запах зелья был резким. Внезапно белая слизь на руке ожила, потянулась к зелью, словно учуяв что-то знакомое. Она явно хотела попробовать. Талвин капнул одну каплю на неё — слизь с жадностью впитала жидкость, за пульсировала, меняя цвет на более насыщенный.

После чего образовалась вторая слизь, только очень маленькая — она отделилась от основной массы, как капля ртути, и замерла рядом, переливаясь в свете лампы. Талвин предложил слизи ещё одну каплю, но та не обращала внимания на неё и даже демонстративно уворачивалась. Решив дать зелье маленькой слизи, он поднял бутылёк, но «материнская» слизь вдруг резко перехватила его правую руку и намертво сжала её, не давая кормить «малыша». Она явно давала понять, что так делать не стоит.

Талвин выпил остаток сам. Эффект силы был уже не таким взрывным, как в первый раз, зато из пор кожи начало выходить огромное количество токсинов делаю воду грязной — нанороботы фильтровали его кровь, вымывая ненужное. Он становился сильнее, но цена этой силы росла с каждым днём: тело требовало всё больше энергии, мышцы ныли даже в покое, а сны стали тревожными.

Талвин едва успел хоть как-то осознать произошедшие изменения, как его тело словно провалилось. Он упал, а перед глазами возникла колоссальная, одинокая гора, чья вершина терялась в облаках. Странно, но по бокам, тоже были облака. Талвин попытался «пройти» сквозь них, но каждый раз оказывался на том же месте, с которого начал.

— Ну раз так, — решил он, — значит, только вперёд!

Он двинулся к горе. С первых шагов природа вокруг ошеломила его: словно попал в забытую сказку. Повсюду цвели невиданные цветы — их лепестки переливались всеми оттенками, а аромат наполнял воздух сладковато пряной дымкой, вызывающей лёгкое головокружение. Лес поражал разнообразием: деревья с серебристой листвой соседствовали с исполинами, чьи стволы были покрыты изумрудным мхом; между ними проглядывали причудливые кустарники с ягодами, похожими на россыпь драгоценных камней. Чуть выше расстилались бескрайние луга, прорезанные звенящими ручьями. Вода в них казалась хрустальной. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь тучи, создавали на небе прекрасный рисунок — золотые нити, сплетённые в загадочные узоры.

Он шёл — и не чувствовал усталости. Казалось, он двигался целый день, но ночь так и не наступила, а голод не давал о себе знать. Время здесь текло иначе, будто замерло в вечном полдне. Лишь одно желание гнало его вперёд — добраться до вершины, узнать, что скрывается за дымкой, окутавшей её. Чем выше он поднимался, тем труднее становился путь. Тропа сузилась, превращаясь в каменистую тропинку, где каждый шаг требовал сосредоточенности. Воздух становился разрежённым, дыхание учащалось, а мышцы начинали ныть от напряжения. Но он не останавливался.

«Что ждёт меня там, наверху?» — думал он,

Дойдя примерно до середины горы, Талвин внезапно очнулся. Он лежал на полу тренировочной комнаты, холодный пол неприятно отдавал сыростью сквозь тонкую ткань одежды. Тело ныло, будто он действительно провёл целый день в пути.

Тариэль склонилась над ним, и в тот же миг её лицо исказилось от страха. Схватила Талвина за плечи и рывком усадила.

— Талвин, что с тобой?! — её голос дрогнул, выдавая неподдельную тревогу. В нём слышались и страх, и отчаяние, и какая-то глубокая, почти материнская забота.

Он сел, пытаясь собраться с мыслями. Мир вокруг покачивался. По её лицу, по тому, как она сжимала его руки, по лихорадочному блеску в глазах Талвин понял: для неё прошла секунда или пару. Для него — целый день в мире, где время текло иначе. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в голосе, и начал рассказывать — сбивчиво, перескакивая с одного на другое.

О горе, что манила его, о цветах, излучающих свет, о ручьях с поющей водой, о пути, который стал испытанием на прочность. Он описывал радужные лепестки, изумрудный мох, хрустальную воду — и с каждым словом лицо Нины становилось всё мрачнее. Её брови сошлись на переносице, губы сжались в тонкую линию, а пальцы всё сильнее сжимали его плечи.

— Всё, хватит! — она резко выпрямилась, голос зазвучал жёстко, почти яростно. — Это зелье тебя убьёт! Отдай третье! Немедленно!

Её рука протянулась к нему, пальцы дрожали, но не от страха — от гнева. Она не просила, она требовала, и в этом требовании читалась отчаянная попытка защитить того, кто ей небезразличен.

— Тариэль, — вмешался Имдан. Его голос прозвучал спокойно, но в нём чувствовалась твёрдость, словно сталь, спрятанная под бархатом. Он сделал шаг вперёд, прерывая её порыв. — Скоро мы выдвигаемся. У нас только месяц на выполнение задания. Без третьего зелья он не выдержит наш темп, и станет обузой.

Тариэль замерла. Лицо её пылало — то ли от гнева, то ли от бессилия. Взгляд, полный ярости и боли, метнулся к Имдану, затем снова к Талвину. В этом взгляде читалось всё: страх потери, отчаяние, беспомощность перед неизбежным.

И вдруг — резкий разворот. Она рванулась прочь, не оглядываясь, не произнося ни слова. Талвин смотрел ей вслед, чувствуя, как в груди разрастается тяжесть.

— Переживает за тебя, я её понимаю, — тихо сказал он. — Но другого пути уже нет.

— Ну что, готов к очередной тренировке? — спросил Имдан, протягивая руку Талвину.

Они всю неделю спарринговались друг с другом. Сегодня полдня предстояло тренироваться с Имданом. Надев защитные ремни, чтобы избежать серьёзных травм, они приготовились. За прошедшую неделю Талвин неплохо освоился с гравионом — оружие стало словно родным.

Имдан сделал первый выпад, молниеносно сократив дистанцию. Талвин, не растерявшись, активировал заряд гравиона, и оружие подбросило его на пять метров вверх. В Имдана полетели круглые энергетические пули, но тот с лёгкостью отбил их своим мечом — клинок сверкнул, отражая свет, и снаряды разлетелись искрами.

Затем Талвин метнул свои ножи. Они коснулись клинка Имдана, но тот не смог их отбить, потому что кинжалы в последний момент стали нематериальными — прошли сквозь сталь, как сквозь туман. С большим трудом Имдан увернулся, но один из ножей всё же задел его. Нога онемела, парализованная на несколько мгновений.

Это лишь распалило Имдана. Он выпустил мощную энергетическую волну из своего меча — воздух задрожал, наполнившись гулом силы. Воспользовавшись второй зарядкой, Талвину удалось в последний момент уклониться вправо летя, отчего он упал, кувыркаясь о землю. Если бы не воздушная волна, пущенная Левианом заранее, то переломов бы не избежать.

Встав на ноги, Талвин увидел, как к нему летит ещё одна энергетическая волна. Он решил совершить скачок, одновременно стреляя в Имдана. Раньше каждый скачок вызывал у него неприятные ощущения, образы смерти и странные состояния. Но чем больше он тренировался, тем их становилось меньше. А сейчас — не было вовсе. Мир на мгновение замер, растянулся в невесомости, а затем Талвин оказался в новой точке пространства.

Имдан, словно читая его мысли, уже уходил в сторону. Снаряды, выпущенные Талвином с огромной скоростью, не попали в цель. Когда Талвин вышел из скачка, в него уже летел меч Имдана, который ударил его и сбил с ног.

— Ты молодец, Талвин, делаешь успехи, — сказал Имдан, помогая ему подняться. — Ещё немного, и ты бы выиграл, не будь у меня способности к быстрому анализу.

Дальше был спарринг Луизы и Нины. Талвина попросили наблюдать духовным зрением за их движениями. Он видел, как концентрируется свет в руке Нины во время взмаха мечом — золотистые нити энергии сплетались в узор, готовый сорваться с клинка. Видел, как Луиза направляет энергию в определённые точки — потоки силы текли вокруг неё, как реки, подчиняясь воле хозяйки. Эти наблюдения привели к пониманию: можно видеть или предугадывать движения заранее. Вот только во время боя это будет невероятно сложно — нужно научиться делать это мгновенно, на уровне инстинкта.

На следующий день, собравшись, команда села в специальную небесную карету. Она могла передвигаться почти по любой местности, но имела свои недостатки. Из-за особенностей конструкции она то взлетала в воздух немного то опускалась немного падая. А еще она сильно укачивала. Вместо привычных колёс у неё были крестообразные балки, которые крутились с тихим гулом. К ним крепились энергокристаллы, позволяющие карете левитировать над землёй — они мерцали голубоватым светом, пульсируя в такт движению.

— То, что есть, — сказал Имдан с кривой усмешкой, — музейный экспонат. И то не хотели давать. Зато не на своих ногах придётся много километров передвигаться. Полпути мы на ней проделаем, а дальше побежим. Конечно, если у кого то есть лишние денежки, то можно и без качки обойтись, вот только она ой как много энергии кушает.

Они неспешно расселись по местам, и почти сразу стало ясно: ощущения, мягко говоря, оставляли желать лучшего. Карета, в которой они оказались, больше напоминала безумный аттракцион, созданный каким то безумным изобретателем: то резкий взлёт, заставлявший сердце замирать в груди, то стремительное падение, от которого перехватывало дыхание, снова взлёт — и вновь головокружительное падение. Ускорение сменялось замедлением, а затем всё повторялось вновь, и так продолжалось до самого вечера.

Талвин, не выдержав, достал из кармана маленькую коробочку, извлёк таблетку и проглотил её, запив глотком воды. Это хоть как-то помогло справиться с мучительным укачиванием, от которого кружилась голова и подступала тошнота. Наконец Имдан с явным облегчением спрятал «чудо техники» — источник всех этих безумных колебаний — в свой массивный браслет. Отдохнув немного и придя в себя они побежали дальше.

Первой насторожилась Луиза. Её необычные способности, отточенные годами тренировок, уловили неладное раньше остальных. Она закрыла глаза на мгновение, сосредоточилась, а затем её голос прозвучал в сознании каждого — чёткий, не терпящий возражений:

— Нам нужно ускориться, — произнесла она. — Бежим правее. Там поселение, на которое напали. Манторианцы. Им нужна наша помощь.

Через несколько минут они достигли окраины поселения. Картина, открывшаяся перед ними, заставила кровь застыть в жилах. Приграничные земли встретили их оглушительным шумом: скрежетом металла, криками людей, треском горящих строений. Воздух пропитался тяжёлым запахом гари и крови.

Крики раненых смешивались с боевыми возгласами, создавая жуткую какофонию. Было немного темно, и было сложно разобрать, кто сражается с кем.

Талвин замер на миг, пытаясь осмыслить происходящее. Мысли путались, но он старался сосредоточиться.

— Всем разделиться и спасать мирных, — отдал приказ Имдан, его голос звучал твёрдо и уверенно.

Затем его взгляд зацепился за нечто важное: он заметил манторианцев в тёмной форме, с характерными знаками различия на рукавах. Они двигались слаженно, как хорошо обученный спецотряд, методично атакуя мирных жителей.

Не раздумывая ни секунды, Талвин бросился вперёд. Приблизившись незаметно, он сбил одного из нападавших сзади, точным движением вонзив парализующий нож в уязвимую точку на шее. Противник рухнул без звука, даже не успев издать крика.

Вокруг валялись тела убитых. Кто-то стонал, пытаясь подняться, кто-то уже не подавал признаков жизни. Талвин огляделся, и в его голове пронеслось горькое осознание:

— За что? Они же тоже манторианцы…

Этот вопрос жёг изнутри, терзал душу, но времени на раздумья не было. Где-то справа раздался отчаянный крик, полный боли и страха, и он рванул туда, уже на ходу вытаскивая кинжалы.

Внезапно в воздухе просвистела сотня маленьких ледяных осколков, едва не задев его. Талвин резко обернулся, инстинктивно пригнувшись. Ренал, словно молния, метался среди врагов, сражаясь с кем-то невидимым. Его движения были быстрыми, точными, почти неуловимыми для глаза.

«Хочу помочь», — пришла мысль от Честа, спокойная и уверенная. — «Я создал для тебя марионетку. Она сможет защищать и атаковать недолгое время».

Перед Талвином возникла огромная белая марионетка с синими светящимися глазами и внушительным щитом, который переливался в свете пламени. В тот же миг он увидел нечто странное: от тел убитых горожан отделялись сферы разных цветов — голубые, красные, зелёные — и устремлялись куда-то в центр поселения, словно притягиваемые невидимой силой. Одновременно над всем поселением возник мерцающий купол, переливающийся всеми оттенками синего.

«Это я», — прозвучал в голове голос Луизы. — «Купол для координации. Кто-то собирает тонкие тела погибших. Нужно его остановить. Мы не знаем зачем, но там, похоже, их главный. Имдан идёт в центр, Ренал и Збиг — на окраины. Тариэль и Талвин — в середине. Я сама — в центр тоже».

Поселение было небольшим, но в этой суматохе оно казалось бесконечным лабиринтом. Посыпались осколки, земля дрогнула, а воздух наполнился пылью и дымом.

— Имдан! — в панике крикнула Тариэль, её голос дрожал от страха.

— Не переживайте, со мной всё в порядке! — раздался голос Имдана, спокойный и уверенный. — Можете идти ко мне, одному не справиться.

Талвин и Тариэль рванулись вперёд, едва услышав тревожный сигнал Имдана. Талвин, более лёгкий и стремительный за счёт кинжала, который давал ему дополнительное преимущество, достиг места первым. Его взгляд мгновенно выхватил картину: перед ним зияла огромная воронка — след недавнего взрыва. Земля вокруг была разворочена, а края её отливали зловещим жёлтым цветом, словно пропитанные какой-то странной энергией.

Напротив Имдана стояли пятеро. Их чёрные одежды сливались с ночной тьмой, делая фигуры почти призрачными. Лишь блеск оружия и холодный отблеск глаз выдавали их присутствие. Они стояли неподвижно, словно статуи, но в их позах чувствовалась угроза, готовая в любой момент вырваться наружу.

— Тот, у кого колбы, очень опасен, — быстро и чётко предупредил Имдан ментально, не отрывая взгляда от противников. Его голос в сознании каждого прозвучал без лишних эмоций. — Он использует взрывчатку. Слева от него — слабый защитник, но в дорогих доспехах, способных укрыть всех. Справа — стрелок с улучшенной версией оружия Талвина.

Один из незнакомцев, облачённый в костюм из ромбовидных пластин, покрывающий его с головы до ног, шагнул вперёд. Броня глухо лязгнула, а его голос прозвучал глухо, словно из-под брони:

— Кто вы такие и что вам нужно?

— Мы посланы на разведку, — ответил Имдан, сохраняя хладнокровие. Его поза оставалась расслабленной, но мышцы были напряжены, готовые к мгновенному действию. — Услышали бой. Решили проверить.

— Проваливайте на свою разведку! — рявкнул тот, кто явно был главным. Его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Не ваше это дело!

— Зачем вы убили мирных людей? — не отступал Имдан.

— Мы имеем на это право! — процедил главный. — Они торговали с демонами. Шпионы. Предатели.

В этот момент в сознании каждого из группы раздался тихий, но отчётливый голос Луизы:

«Нас окружают. Они не оставят нас в живых».

Талвин невольно оглянулся. Тени, мелькающие между развалинами, становились всё отчётливее. Врагов было больше, чем казалось сначала. Он сжал рукоять оружия, чувствуя, как адреналин разгоняет кровь по венам, обостряя все чувства. Тариэль, подоспевшая следом, встала рядом, её взгляд был сосредоточен, а пальцы уже сжимали рукоять меча.

Услышав предупреждение Луизы, Имдан мгновенно преобразился. Вся его прежняя сдержанность исчезла, сменившись холодной решимостью. Его меч вспыхнул ослепительным светом, словно миниатюрное солнце, озарив окрестности на десятки метров. Удар последовал так стремительно, что человеческий глаз не успел бы отследить движение: лезвие рассекло воздух с пронзительным свистом, и через долю секунды двадцати пятиметровый энергетический разрез уже летел в сторону противника, оставляя за собой след из искр.

Но защитник врага оказался готов. Его доспехи, словно живые, отреагировали мгновенно: сегменты брони сдвинулись, формируя непробиваемый щит. Система автоматически перехватила удар, перенаправив энергию в одну точку — не позволяя ей разлететься широкой дугой и навредить союзникам.

Вместо разрушительной волны разрез сжался, втянулся в центр щита, превратившись в пылающий шар чистой энергии. Щит запылал алым, а на его поверхности вспыхнули пять разноцветных камней. Концентрированный огненный шар начал метаться между ними, теряя силу с каждым ударом: от синего камня к зелёному, от жёлтого к красному, пока наконец не угас, оставив на металле лишь едва заметные трещины.

Имдан не ждал результата. Едва его атака была отражена, он уже смещался вбок, пригибаясь и готовя новый удар. Его движения были отточены годами тренировок.

Не успела угаснуть вспышка от удара Имдана, как в бой вступила Тариэль. Её движение было молниеносным — резкий выпад на метр, и из клинка вырвался ослепительный смертоносный луч. Щит противника сработал автоматически: поглотил энергию, но не без последствий.

Тот, кто держал щит, закричал от боли — даже высокотехнологичная защита не могла полностью нейтрализовать удар. Мышцы дрожали, но он не выпустил щит из рук. Это был не просто воин — это был защитник, готовый стоять до конца, словно ходячий робот, чьи действия диктовались не эмоциями, а заложенными программами.

Талвин не медлил. Его оружие затрещало, выпуская очередь снарядов. Они ударялись о щит, отскакивали, не оставляя даже царапин. У этой защиты были свои недостатки: после сильнейшей атаки Имдана нападающие не могли атаковать сразу из-за действия щита — система требовала времени на перезагрузку.

В тот же миг на левой руке Талвина ожила слизь — она закружилась с невероятной скоростью, образуя вихрь. Из него вырвался один плотный комочек и устремился прямо к щиту.

Но тут ситуация резко изменилась. Со стороны посыпались выстрелы, засвистели колбы, наполненные неизвестной субстанцией. Талвину пришлось действовать мгновенно — он рванулся в сторону и укрылся за старым колодцем, едва успев пригнуться. Осколки и капли едкой жидкости пронеслись над головой, оставляя на земле выжженные следы.

На его правой руке засветился и стал невыносимо жечь силуэт ножа. Он позвал его, и, не имея больше сил удерживать, метнул в сторону защищающего. Лезвие сверкнуло в воздухе, нацелившись прямо в щит.

Марионетка, всё это время молча сидевшая рядом, среагировала мгновенно. Её щит вспыхнул, накрывая Талвина защитным куполом, который окутал его мерцающей плёнкой.

В тот же миг раздался оглушительный взрыв — такой мощный, что земля содрогнулась, а воздух разорвал пронзительный свист. Колодец, за которым только что укрывался Талвин, разлетелся, словно его и не было, оставляя после себя огромную воронку. Ударная волна отбросила их обоих на несколько метров, сбивая с ног.

Когда Талвин пришёл в себя, в ушах стоял пронзительный звон, а перед глазами всё плыло. Он с трудом приподнялся и увидел в пыли марионетку — её щит был расколот на части, металл оплавился и почернел. Она едва держалась на ногах, в суставах виднелись трещины.

— Возвращайся, — прошептал Талвин, и марионетка беззвучно исчезла, втянувшись обратно в кольцо на его пальце.

Появилась снова чёрная тень. Всё время замедлилось. Её очертания колебались, то расплываясь, то вновь обретая чёткость.

— Ты стал слишком опасным, — прошипела тень, и её голос прозвучал одновременно отовсюду: будто проникал прямо в сознание, царапая разум ледяными когтями. — И на этот раз тебе не выжить. Наша сила растёт с каждой секундой, набирает мощь, но ты не увидишь этого — твоё время истекает.

— Да кто ты такой? Что я тебе сделал? Почему именно я — разве мало вокруг других? Тень замерла на мгновение — казалось, сама атмосфера вокруг заледенела от её присутствия. Затем она ответила бесстрастно, холодно, без тени эмоций — словно выносила окончательный приговор:

— С мертвецами не разговаривают.

Он едва успел перевести дух. Перешёл в переходное состояние, становясь невидимым. Новый взрыв прогремел прямо под ногами — пламя взметнулось вверх, подбросив его в воздух. Ноги обожгло, обувь начала гореть, но он стиснул зубы, подавляя крик боли.

Очнувшись в воздухе, Талвин совершил скачок — и оказался рядом с Ниной. Она сражалась с десятком зловещих треугольников, которые вращались и телепортировались, то появляясь, то исчезая. На концах фигур извивались цепи с острыми шипами, готовые в любой момент пронзить жертву.

Не теряя ни секунды, Талвин выстрелил гравионом — один из треугольников разлетелся на осколки, рассыпавшись искрами. Краем глаза он заметил, как щит и доспехи защитника накалились докрасна. Не выдержав, они начали трескаться, взрываясь, рассыпаясь на мелкие фрагменты во все стороны.

Один из осколков лишь скользнул по плечу, оставив жгучий след, но второй — тот вошёл глубоко в бок. Жгучая агония пронзила всё тело, словно раскалённый клинок вонзился в плоть. Перед глазами вспыхнул ослепительный свет, и он потерял сознание.

Очнулся он от приглушённого шума и запаха лекарств. Сперва он не мог понять, где находится: вокруг — слабый свет, голова перемотана. Тело казалось чужим — тяжёлым, скованным, будто завёрнутым в сотни слоёв ткани. Он попытался пошевелиться — и тут же острая боль в боку напомнила о себе.

— Воды и поесть… — прохрипел Талвин. Его голос звучал так, словно принадлежал кому-то другому.

Тут же раздался топот ног — к нему подбежал мальчик лет десяти. Его глаза, широко раскрытые от любопытства и тревоги, смотрели с неподдельной заботой.

— Мама! Он проснулся! — крикнул мальчик, развернувшись к двери.

Талвин попытался сфокусировать взгляд. Его тело, будто живое существо, отдельное от разума, медленно приподнялось, опираясь на локоть. Боль пульсировала, но он уже не мог сопротивляться голоду — желудок сводило, во рту пересохло.

Через минуту перед ним появилась женщина с миской и кружкой. Она молча поднесла еду к его губам. Талвин хотел взять миску сам, но руки не слушались. Это было как во сне: его тело ело, а он лишь наблюдал за этим странным для него действием.

Каждый глоток воды, каждый крошечный кусочек пищи казались ему настоящим чудом, дарили почти забытое ощущение тепла и жизни. Мимолётное облегчение приходило с каждым глотком, но боль в боку не утихала. Он закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями, но сознание снова начало ускользать, погружая его в зыбкую полудрёму, где реальность смешивалась с видениями.

Когда ему наконец дали еще поесть, он сначала не поверил своему счастью. Руки дрожали, когда он брал кусок — он боялся, что это всего лишь видение, мираж, который исчезнет в следующий миг. Но еда была настоящей. Он начал есть очень быстро буквально заглатывая не жуя.

— Ещё! — выдохнул он, едва проглотив первый кусок. — Ещё, ещё еды! Я так долго не ел…

Он ел, не замечая ничего вокруг. Руки двигались сами словно он не управляет своим телом. Вкус пищи казался ему невероятно ярким, насыщенным — будто он впервые в жизни пробовал еду. Каждый кусочек дарил волну радости, которая растекалась по всему телу, вытесняя боль и слабость. Он почти смеялся от счастья, глотая кусок за куском, чувствуя, как жизнь возвращается в его измождённое тело. Всё это было очень странно он как будто наблюдал всё это со стороны и в то же время испытывал очень яркие чувства.

Пока он ел, бок начал нестерпимо чесаться. Ощущение было таким, будто тысячи крошечных насекомых ползают под кожей, вызывая почти невыносимое желание почесать рану. Но тело словно не принадлежало ему: мышцы отказывались подчиняться. Слёзы бессилия выступили на глазах — он чувствовал себя беспомощным пленником собственного организма.

Пять долгих минут продолжалась эта внутренняя борьба. Талвин видел изумлённые взгляды окружающих — они не понимали, что происходит с его телом. А он и сам не мог объяснить: организм жил своей жизнью, следуя каким-то неведомым законам исцеления. Он ощущал внутреннюю работу — словно невидимые мастера чинили повреждённую конструкцию, заменяя сломанные детали новыми.

Постепенно картина начала меняться. Из раны стали выпадать посторонние предметы: мелкие щепки, частицы грязи, крошечные обломки металла. Они падали на простыню, оставляя тёмные пятна. Обожжённая кожа начала отшелушиваться, отслаиваться лоскутами, обнажая под собой новую — нежно розовую, почти прозрачную. Процесс шёл стремительно, почти пугающе быстро: тело избавлялось от всего инородного, восстанавливало себя с поразительной эффективностью, будто торопилось наверстать упущенное время.

Как только регенерация завершилась, Талвин ощутил внезапный всплеск энергии. Голод, который он уже почти утолил, нахлынул с новой силой. Он снова потянулся за едой, на этот раз с ещё большей жаждой. Ел жадно, но теперь уже осознанно наслаждаясь каждым кусочком, каждым глотком. В эти мгновения он чувствовал себя по-настоящему живым — голод, боль, исцеление сливались в единый поток жизни, который наполнял его силой.

Наконец, полностью насытившись, он откинулся на подушку. Тело снова стало ему подчиняться.

— Как же мы за тебя беспокоились! — раздался голос Имдана.

Талвин резко обернулся. Имдан стоял перед ним — потрёпанный, с обгоревшими прядями волос, но живой. В его глазах читалась искренняя тревога, смешанная с облегчением. Одежда была порвана, на лице виднелись следы сажи, но он был здесь — рядом.

— Ты принял на себя основной удар, — продолжил Имдан, — но и Нине очень сильно досталось.

— Где она? — Талвин вскочил на ноги, едва осознавая, что уже может двигаться свободно. — Мне нужно её увидеть!

Его быстро проводили. Талвин подошёл к койке и замер. Тариэль лежала неподвижно, её лицо было бледным, почти прозрачным в тусклом свете лампы. Кожа на руках и шее покрылась бугристыми ожогами, а сквозь разорванную одежду виднелись многочисленные осколочные ранения. Её дыхание было прерывистым, едва заметным.

— Луизе удалось в последний момент поставить вам защиту, — тихо объяснил Имдан, стоя рядом. — Но взрыв был настолько сильным, что оставил огромную воронку. Это взорвался алхимик со всеми своими колбами. Наши зелья… они не справляются. Боюсь, она останется калекой. Её рука очень сильно повреждена, рёбра сломаны.

Талвин молча смотрел на Нину. В груди сжималось что-то тяжёлое, будто камень, давящий на сердце. Он тихо произнёс:

— Могут ли все выйти?

Имдан взглянул на него с надеждой:

— Если ты можешь ей помочь, то прошу, помоги. Она мне как дочь. Я слышал что ты можешь исцелять.

Когда дверь палаты закрылась за последними из присутствующих, Талвин глубоко вдохнул. Времени на раздумья не было. Первым делом он попытался призвать нанороботов силой воли — сосредоточился, мысленно потянулся к невидимым помощникам. Но ответа не последовало. Тишина.

Сжав кулаки, он достал куб. Пальцы дрожали, но он заставил себя действовать чётко. Активировал устройство в тот же миг он оказался в лаборатории — холодной, наполненной тихим гулом работающих механизмов.

— Управляющий, прошу, помоги! Мне нужно спасти друга! — голос Талвина дрожал, в нём звучала мольба и отчаяние.

— Нанороботы привязаны к тебе, — прозвучал безэмоциональный ответ. — Могу дать кристалл. Он помог тебе в прошлый раз. Но учти: его использование вредит этой планете. Это последний раз. Время для стабилизации искусственного кристалла планеты сократится. Хорошенько подумай, прежде чем его взять. Когда ты перенёс его в прошлый раз, погибло много элементалей, помощников природы. Если ты готов пожертвовать ими ради спасения друга — держи.

Талвин замер. В голове пронеслись образы: Тариэль, лежащая на койке, обожжённая, израненная; элементали — хрупкие создания природы, чья жизнь в его руках. Он сжал кулаки, чувствуя, как внутри разгорается борьба между долгом и дружбой, между спасением одного и гибелью многих.

— А как их спасти? — спросил он, глядя в холодные глаза Порталиса.

Управляющий лишь отвернулся, не ответив.

С тяжёлым сердцем Талвин взял кристалл. Тот пульсировал в его ладони, излучая тусклый свет, словно живое существо. Вернувшись в палату, он увидел, как кристалл начал распадаться на крошечные светящиеся шары. Они мерцали, угасая, словно последние искры костра.

И тут тело Нины начало стремительно исцеляться. Кожа на глазах восстанавливалась, раны затягивались, дыхание становилось ровнее, глубже. Но элементали, которые стали видимыми — крошечные светящиеся создания, парящие в воздухе, — постепенно тускнели, теряя яркость.

«Может, попробовать света посветить на них?» — пришла мысль от Зарка, прозвучав в сознании Талвина.

Не раздумывая ни секунды, Талвин закрыл глаза и начал медитировать. Он сосредоточился, отгораживаясь от всех звуков и ощущений внешнего мира, погружаясь в глубины своего внутреннего «я». Перед мысленным взором он начал создавать образ света — яркого, тёплого, живительного. Этот свет был воплощением надежды, исцеления, любви ко всему живому. Он желал здоровья и радости всем, кто нуждался в помощи, но больше всего — Нине

и элементалям.

Постепенно его тело начало светиться. Сначала едва заметно, словно мерцание светлячка, затем всё ярче и ярче. Зелёное свечение с золотыми прожилками окутало его фигуру, словно кокон, сотканный из солнечных лучей. Свет разливался по комнате, наполняя её теплом и жизнью.

Элементали, которые уже почти угасли, истончились до едва заметных бликов, вдруг вспыхнули ярче, словно получив новую энергию. Они закружились вокруг Талвина, танцуя в потоках света, — крошечные создания, похожие на живые искорки. Их движения были плавными.

Кристалл, который Талвин принёс из лаборатории, полностью распался, рассыпавшись на мельчайшие частицы. Но его свет не исчез — он заполнил всю комнату, окутав каждого присутствующего невидимым покрывалом исцеления.

Когда Талвин открыл глаза, картина перед ним изменилась до неузнаваемости. Тариэль дышала ровно, глубоко, её грудь мерно поднималась и опускалась. Кожа приобрела здоровый оттенок, исчезла бледность, а раны — глубокие, страшные раны — исчезли, словно их никогда и не было. На лице появилась тень улыбки, едва заметная.

Элементали продолжали кружиться, теперь уже не угасая, а сияя ярче прежнего. Они напоминали россыпь живых звёзд, плавно устремившихся к Нине. Их свет переливался всеми оттенками — от нежно лазурного, напоминающего утреннее небо, до глубокого изумрудного. Один за другим они растворялись в её теле, оставляя за собой едва заметные мерцающие следы, похожие на следы падающих звёзд.

В тот же миг свет, исходивший от Талвина — зелено золотистое сияние, наполненное теплом и силой, — также был поглощён ею.

Когда Тариэль медленно открыла глаза, они светились немного синим цветом.

Талвин, истощённый до предела, почувствовал, как силы покидают его. Мир вокруг начал расплываться, терять чёткие очертания, и он потерял сознание, упав на пол.

Очнулся он от ощущения прохлады на лице. С трудом поднялся на ноги. Он вышел из комнаты, где его уже ждала команда — все выглядели измождёнными.

— Не знаю, что ты там сделал, — произнёс Имдан, глядя на Талвина с неподдельным восхищением и лёгким недоумением. — Но вся деревня исцелилась. Кроме этих уродов. Все тебе благодарны. Правда, у всех глаза немного светятся… Ты не знаешь почему?

— Совсем не понимаю почему, да это и неважно, — ответил Талвин, его голос звучал устало, но в нём слышалась глубокая удовлетворённость. — Главное, что все живы.

Имдан вздохнул, его лицо омрачилось.

— Из двухсот сорока пяти человек выжили лишь пятьдесят семь, спрятавшиеся в последний момент, — добавил он с горечью. — Когда их защитника разорвало, осколки ранили алхимика. Он в панике достал свои взрывающиеся колбы и исцеляющие зелья. Видимо, перепутал и подорвал себя и всех, кто был рядом. В это время я сражался с их лидером. Лишившись защиты, тот быстро сдался, несмотря на свой мощный костюм. Ты — настоящая загадка, Талвин. То кинул что то и сломал щит, то исцелился, как после редчайших зелий. Да ещё и помог целому поселению. Благодаря тебе Тариэль здорова. Я этого никогда не забуду. Спасибо.

Наступила тишина, тяжёлая и напряжённая. Теперь предстояло решить, что делать с выжившими головорезами.

Луиза, всегда проницательная и собранная, уже успела выяснить детали:

— Их предводитель — наследник влиятельной семьи, — сообщила она. — А остальные — члены древнего боевого братства «Чёрной Руки». Из десяти осталось шестеро. Их раздели догола, связали. Жители хотят их наказать, но если об этом узнают в главном городе, поселению не поздоровится. Можно было отпустить их, но кто знает, выживут ли они и что расскажут.

В этот момент Луиза подошла к одному из пленников. В её руках мерцало тонкое ментальное тело похожее на небольшой шар, извлечённое ранее — оно переливалось, словно сотканное из тумана. Она поднесла его к груди пленника. Тот сначала закричал — крик был пронзительным, полным ужаса, — а потом заплакал, словно ребёнок.

Луиза достала из головного обруча, доставшегося от их главного, ещё одно — астральное тело — и поместила его в пленника. Его тело мгновенно скрутило, он задёргался, как червяк, пытаясь вырваться из невидимых оков, его лицо исказилось от боли и страха.

— Я кое-что поняла после медитации насчёт тонких тел, — сказала Луиза. — Ушедших не вернуть, но их тела запечатлели все страдания, которые они пережили. Сейчас этот урод корчится от боли, которую испытал человек перед смертью. Предлагаю наказать их теми же страданиями, которые они причинили вашему поселению.

— Вы не посмеете! — заорал сын барона, его глаза расширились от ужаса, когда он увидел, что происходит с его соратниками. Лицо его исказилось, а голос дрожал от страха.

В течение часа Луиза раздавала каждому жителю по два тонких тела. Они были полупрозрачными, мерцающими, словно сотканными из тумана. Пленники поочерёдно принимали их, и каждый раз их тела содрогались, словно под ударами невидимого молота.

Первые сдались через полчаса — они обмякли, перестали шевелиться, их глаза потухли, став пустыми и безжизненными. Один из самых стойких всё время стоял на коленях, смотрел в небо и бормотал что-то о сожалении, раскачиваясь из стороны в сторону, пока и он не обмяк, уронив голову на грудь.

Сын барона, видимо, прошедший какую-то школу выживания, держался дольше всех. Сначала он яростно ругался, выкрикивал угрозы, проклинал Луизу и всех присутствующих. Потом, когда боль стала невыносимой, молил о пощаде, его голос срывался на визг. А в конце начал строить гримасы, как маленький ребёнок, говоря бессвязную ерунду, смеясь и плача одновременно.

Через пару часов стало ясно: никто не умер. Но все сошли с ума.

Один из них был перекошен, ходил как инвалид, бормоча что-то себе под нос, словно старик, потерявший рассудок. Он постоянно поправлял несуществующие складки на одежде и оглядывался по сторонам, будто видел призраков. Другой уставился в одну точку, повторяя одни и те же движения, как заведённый механизм: поднимал руку, опускал, снова поднимал — и так без остановки. Третий бродил по двору, смотрел на цветы и улыбался, будто видел в них что-то прекрасное, недоступное остальным. Он наклонялся к каждому цветку, шептал ему что то, гладил лепестки дрожащими пальцами.

Они были окончательно сломлены. Когда их спрашивали о том, что произошло, они либо молчали, либо говорили, что во всём виноваты демоны. Потом показывали на свою грудь и начинали царапать её, словно пытались избавиться от невидимой боли, которая жгла их изнутри.

Наблюдать за этим было невыносимо. Он отвернулся, стараясь не смотреть на искажённые лица, не слышать бессвязных слов.

— Нужно выдвигаться, — резко произнёс Збиг. — Иначе не успеем.

Имдан и Луиза мгновенно стали серьёзными.

— Сейчас передают по новостям, что демоны напали на три поселения у границ и всех убили, — сказал Имдан, его взгляд стал жёстким, а кулаки непроизвольно сжались. — Значит, всё это спланировано и идёт сверху.

— Этих уродов предлагаю отправить на нашем летающем корабле, — произнесла новая глава поселения, и в её голосе, ещё дрожащем от недавних слёз, звучала железная решимость. — Он у нас запрограммирован на поставку продуктов — доставит их прямиком на главный рынок. А мы… мы пойдём в другое место.

Она обвела взглядом руины, где ещё вчера кипела жизнь. Разрушенные дома, выжженная земля, обломки, разбросанные повсюду — всё это было молчаливым свидетельством трагедии. В глазах её снова заблестели слёзы, но она сдержала их, не позволив пролиться.

— Тут больше не сможем жить, — тихо сказала она. — Слишком много боли вызывает это место. Каждый камень, каждый клочок земли напоминает о потерях. И потом… нас тут в покое не оставят. Они не простят нам сопротивления.

Её голос дрогнул, но она не остановилась:

— Что бы ни говорили другие, а мы, прожившие тут более ста лет, ни разу не видели со стороны демонов враждебности и злобы. Ни один из них не поднял на нас руку, не причинил вреда. А вот о своих же… мы не понаслышке много слышали. И сами убедились в их бесчеловечности. Мы к ним со всей душой, открывали двери, делились последним… а они нас сразу убивать.

Последние слова она произнесла шёпотом, и слёзы всё же прорвались, катясь по её щекам. Она вытерла их резким движением и добавила:

— Пора начинать заново. Где ни будь, где нас не найдут. Где мы сможем построить жизнь без страха. Да даже на землях демонов если нас примут.

История Абдула: путь сквозь тьму к свету

С самого детства Абдул знал: мир несправедлив. Он осознал это в тот день, когда увидел, как его мать, сильная и гордая женщина, опустилась на колени перед процентщиком. Её плечи, обычно расправленные, словно несли на себе весь груз мира, а в глазах стояли слёзы — не от боли, а от унижения. Она умоляла дать отсрочку, хотя знала, что это бесполезно.

«Я сделаю нас богаче, мама», — шептал Абдул по ночам, сжимая маленькие кулачки. Он смотрел на её усталое лицо, на седину, появившуюся слишком рано, и чувствовал, как в груди разгорается огонь — огонь обещания, которое он дал себе и ей.

Они жили в тесноте, порой впроголодь, но их знали в округе. В их жилах текла недюжинная физическая сила, а в душе дремали магические задатки — те, что могли разгореться ярким пламенем. Но мир требовал денег за вход в залы магии. А у них денег не было.

Абдул не сдался. День за днём, месяц за месяцем он тренировал тело, превращая его в инструмент. Он поднимал тяжести, бегал до изнеможения, отрабатывал удары — не ради славы, а ради мечты. А магию, что текла в нём, он научился не колдовать заклинаниями, а вплетать в грубую ткань физической мощи. Каждый его удар, каждый шаг становились сокрушительными — не благодаря чарам, а благодаря упорству и воле.

Это было единственное, что он освоил в искусстве магии. Но этого хватило, чтобы стать самым успешным и уважаемым человеком в своём городе. Манторианцы приходили смотреть на его поединки, шептались о его силе, а дети мечтали быть похожими на него.

«Мама гордится мной», — думал он, глядя на её сияющее лицо.

Когда Абдул повзрослел, слава о его способностях достигла главного города. И вот явились посланники, предлагая службу влиятельному покровителю — человеку, известному своим своенравием и жёсткими требованиями.

Платили хорошо — настолько хорошо, что его мать наконец могла вздохнуть свободно, не беспокоясь о завтрашнем дне. Впервые за долгие годы она позволила себе расслабиться: купила новый дом с просторной кухней и садом, наняла помощницу по хозяйству, начала улыбаться — искренне, без тени тревоги. Абдул с трепетом наблюдал за этими переменами: её лицо разгладилось, исчезли глубокие морщины, а в глазах снова появился блеск.

«Это всего лишь работа, — убеждал он себя, подписывая договор. — Я буду служить, получать плату, и моя семья будет в безопасности. Что ещё нужно?»

Он повторял эти слова как мантру, стараясь заглушить тревожные нотки в душе. Но вскоре он прозрел — жестокая реальность обрушилась на него, словно ледяной водопад.

Покровитель со временем погрузился в разгульную жизнь и начал совершать жестокие поступки, как и его отец. Его некогда живые глаза теперь горели диким, безумным огнём от воздействия особых веществ. Эти составы позволяли ему манипулировать другими, подчинять их волю, но взамен искажали его личность. Он становился всё агрессивнее, всё более неуправляемым.

Бессмысленная жестокость и разврат стали для него обыденностью. Он смеялся, когда манторианцы страдали, и наслаждался чужими страданиями. Абдул видел, как этот человек, облечённый властью, превратил своё поместье в место, полное боли и страха.

«Подлые манторианцы, — с горечью думал Абдул, наблюдая за этим кошмаром. — Они лишь используют всех, как марионеток».

Он не раз хотел бросить всё. В груди бушевала буря, сердце кричало:

«Уйти! Бежать прочь отсюда! Пусть будет бедность, но хоть совесть чиста!»

Но он не мог. Договор был нерушим — магический контракт, скреплённый древними узами. Иначе его семью, его мать, постигнут тяжёлые последствия из‑за него. Эта мысль, холодная и острая, как клинок, каждый раз останавливала его. Она вонзалась в сознание, лишала воли, заставляла стискивать зубы и продолжать служить.

Шло время. Абдул научился прятать свои чувства за маской безразличия. Он считал дни:

«Два месяца, — повторял он про себя. — Всего два месяца, и я буду свободен».

Каждый рассвет приближал его к долгожданному освобождению. Он представлял, как вернётся домой, как обнимет мать, как начнёт новую жизнь — без жестокости, без лжи, без страха. В мечтах он видел их вдвоём в новом доме, в саду, где цветут розы, которые посадила его мать.

Но его планам не суждено было сбыться.

Однажды покровитель и его приспешники напали на мирное поселение. Абдул стоял среди воинов, чувствуя, как внутри всё сжимается от ужаса.

«Нет! Только не это! — пронеслось в голове Абдула. — Я не могу в этом участвовать».

Он не стал никого убивать. Лишь делал вид, что сражается, прикрывая жителей, когда никто не видел. Он рисковал жизнью, но не поднимал меч против невинных. В какой‑то момент он даже помог нескольким семьям укрыться в лесу, незаметно указав им путь.

Когда его схватили, в его сердце вспыхнула странная, горькая радость.

«Хоть так я смогу загладить свою вину перед этими несчастными», — подумал он.

Он много раз прокручивал в голове, как мог бы пойти против всего этого, как мог бы сделать хоть что‑то. Но каждый раз видел перед собой мать, плачущую в заключении. И не мог.

И вот, когда его самого подвергли страданиям, когда тонкие тела, наполненные агонией и отчаянием умирающих, стали обрушиваться на него, произошло нечто неожиданное.

То ли по велению судьбы, то ли по какой‑то неведомой милости, но на него воздействие было не столь сокрушительным, как на других. Он чувствовал боль других, их страх, их отчаяние — но она не сломила его. Напротив, эта чужая боль лишь укрепила его волю, словно закаляя.

«Никогда больше, — прошептал он себе, сжимая кулаки. — Никогда больше я не возьму в руки оружия, кроме как для защиты. Для того, чтобы оградить от подобной боли других».

Когда же его собственные страдания, смешанные с чужими, закончились, когда его тело и дух прошли через огненное очищение, он поднялся. Немного шатаясь, но встал.

И первым делом, словно ведомый невидимой нитью, пошёл к цветам. К хрупким, но невероятно стойким цветам, что чудом уцелели среди разрухи. Их лепестки, израненные, но живые, тянулись к солнцу, словно говоря: «Жизнь продолжается». Он склонился над ними, провёл пальцами по нежным лепесткам и улыбнулся. Улыбнулся искренне, полной, чистой улыбкой, впервые за многие годы. Его страдания закончились. Мучения отступили.

В его душе расцвело нечто новое — то, что он давно искал: покой. И вместе с ним — твёрдое решение: отныне его сила будет служить только добру.

Абдул медленно подошёл к Главе поселения. Его руки слегка дрожали, а сердце билось так сильно, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди.

— Я… я хочу помочь, — произнёс Абдул. В нём смешались страх, стыд и отчаянная надежда. — Позвольте мне искупить свою причастность к тому, что произошло.

Глава долго смотрела на него, не произнося ни слова. Её лицо оставалось неподвижным, словно высеченным из камня.

Затем она закрыла глаза, словно прислушиваясь к голосу, слышному лишь ей. В этот миг время будто остановилось.

Открыв глаза, Глава протянула руку:

— Положи что‑нибудь из своих вещей перед нами.

Абдул послушно снял рубашку — потрёпанную, пропитанную потом и воспоминаниями о днях, проведённых в услужении у влиятельного покровителя. Это был символ его прежней жизни: унизительной, полной лжи и насилия. Он положил её на землю, словно оставляя позади всё, что тяготило его душу.

Глава взяла ткань и поместила её в транспортную сферу. Внутри сферы послышались невнятные бормотания покровителя и других, будто призраки прошлого пытались что‑то сказать. Корабль, повинуясь команде, взмыл в небо и растворился в облаках, унося с собой его старую жизнь.

— Нам сказали, — произнесла Глава, — что ты, рискуя собой, помогал прятаться жителям, чтобы их не нашли. И потому ты заслуживаешь права жить среди нас. Эта одежда, — она кивнула в сторону исчезающего корабля, — докажет, что ты умер. Тебя не будут искать.

Абдул стоял, чувствуя, как с его плеч падает тяжкий груз. Он был свободен — свободен от проклятого договора, от грязи прошлого, от обязательств перед теми, кто сеял зло.

В это же время в величественном зале, озаряемом мерцанием десятков голографических экранов, восседал Верховный Советник. Вокруг него, подобно хищным птицам, расположились советники и военачальники — влиятельные фигуры, опора совета и меч решений. Воздух был пропитан предвкушением победы.

— Молодцы, господа! — голос Советника, усиленный магией, звучал гордо и уверенно, эхом разносясь по залу, отражаясь от сводчатых потолков и проникая в самые дальние уголки. — Все молодцы! Теперь у нас есть все шансы наконец остановить угрозу и обеспечить безопасность планеты. Два артефакта, что некогда были лишь легендой, наконец у нас в руках, и с ними… с ними мы сможем защитить наш мир!

Он обернулся к Министру науки — худощавому мужчине с пронзительным взглядом и тонкими, почти аристократическими чертами лица. В его глазах читалась смесь восхищения и осторожности.

— Что насчёт чёрного куба? — спросил Верховный советник, и в его тоне прозвучала нотка нетерпения.

Министр подался вперёд.

— Ваше величество! Мы смогли с его помощью собрать уже более тысячи роботизированных марионеток. Их сила не уступает магам третьего ранга! Они — идеальное пушечное мясо, не знающее страха и усталости, беспрекословно исполняющее приказы. Каждая из них — воплощение нашей инженерной мысли и магического искусства.

— Отлично! — Верховный советник хлопнул по столу, и его лицо расплылось в широкой, хищной улыбке. — Просто отлично!

— Правда, — Министр немного смутился, и тень сомнения пробежала по его лицу, — нам не до конца известно его истинное предназначение. Те древние знания, что хранятся в наших библиотеках, не совпадают с его реальными возможностями. Есть предположение, что он… сломан. Но мы трудимся изо всех сил, Ваше Величество, чтобы его исправить.

— Хорошо, хорошо, — отмахнулся Верховный советник. Для него главное был результат, а не тонкости устройства артефактов. — А что насчёт жертв для проклятых сфер? Нам осталось собрать всего сто тысяч, верно?

— Их мы наберём быстро, Ваше Величество, — заверил его один из генералов, с усмешкой кивнув. В его взгляде читалась холодная расчётливость. — В провинциях всегда найдётся достаточно… ресурсов. Бедняки, бродяги, преступники — все они послужат высшей цели.

Тем временем Талвин бежал. Он мчался вместе с командой по извилистым улицам разрушенного города. В глубине души билась одна мысль: «Убежать… просто убежать и забыть». Эта мысль, словно мотылёк, билась в его разуме, манила обещанием покоя и свободы от бремени выбора, от тяжести ответственности за судьбы других. Да и потом, у него совсем другие планы — те, к которым он не продвинулся вовсе.

Но что-то останавливало его — что-то более сильное, чем личный страх, чем жажда безопасности. Это были его друзья, манторианцы, с которыми он успел сблизиться, познать их смех, их мечты, их боль. Он помнил их слова поддержки, их готовность пожертвовать собой ради других. Он знал: если оставит их, они станут лишь шестерёнками в огромной машине Империи, послушными марионетками с навязанными программами, лишёнными воли и свободы. И эта мысль, эта неизбежность, была невыносима. Он не знал, как поступить — разум кричал бежать, а сердце требовало остаться и сражаться помочь им.

В глубине духовного пространства, вдали от суеты и битв, отдыхал Зарк. Он наконец освободил энергетические центры горла от непрошенных гостей, что терзали Талвина, и теперь чувствовал, как силы медленно, капля за каплей, возвращаются к нему. Воздух вокруг него мерцал едва заметной аурой, свидетельствуя о восстановлении внутренней гармонии.

— Мне понадобится длительный отдых и адаптация ко всем изменениям, что со мной произошли, — проговорил он, его голос звучал устало, но в нём уже слышалась прежняя сила. — Ниже спускаться, чувствую, мне ещё рано, не готов. Там, в глубинах, слишком много опасностей, а я пока не восстановился полностью.

Талвин подошёл к нему.

— А сможешь помочь переделать программы, как с тем комаром? — спросил он, и в голосе его прозвучала мольба.

Зарк нахмурился, его взгляд ушёл в себя.

Спустя минуту или две Зарк открыл глаза:

— Сам я не смогу, — признался он. — Но мои… продолжения, думаю, им будет под силу. Есть шанс. Они унаследовали часть моих способностей, хотя и не всю полноту силы. Но они могут отправиться к другим и попробовать.

Он призвал комаров — их было больше десяти. Зарк что-то сделал с ними, и они начали трансформироваться: меняли форму, превращаясь в маленьких, юрких тараканчиков с блестящими панцирями. Они закружили вокруг него, их количество стремительно росло, пока не стало больше сотни. Зарк радостно улыбнулся, хотя сам немного убавил в размере — магия трансформации отняла часть его энергии.

— Думаю, этого хватит, чтобы помочь одному человеку, — сказал он. — Чуть позже я ещё сделаю, а сначала нужно этих протестировать. Вот только тебе нужно будет коснуться или пристально посмотреть в глаза, чтобы сработало. Механизм активации прост, но требует прямого контакта или зрительного взаимодействия.

Первой, с кого решил начать Талвин, была Тариэль. Отряд мчался без остановки уже несколько часов — ноги уже горели от усталости, мышцы ныли, а лёгкие разрывались от напряжения, но останавливаться было нельзя. Лишь с наступлением ночи, они позволили себе небольшой отдых.

Луиза, их незаменимый разведчик, всё это время укрывала отряд покровом невидимости — её магия сливала их с тенями, делая незаметными для вражеских глаз и магических поисковых систем. Она устало опустила руки, на мгновение ослабив заклинание, чтобы перевести дух. Разогрев еду с помощью линзы размером с тарелку — загадочного артефакта, который непонятно как работал, — все сели ужинать прямо на земле, прислонившись к стволу старого дерева.

Талвин то и дело бросал взгляды на Нину, но никак не мог поймать её взгляд. Она сидела чуть в стороне, задумчиво глядя на звёзды. Внутри него бушевала непривычная неловкость — он чувствовал себя словно мальчишка, впервые влюбившийся. Сердце билось чаще, ладони слегка вспотели, а слова застревали в горле.

«Надо же, — подумал он, — на поле боя я не дрогну, а тут теряю дар речи, словно неопытный юнец…»

Наконец, собрав волю в кулак и глубоко вздохнув, он решился:

— Тариэль, передай, пожалуйста, соль.

Их взгляды встретились. Глаза Нины — прекрасные, синие, — светились особой внутренней красотой. В этот миг Талвин словно выпал из реальности: время остановилось, а весь мир сузился до этих бездонных глаз. Он забыл обо всём — об усталости, о преследователях, о тревогах… Остались только эти глаза, в которых можно было утонуть.

Имдан, наблюдавший за этой молчаливой сценой с нескрываемым интересом, демонстративно закашлял, нарушая волшебство момента. Все, включая Луизу, тут же подумали, что Талвин строит Нине глазки. Девушка смутилась, её щёки слегка порозовели, но в тот же миг резко схватилась за глаз:

— Ой! Что-то кольнуло, — пробормотала она, часто моргая.

Все немного засмеялись, убедившись, что с Ниной всё в порядке. Напряжение спало, и атмосфера снова стала непринуждённой.

Разговор быстро переключился на более серьёзные темы — обсуждение тревожных событий в столице. Луиза заговорила, и в её голосе звучала неподдельная тревога:

— Несколько месяцев назад в городе Гирадор случилась страшная беда. Почти все жители погибли от неизвестной болезни. Власти объявили, что виноват некий вор — якобы он сбежал, прихватив казну, и по пути отравил весь город. Но это ложь. Я выяснила: людей убили во время жуткого ритуала. Их долго мучили перед смертью. Моя сестра пыталась помешать, но её чуть не схватили. Похоже, такая участь постигла многие города. Их убивают… и всё это напоминает мне недавний случай с нашим поселением.

— Ты случайно не знаешь, смогла ли спастись Эльза, хозяйка магазина амулетов? — внезапно спросил Талвин.

— Она выжила, — с удивлением ответила Луиза. — Но откуда ты её знаешь?

— Мы с ней друзья, — пояснил Талвин. — Она помогала мне в трудную минуту, давала мудрые советы.

— Так это и есть моя сестра.

— Летающие твари в том городе были не просто так. Их задача — не убивать, а сеять первобытный ужас. Страх — это тоже энергия. Они собирают его для каких-то своих тёмных нужд. Мне тошно от одной мысли, во что превращают наш мир.

Пока Луиза говорила, Нине становилось всё хуже. Девушка побледнела, её била крупная дрожь. Она опустилась на холодную землю, тяжело дыша. Со лба градом катился пот, температура стремительно поднималась. Зелья восстановления, которые ей вливали, уходили, словно вода в песок — они были бессильны против того, что происходило внутри её сознания.

Талвин с тревогой наблюдал, как глаза Нины вспыхивают всё ярче, наливаясь синим светом. В какой-то момент сияние стало почти слепящим, а затем… мгновенно погасло.

Тариэль резко села, встряхнула головой и посмотрела на друзей ясным, осмысленным взглядом, будто и не было этой огненной лихорадки. Её лицо снова стало спокойным, дыхание выровнялось.

— Есть! Получилось! — радостно воскликнул Зарк. — Правда, из тех тараканчиков вернулось только четверо, но посмотрите на них — они теперь знают, как взламывать эти проклятые программы «заставителей»! У них теперь есть опыт, они запомнили структуру кода!

Зарк снова сосредоточился, его лицо приняло сосредоточенное выражение, и число его маленьких помощников начало стремительно расти, перевалив за сотню.

Следующим был Имдан. Талвин терпеливо выжидал подходящего момента — и вот, когда тот передавал ему чашку горячего чая, он незаметно коснулся его руки. Лёгкое, почти невесомое прикосновение — и процесс запустился. Новые копии насекомых Зарка стали сильнее, им больше не требовался зрительный контакт: достаточно было простого физического касания, чтобы запустить процесс очистки от ментальных оков.

Вскоре все члены отряда, кроме сурового Збига, ощутили освобождение. Ренал, потягиваясь, бодро заметил:

— Видимо, этот чай какой-то особенный. В ногах такая лёгкость появилась — снова бежать хочется!

Отдохнув, они побежали — но это был уже не бег марионеток, слепо следующих приказу. Талвин с трепетом наблюдал за изменениями в лицах друзей: исчезла механическая покорность, рамки их мышления расширялись, в глазах появился живой интерес к окружающему миру и… страх за своё будущее — настоящий человеческий страх, а не запрограммированная реакция.

К четырём часам утра они достигли цели. Перед ними лежал небольшой город, окутанный предрассветным туманом. По периметру в землю были вбиты железные колья, испускавшие слабое, тревожное свечение. За ними бежал ручей, его вода блестела в первых лучах рассвета. Ещё дальше возвышались стены, которые на первый взгляд казались сделанными из чистого стекла. Однако сквозь них ничего не было видно — лишь искажённые блики света, словно город прятал свои тайны за магическим барьером.

— Нам нужно забрать чертежи у главы города, — прошептала Луиза, набрасывая на клочке бумаги схему. — Вот маршрут. Мы проберёмся через старый акведук — там охрана слабее. Потом через подвал ратуши.

Когда Луиза и Збиг приготовились к вылазке, Талвин незаметно дотронулся до плеча Збига. Тот рухнул мгновенно, словно подкошенный. Пятнадцать минут он метался в бреду, выкрикивая проклятия:

— Предатель! Талвин обманул всех нас! Связать его, немедленно доложить в столицу! — хрипел Збиг, его лицо исказилось от ярости.

Но вместо этого его самого связали, чтобы он не привлекал лишнего внимания. Постепенно его крики стихли. Лицо, стянутое узлом напряжения, разгладилось. Даже старый шрам на щеке стал менее заметным. Збиг сел и долго смотрел на звёзды, его взгляд был потерянным.

— Не нужно нам в этом участвовать, — тихо сказал он, и в его голосе не было и тени прежней злобы. — Я давно чувствовал, что с вами что-то не так… что вы стали свободными. Я боялся этой свободы. В голове была только одна мысль: подняться над городом и сбросить это.

Он достал из своей пространственной сумки тяжёлую прямоугольную болванку со стержнями на концах. Ренал ахнул, отшатнувшись:

— Это же «Измельчитель»! Збиг, ты с ума сошёл? Это оружие, убивающее исполнителя!

— Я знаю, — глухо ответил Збиг. — Тот, кто его активирует, сам превращается в пыль. Оно высасывает энергию из всего живого, создавая вибрационное облако. После него не остаётся даже костей — только мелкий песок. Весь наш план с захватом документов — просто чья-то шутка. На самом деле из нас хотели сделать смертников.

Зарк помрачнел:

— У каждого из них была такая программа. Уничтожить город ценой своей жизни. «Заставители» смотрели на нас как на дырявые ботинки, которые нужно просто выбросить. Видимо, мои помощнички только под конец научились сохранять информацию в программах. Остальные просто не помнят, что их ждало, будь у них эти программы. Только Збиг не забыл, что нужно было делать.

Тариэль в ярости сжала кулаки, её глаза пылали:

— Нас отправили на смерть! Мы сделаем это второе задание для себя, а потом — бежим. Нам нужно скрыться так, чтобы Империя нас потеряла. Навсегда.

Имдан горько рассмеялся, в его смехе звучала горечь и скепсис:

— Тариэль, ты говоришь как изменница! А эти фрукты из второго задания… Ты правда веришь, что они стоят того, чтобы рисковать? Божественные фрукты из легенд?

— Я уверена, — отрезала Тариэль, её голос звучал непреклонно. — Предыдущий отряд видел здесь сад редких растений. Мой знакомый почти забрал один такой, но ему помешали… Эти фрукты могут дать нам силу. Говорят, можно летать после этого. И не зависеть от разных стимуляторов, как сейчас.

Она обвела взглядом товарищей, словно призывая их осознать всю глубину их зависимости:

— Сами посудите: мы у них как на поводке. Не выпьем зелье — станем слабыми. Выпьем — нужен препарат, который убирает последствия. А с фруктами такого не будет, скорей всего. По крайней мере, так говорят.

— Ладно, допустим, фрукты дадут нам эту силу. Но как мы их добудем? И что потом? Даже если мы сбежим, Империя не оставит нас в покое. Они будут искать нас, пока не найдут.

— Мы найдём способ скрыться. Есть места, куда даже Империя не суётся. Места, где магия работает иначе, где их технологии бессильны. Мы можем начать всё заново — там, где нас никто не найдёт.

Збиг вдруг заговорил:

— Я знаю одно такое место. Далеко на севере, за горами, есть долина, окружённая магическими барьерами. Там живут манторианцы, которые отвергли Империю много лет назад. Они выживают сами по себе, без их правил и законов. Если мы сможем добраться туда…

В этот момент тишину разорвал протяжный, леденящий душу звук горна. Неподалёку от них в воздухе вспыхнул и начал разрастаться колоссальный энергетический барьер, уходящий за горизонт. Он мерцал, переливаясь всеми оттенками жёлтого и оранжевого, словно живое существо.

— Нас заметили! — закричала Луиза, её лицо побледнело.

Из-за барьера, словно из самой бездны, стали появляться демоны. Их было бесчисленное множество — тёмные силуэты. Отряд бросился прочь, развивая невероятную скорость. Погони не было — демоны просто обозначали своё присутствие, вытесняя их с территории.

Они пробежали двадцать километров, прежде чем остановились, задыхаясь от усталости. Впереди, на самой линии горизонта, выстроилась армия манторианцев: ровные, стальные кареты, блеск штыков и магические артефакты. А над ними, заслоняя небо, медленно плыли исполинские корабли крепости — каждый размером три на шесть километров. Тени этих монстров накрывали землю, погружая мир в мрачную полутьму.

Талвин смотрел на эти корабли и понимал: они оказались в ловушке. Позади — демоны, впереди — Империя, которая уже списала их со счетов и выдала им билеты в один конец.

— Что будем делать? — голос Нины дрожал, перекрываемый гулом приближающихся исполинских кораблей. — Нам к ним нельзя. Они нас просто прибьют, даже не спросят, кто мы!

Талвин всматривался в горизонт. Армия людей, выстроившаяся ровными рядами, выглядела внушительно, но в этом строю было что-то пугающе неподвижное, обречённое. Он чувствовал, как его восприятие изменилось: он видел не просто солдат, а тысячи пульсирующих огоньков жизни, над которыми нависла огромная тень.

— Направо! Быстро! — выкрикнула Луиза, указывая в сторону небольшой низины, заросшей чахлым кустарником.

Они рванули к укрытию — дальше виднелись высокие деревья. Благодаря невидимости Луизы оставалась слабая, почти призрачная надежда, что их не заметят.

Талвин бежал, его сапоги глухо стучали по земле, а в голове пульс. Эти воспоминания смешивались с тревогой за товарищей, с осознанием, что они оказались в самом эпицентре чудовищного противостояния.

Со стороны города демонов летел не спеша огромный светящийся шар, направляясь прямо к ним. Его движение казалось неторопливым, почти ленивым. Шар излучал тёплый свет — он напоминал Талвину маленькую звезду.

Войска Империи замерли в идеальной линии, ожидая команды. Строй был безупречен — ни одного лишнего движения, ни единого сбоя в ритме. Солдаты стояли неподвижно, словно статуи. Но вместо приказа к атаке небо над ними разверзлось. Сверху, с летающих островов, посыпался град снарядов и каскады разрушительных заклинаний. Магические разряды, огненные шары, ледяные копья — всё это обрушилось на стройные ряды солдат с ужасающей точностью, разрывая тела, испепеляя и обращая в пепел доспехи.

— Что они делают?! — в ужасе закричал Имдан, его голос дрожал от шока, а глаза расширились от неверия. — Это же свои!

Через пятнадцать секунд всё было кончено. На месте, где стояли тысячи людей, не осталось никого живого — лишь дымящаяся земля, обугленные останки и горы трупов, разбросанных, словно куклы, потерявшие нити кукловода. Талвин замер, видя то, чего не видели другие: огромное облако «тонких тел», вырванных из плоти, устремилось вверх, засасываемое чревом корабля. Половина из них полетела прямо к нему и на огромной скорости врезалась в его глаза, исчезая внутри, оставляя после себя странное жжение и ощущение, будто в сознание проникли чужие воспоминания — обрывки чужих жизней, крики агонии, последние мысли тех, кто только что был жив.

Как только последняя искорка исчезла в металлическом брюхе монстра, с палуб ударила чудовищная волна чёрного света — не просто тьма, а концентрированная сущность отчаяния, боли и смерти. Она устремилась в сторону светящегося шара.

— Мы не успеем! — выдохнул Имдан, его лицо побелело, а руки начали судорожно сплетать знаки защиты. Он бормотал заклинания, его губы дрожали, но он успевал, несмотря на ужас, сковывавший душу.

Луиза вскочила на свой небольшой щит, заставив его левитировать, и тоже начала выплескивать магию, пытаясь создать хоть какой-то барьер. Её движения были быстрыми, отточенными, но волна тьмы катилась слишком быстро — она накрывала пространство, поглощая свет, словно живое существо, жаждущее поглотить всё живое.

В последний момент Имдан ударил мечом в землю. Раздался глухой удар, земля под ними буквально провалилась — они оказались в глубокой круглой яме за секунду до удара.

Чёрная волна накрыла их сверху. Это не был просто свет — это была концентрированная боль и отчаяние тех тысяч убитых солдат. Талвин почувствовал, как в голову вонзаются тысячи раскалённых игл, каждая из которых несла в себе крик агонии. Ренал, Збиг и Тариэль, не выдержав ментального давления, сразу потеряли сознание. Их тела обмякли, лица исказились в гримасе страдания, словно они видели кошмары, от которых не было спасения. Имдан и Луиза держались, вцепившись друг в друга, их лица исказились в гримасе борьбы — они сопротивлялись, цеплялись за реальность, за друг друга.

Талвин закрыл глаза и сосредоточился. Он позволил своему внутреннему свету выйти наружу. Мягкое сияние начало заполнять яму, вытесняя липкую чёрную мглу. Оно было тёплым, успокаивающим, дарующее защиту и покой. Имдану и Луизе сразу стало легче, их дыхание выровнялось, а напряжение покинуло.

Но испытания не закончились. С неба, словно метеориты, начали падать огромные горящие валуны. Каждый размером с дом, они неслись прямо на их укрытие, оставляя за собой огненные следы. Было ясно: магические щиты не выдержат такого физического веса, подпитанного магией разрушения.

Первый валун упал недалеко, засыпав их грязью и камнями. Второй летел точно в центр. Щиты Луизы, выставленные в отчаянии, покрылись сетью трещин и с сухим треском лопнули.

— Это конец… — прошептала Луиза ментально, её голос звучал безнадёжно, словно она уже смирилась с неизбежным.

Талвин увидел летящую смерть. Время для него замедлилось. Он чётко видел, как валун приближается, как растёт его тень, как воздух вокруг него раскаляется добела. Он чувствовал жар, обжигающий кожу, слышал свист пламени, ощущал, как земля дрожит под ногами от предыдущего удара. Он крепко сжал в руке свою палку — она сама появилась из пространственного кольца, словно откликнувшись на зов отчаяния.

В самый последний момент, когда жар от валуна уже опалял волосы, Талвин сделал резкий выпад вверх. Палка встретилась с раскалённым камнем — и последовала ослепительная вспышка.

Сначала был свет. Яркая вспышка и резкое ускорение. Перед Талвином, который теперь ощущал себя неким сгустком сознания, возник светящийся шар, переливающийся оттенками белого и нежно голубого. Он красиво переливался и завораживал.

— Здравствуйте, я встречающий. Прошу последовать за мной, — голос, возникший прямо в его сознании, был спокоен и наполнен непостижимой мудростью.

Талвин, не раздумывая, решил пойти, но тут осознал, что он сам теперь тоже лишь светящаяся сфера. У него не было ни ног, ни рук, ни привычного тела. Ощущение было странным — будто он стал частью чего-то большего, но потерял свою индивидуальность.

— Если вам удобнее, вы можете принять свой прежний облик, — снова прозвучал голос.

И Талвин, едва подумав об этом, почувствовал, как его сознание облекается в знакомую форму. Он снова стал самим собой, человеком, каким привык себя видеть. Встречающий же оставался сферой. Он не открывал рта — все слова просто возникали в голове, как при общении с Зарком, только гораздо яснее и глубже.

Перед Талвином раскинулась невероятная картина — мир, словно сотканный из чистого света. Он замер, поражённый великолепием этого места. Каждое творение здесь дышало сиянием: трава переливалась изумрудными искрами, словно усыпана крошечными драгоценными камнями; земля мерцала золотистыми прожилками, будто пронизана жилами расплавленного золота; деревья струили мягкий бирюзовый свет, их ветви колыхались в безветренном воздухе, создавая причудливую игру теней и бликов. Небо представляло собой грандиозное полотно из переливающихся оттенков — от нежно розового у горизонта до глубокого фиолетового в зените. Всё вокруг пульсировало, играло красками и создавало невообразимую, почти неземную красоту, от которой захватывало дух.

Это зрелище ошеломляло. Прежде Талвин жил на искусственном острове, известном своими световыми чудесами. Но там свет был упорядоченным, сдержанным — словно драгоценный камень в изящной оправе, созданный руками искусных мастеров. Здесь же свет царил безгранично, заливая пространство ослепительным великолепием, словно сама природа решила явить всю свою мощь и красоту без каких-либо ограничений. Поначалу это казалось чрезмерным, непривычным — глаза невольно щурились, пытаясь защититься от избытка света, а сознание тщетно пыталось осмыслить невиданную роскошь сияния, охватить необъятное, вместить в себя эту всепоглощающую красоту.

— Меня зовут Леонас, — прозвучал мягкий голос прямо в сознании Талвина, спокойный и мелодичный.

Он обернулся и увидел светящуюся сферу, которая сосредоточенно работала с кристаллом, висевшим в воздухе. Кристалл послушно менял цвет, переливаясь оттенками — от алого до фиолетового, от жёлтого до голубого. Его грани вспыхивали и гасли, создавая завораживающий танец света.

— Любопытно… Так это ты отправлял других через духовную палку познания? А теперь и сам решил нас посетить. Очень любопытно. Ну раз так случилось, прошу вас… — голос Леонаса звучал доброжелательно, в нём не было ни осуждения, ни упрёка, лишь искреннее любопытство и лёгкая заинтересованность.

Сфера замерла на мгновение, а затем начала трансформироваться. Плавно, словно из жидкого света, проступили очертания человеческого тела — сначала проявились контуры фигуры, затем детали одежды, черты лица. Через секунду перед Талвином стоял молодой человек в простой майке и штанах — облик, привычный для глаза, но при этом наполненный внутренним светом, который мягко струился изнутри.

— Думаю, вам так будет комфортнее, если я предстану перед вами в таком виде, — пояснил Леонас с тёплой улыбкой, от которой вокруг глаз собрались добрые морщинки. — Вижу, у вас множество вопросов, но правила этого пространства не позволяют мне на них ответить. Вас ждут лишь уроки — и только от вас зависит, как далеко вы сможете продвинуться. Любые возражения лишь украдут драгоценное время, которого у нас не так много. Вопросы допустимы только в рамках обучения. И ещё, вы пока живы. Поэтому предлагаю…

Он сделал плавный шаг вперёд, и перед глазами Талвина закружился вихрь образов. Картины сменялись с невероятной скоростью — он видел сияющие города, чьи башни устремлялись в небо, словно иглы из хрусталя; хрустальные озёра, в которых отражалось само солнце; величественные горы из света, чьи вершины терялись в облаках. Мгновение — и они оказались на просторной поляне, где возвышалось трёхэтажное здание, словно сотканное из живого света. Стены переливались, окна мерцали, а крыша искрилась, будто покрытая миллионами звёзд, которые пульсировали в едином ритме.

— У нас времени не так много, поэтому приступим сразу к практике, — произнёс Леонас, направляясь к зданию. Его шаги были лёгкими, почти невесомыми, словно он не шёл, а скользил над землёй.

Внутри царила удивительная атмосфера. Просторный зал был наполнен существами из света — они сидели за партами, работали с различными объектами, тихо переговаривались сияющими голосами, чьи звуки напоминали перезвон хрустальных колокольчиков. Все они были разными: одни напоминали человеческие фигуры, другие имели причудливые формы — то сферические, то многоугольные, третьи казались скоплением светящихся частиц, танцующих в воздухе. Но всех объединяло одно — невероятно красивое сияние, исходящее изнутри, которое наполняло зал теплом и покоем.

Леонас подвёл Талвина к свободной парте:

— Прошу садиться.

Едва Талвин опустился на светящийся стул, который мягко принял форму его тела, Леонас растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое мерцание.

В этот момент к Талвину приблизился другой учитель. Его фигура излучала более интенсивный свет, чем у Леонаса — казалось, внутри него горит маленькое солнце, чьи лучи пронизывали всё вокруг. Он телепортировал на парту перед Талвином небольшой светящийся мячик, который пульсировал мягким голубым светом, словно живое сердце.

— Сегодня у меня игривое настроение, — с тёплой улыбкой произнёс учитель. Его слова возникали прямо в сознании, обходясь без звуков, но при этом были удивительно чёткими и ясными. — И мы снова учимся играть в игру «Мяч вероятности». Меня зовут Ранель. Нам предстоит передвигать этот мяч силой мысли. Прошу всех попробовать, — он обвёл взглядом учеников, а затем его сияющий взор остановился на Талвине. Хоть лица у него не было, но чувствовалось что именно на него смотрят. — Загадочная душа, прошу, покажите, на что вы способны в этой игре.

Талвин инстинктивно потянулся к мячу, желая взять его в руки, ощутить его гладкую поверхность, но тут же осознал неуместность этого движения. В памяти всплыло понятие телекинеза, однако его мысли тут же мягко прервали:

—Нужно не так. Представьте, что вы берёте всю свою мысль, всё внимание без остатка и помещаете в мяч. Станьте мячом в прямом смысле — ощутите его структуру, его пульсацию, его суть. Но при этом не забывайте про себя настоящего, сидящего, если это можно так назвать, на стуле.

— Но это невозможно! — мысленно воскликнул Талвин, чувствуя, как его охватывает растерянность.

Однако на его возражение тут же ответили:

— Вы не пробовали даже.

Он огляделся. Некоторые ученики уже уверенно управляли мячами — поднимали их в воздух, заставляли вращаться вокруг себя, описывать сложные траектории. Самые одарённые достигали такой скорости, что мяч превращался в размытое световое пятно, оставляя за собой мерцающий след, который на мгновение застывал в воздухе, прежде чем рассеяться.

Талвину потребовался целый час напряжённых попыток, чтобы наконец оторвать мяч от парты. С огромным трудом он заставил его совершить один оборот вокруг себя, но, когда мяч скрылся за спиной, концентрация дрогнула — и он упал.

— Неплохо, — одобрительно произнёс Ранель, и в его голосе прозвучала искренняя поддержка. — А теперь приглашаю посмотреть на игру профессионалов. Сегодня нашу обитель посетят старшие, дабы сподвигнуть нас к новым свершениям.

Не успел Талвин осознать происходящее, как они оказались на просторной лужайке. Посередине была прочерчена тонкая светящаяся линия, которая пульсировала, словно жила своей жизнью. С одной стороны стояла Душа невероятной красоты — её сияние было столь интенсивным, что смотреть на неё было почти невозможно, словно вглядываться в само солнце. С другой стороны располагалась не менее прекрасное существо, излучающая мягкий серебристый свет, который окутывал её, как невесомая вуаль.

Суть игры оказалась проста. Как только мяч пересекал разделительную линию, игрок получал над ним контроль, но не мог заходить на территорию соперника. Если мяч вылетал за пределы игрового поля, игрок проигрывал.

Игра началась неспешно, почти церемониально. Первый игрок поднял мяч с земли и плавно перебросил его на другую сторону. Вторая Душа подхватила его с изяществом слегка разогнала, придав мячу дополнительный импульс, и отправила обратно. Это напоминало тихую беседу — размеренную, гармоничную.

Но вот Ранель произнёс слово «время», и всё изменилось. Атмосфера мгновенно накалилась. Игроки резко ускорились — их движения стали настолько стремительными, что за мячом было уже трудно уследить. Талвин напрягал зрение, вертел головой, пытаясь уловить траекторию, но игра захватывала его всё больше, затягивала в свой водоворот. Он не заметил, как скорость возросла втрое, а он всё ещё продолжал следить за полётом мяча, забыв обо всём на свете.

На мгновение ему показалось, что он отвлёкся. Оглядевшись, он заметил: некоторые Души уже не могли следить за игрой, их внимание не успевало. Но при этом их свечение становилось ярче — не от усталости, а от восторга, от восхищения мастерством игроков. На самом деле Талвин не отвлекался — его сознание раздвоилось: одна часть следила за мячом, другая наблюдала за окружающими, впитывая каждую деталь, улавливая малейшие изменения в аурах, замечая, как пульсируют энергетические потоки вокруг.

Когда скорость достигла такого предела, что мяч превратился в сотни размытых линий, создавая иллюзию светового вихря, игра внезапно прекратилась.

К Талвину подлетела та самая Душа, что играла. Его голос прозвучал в сознании:

— Ты единственный, кто смог уследить за нашей игрой. И поэтому тебе стоит попробовать.

Сомнения захлестнули Талвина. Он был лишь новичком в этом мире света, его опыт казался ничтожным по сравнению с мастерством этих существ. Но что-то внутри подталкивало его принять вызов. После короткой внутренней борьбы он согласился.

Игра началась. С трудом подняв мяч силой мысли, он почувствовал нечто удивительное: вокруг нет ни насмешек, ни осуждения. Лишь чистая вера в него — она струилась от окружающих Душ, наполняя его небывалой силой.

С каждым броском росла его уверенность. Окружающие не просто наблюдали — они поддерживали его всем существом. Их вера была настолько чистой, настолько безусловной, что Талвин перестал облекать чувства в слова. Слова казались тесными клетками для того, что он испытывал.

Он погрузился в поток игры. Его сияние усиливалось, становясь всё ярче, пока не достигло интенсивности маленького солнца. Время исчезло. За одно мгновение совершалось сто бросков, затем пятьсот, потом тысячи. Его сознание просчитывало миллионы вероятностей одновременно, выстраивало траектории, предугадывало движения — и это не утомляло, напротив, наполняло энергией, словно он подключился к неиссякаемому источнику силы.

Когда скорость превысила десять тысяч бросков в миг, время остановилось. Оно застыло, словно прозрачная смола, запечатлев момент абсолютного совершенства. Талвин осознал: он может идти ещё дальше, вглубь вечности, к истокам мироздания.

Его свет стал нестерпимым, ослепительным, затмевая сияние других Душ. И в этот миг наивысшего подъёма в нём шевельнулся старый человеческий страх: «Неужели это делаю я?» Эта капля сомнения едва не разорвала его, грозила разрушить хрупкое равновесие.

— Не тревожьтесь, — прозвучал в сознании мягкий голос учителя, спокойный и всё понимающий. — Это лишь знак, что ваше время в этом пространстве истекло. С вами всё хорошо, душа моя. Ступайте.

Мысли начали отдаляться. Ощущение единства с миром постепенно ослабевало.

Талвин очнулся резко, будто его вырвали из сияющего мира. Реальность вернулась не светом, а резким запахом сырой земли, горелой травы и тяжестью собственного тела. Он лежал лицом в грязи, весь в ссадинах и царапинах, совершенно дезориентированный. Вокруг царил хаос войны, звуки взрывов и крики напоминали о том, что опасность никуда не делась.

Талвин с трудом поднялся, ощущая пульсирующую боль в лбу — огромная шишка, оставленная ударом палки, напоминала о недавней защите. В руке он по-прежнему сжимал свою палку. Всё вокруг двигалось невероятно медленно — время для него текло иначе, чем для остальных, словно его сознание всё ещё частично пребывало в том мире света.

Он огляделся. В яме без чувств лежали Тариэль, Имдан и Збиг. Их тела казались безжизненными, но Талвин чувствовал слабые пульсации их ауры — они были живы. Чуть выше стоял Ренал — он уже пришёл в себя, но его лицо искажала маска животного ужаса. Талвин хотел окликнуть его, сделать шаг навстречу, но не успел. Он видел каждое сокращение мышц Ренала, каждое движение его грудной клетки, когда тот набирал воздух в лёгкие.

Внезапно Ренал сорвался с места и побежал — туда, куда они стремились ранее. За одну секунду он преодолел полкилометра, но человеческая плоть не выдержала такого напряжения. Его бег замедлился, он тяжело дышал, едва удерживаясь на ногах, его аура мерцала тревожными красными всполохами.

Вокруг гремели взрывы. Это была уже не война — организованная бойня. Над ними завис исполинский корабль, чей недавний залп едва не стёр их в пыль. Талвин смотрел вслед убегающему Реналу и видел, как со стороны человеческой армии разрастаются огромные шары чистой энергии — один размером с дом, другой ещё больше. Последнее образование достигало размеров огромного замка, пульсировало и накапливало мощь.

Эта цепь энергетических колоссов устремилась туда, где скрылся Ренал. Но демоны не дрогнули — они отразили удар, перенаправив смертоносную мощь в сторону, прямо на остатки леса. Деревья вспыхнули, как спички, земля задрожала от удара.

Талвин понял: медлить нельзя. Он активировал свой кинжал, и его физическая скорость резко возросла. Но материя сопротивлялась, замедляя сознание, словно вязкая смола. Что же делать? Куда бежать? Везде царила смерть, и не было ни единого уголка, где можно было бы укрыться.

«Нужно попробовать. Возможно, это сработает», — подумал он.

Он подбежал к Нине и Имдану, схватил их, пытаясь уйти в промежуточное измерение. Но с таким грузом это казалось невозможным. Вес чужих тел давил на его волю, ноги дрожали, пот заливал глаза. Он снова упёрся в невидимую стену, что отделяет один мир от другого.

— Пожалуйста, откройся… — прошептал он, молясь всем сердцем, вкладывая в эти слова всю свою волю и отчаяние.

Сознание начало меркнуть от запредельного усилия. Но в последний миг его ножи, наделённые собственной волей, сами сделали проход. Образовалась дыра, сочащаяся чуждым светом. Талвин из последних сил втолкнул туда Нину и Имдана.

Вернувшись в обычный мир, он повалился на землю рядом со Збигом. Отдышавшись, Талвин решил посмотреть духовным зрением сверху. Картина, представшая перед ним, была ужасно: повсюду валялись тела, земля была испещрена воронками взрывов, воздух дрожал от магических возмущений.

В нескольких километрах он увидел нечто невероятное — на земле лежал огромный летающий город, его корпус треснул пополам. Демоны методично одерживали верх.

Над полем битвы, застилая небо, завис умертвляющий город. Он походил на гигантское хищное животное, которое медленно всасывало в себя чёрные сферы — тонкие тела, наполненные болью и отчаянием. А затем пришла новая волна. Она была не просто тёмной — она была густой, как дёготь, и несла в себе такой заряд ненависти, что реальность вокруг начала искажаться, пространство дрожало.

Талвин почувствовал, как мир перед глазами поплыл. Голова закружилась так сильно, что земля на мгновение поменялась местами с небом. Рядом содрогнулся Збиг — его кожа на глазах стала приобретать мертвенно синий оттенок, а дыхание превратилось в хрип.

Он подхватил обмякшее тело Збига — оно казалось одновременно невероятно тяжёлым и пугающе безжизненным. Каждая мышца в теле Талвина кричала от усталости. Нужно было уходить в промежуточное измерение, но силы были на исходе — он чувствовал, как последние крохи магической энергии покидают его, словно песок сквозь пальцы. В его распоряжении остался лишь один нож, и тот после предыдущего разреза мерцал едва заметным, тусклым светом.

Талвин сделал резкий взмах, вложив в это движение остатки воли. Пространство нехотя разошлось с тихим, почти жалобным стоном, обнажая чарующее сияние другого мира — оно манило, обещало покой и безопасность. Он шагнул в разрез, осторожно опустил на землю Збига рядом с Ниной и Имданом. Их лица, бледные и неподвижные, на мгновение заставили сердце сжаться от тревоги.

Но в тот самый миг, когда он сам готов был лечь отдыхать, ледяной холод сковал его лодыжку, словно невидимые когти впились в плоть. Талвин обернулся и замер: из клубящейся чёрной мглы, будто из самой бездны, вырвалась цепь, выкованная из самой тьмы. Она держала его крепко, сжимая лодыжку с такой силой, что кости затрещали.

Последним усилием воли, собрав всю оставшуюся энергию в кулак, он отбросил Збига подальше от прохода.

Его рвануло назад с такой чудовищной силой, что он пролетел несколько метров по воздуху, и с глухим ударом ударился о землю, выбив из лёгких остатки воздуха. Перед глазами поплыли тёмные пятна. С замиранием сердца увидел, как разрез схлопнулся с тихим хлопком. Над ним возвышалось Нечто — нечто настолько чуждое и зловещее.

Это был десятиметровый гигант, облачённый в доспехи из чёрного пламени. Вместо лица у него был провал в пустоту — бездонная тьма, поглощающая свет. В руках он сжимал огромный меч. Чёрный огонь вокруг него не грел — он высасывал тепло из самой жизни, вытягивал душу.

— Кто ты? — пророкотало существо, и его голос прозвучал как раскат далёкого грома, отдаваясь глухим эхом в самых глубинах души Талвина. Вибрация от этого звука пробежала по земле, заставив камни под ногами слегка дрогнуть.

Сразу же за ним показалась чёрная тень — огромная, размером с гору, погрузив окрестности в еще больший неестественный сумрак. Её очертания колыхались, словно дым от тысячелетнего костра, а по краям силуэта пробегали багровые всполохи, будто где‑то глубоко внутри бушевало невидимое пламя.

— Ты сто раз мог быть со мной, но отказался, — заговорила тень. Голос был одновременно множественным и единым — будто говорили сразу сотни, тысячи существ, слившихся в одну волю. — Ты отвергал мои дары: силу, знание. Ты мог стать частью чего‑то великого, а выбрал ничтожную борьбу.

Талвин замер — страх ледяной волной прокатился по позвоночнику, сковывая движения, парализуя волю. В тот самый миг, когда отчаяние готово было поглотить его целиком, из глубины груди вырвался ослепительный белый луч. Он вспыхнул внезапно, пугая самого Талвина — словно сама душа, загнанная в угол, решила дать последний бой.

Свет был настолько ярок, что десятиметровый гигант, облачённый в доспехи из чёрного пламени, на мгновение ослеп. Луч ударил прямо в центр его груди, прошивая чудовищную плоть насквозь с оглушительным шипением, будто раскалённый металл вонзился в лёд. В теле монстра образовалась огромная рваная дыра, разделившая его почти надвое — из раны хлынула густая, вязкая тьма, растекаясь по земле, как чернила.

Талвин понял: это его спасение. Он попытался снова призвать ножи, но последний клинок был пуст — энергия иссякла. Путь в иной мир закрыт. Он вернулся обратно на поле сражений, тяжело опустился на землю и на мгновение замер, не зная, что делать дальше. Тело ныло, разум был затуманен, а вокруг бушевала битва, пожирая всё на своём пути.

В небе далеко от него разыгрывалась другая бойня. Один из человеческих генералов — Талвин узнал его по некогда роскошной, а теперь изодранной и залитой кровью форме — сцепился в смертельной схватке с демоном. Несмотря на глубокую рану в животе, генерал продолжал наносить удары невероятной силы, каждый из которых сотрясал воздух, создавая волны магической энергии.

Их последняя, решающая атака слилась в ослепительную вспышку, озарившую всё вокруг, словно второе солнце. Взрывная волна оказалась настолько мощной, что Талвина буквально вжало в землю, выбив из лёгких весь воздух и отбросив в яму, полную обломков и грязи.

В этот миг из рук сражающихся выпала сфера — чёрная, размером с кулак. Она упала совсем рядом, утонув в облаке пыли, которое медленно оседало вокруг неё. И тут в сознании Талвина раздался телепатический голос демона адресованное соплеменникам. В нём была— лишь отчаянная, предсмертная мольба:

— Возьмите сферу… Бегите с ней. От этого… от этого зависят миллионы жизней. Не дайте им завершить ритуал!

Генерал далеко отлетел в сторону, а демон рухнул на землю. Его тут же подхватили сородичи, исчезнув в мгновенной вспышке. Талвин, едва переведя дыхание, пополз к сфере, чувствуя, как каждая клеточка тела протестует против движения.

Приблизившись, он заметил нечто тревожное: над головой раненого генерала парил чёрный обруч, пульсирующий зловещим светом, а за его спиной, словно зловещая тень, стояло то самое существо, что недавно схватило Талвина цепью. Теперь всё стало ясно — именно они были истинными предателями манторианцев, теми, кто гнал своих же сородичей на убой, используя их как пешки в своей чудовищной игре.

Талвин схватил сферу. Она оказалась ледяной на ощупь, а её поверхность вибрировала, словно заключала в себе невысказанную боль целого мира, стоны миллионов душ, запертых внутри. Не теряя ни секунды, он активировал телепортацию — переместившись сразу на десять километров туда, где бой ещё не превратился в сплошное кровавое месиво, где ещё теплилась надежда.

Сделав себя невидимым, Талвин начал пробираться сквозь хаос сражения. Он лавировал между сражающимися, уворачиваясь от случайных стрел и заклинаний, чувствуя, как каждый шаг отдаёт болью в измученном теле. Воздух был пропитан запахом крови, дыма и магии, земля дрожала под ногами, а небо над головой разрывали вспышки молний и взрывов. Он почувствовал как слизь своими отростками опутала ноги и туловище помогая передвигаться.

Но вскоре новая угроза дала о себе знать. Правая рука, сжимавшая сферу, начала чернеть. Кожа сморщилась, вены вздулись тёмными нитями, словно по ним текла не кровь, а густая тьма, разъедающая плоть изнутри. Испугавшись, Талвин переложил артефакт в левую руку, но облегчение не пришло.

И тут же внутри него взбунтовался белый слизень. Он ощутил инородную заразу, исходящую от сферы, и попытался вытолкнуть её, причиняя Талвину невыносимую боль, словно тысячи игл вонзались в каждую клетку.

— Нет! Стой! — взмолился Талвин, обращаясь к своему внутреннему спутнику, вкладывая в эти слова всю силу воли и отчаяния. — Если мы бросим её, все умрут. Терпи, друг, прошу тебя!

Слизень, словно поняв его слова, затих. Но Талвин чувствовал — тот вступил в невидимую схватку с порчей сферы. Белая материя слизи сопротивлялась, окутывая тьму, не давая ей проникнуть глубже в тело хозяина.

Однако опасность не отступила. Генерал, ведомый чёрным существом, всё ещё чувствовал сферу — Талвин ощущал его присутствие. Он снова телепортировался — ещё на семь километров, но силы стремительно таяли. В его сознании звучало яростное вопль тёмного существа, требующего вернуть «украденное», — оно звучало, как вой голодного зверя, готового разорвать всё на своём пути.

Внезапно затылок обожгло чувством неминуемой опасности. Что-то смертоносное неслось к нему со спины — он ощутил это всем телом, каждой клеточкой. Не имея сил на полноценный прыжок в иное измерение, Талвин сумел лишь снова стать невидимым.

Обернувшись, Талвин увидел, как к нему на огромной скорости несутся чёрные балки — снаряды размером со стволы вековых деревьев. Самая крупная из них метила прямо в него, рассекая воздух с леденящим воем.

Не раздумывая ни мгновения, Талвин вытащил свою верную палку. Он ударил наотмашь, вложив в этот удар остатки сил и отчаянную решимость выжить. Раздался пронзительный звон разбиваемого камня, от которого зазвенело в ушах. Балка треснула с оглушительным хрустом, раскололась надвое и вонзилась в землю по обе стороны от него, едва не раздавив — осколки разлетелись веером, оставляя глубокие борозды в израненной почве. Ударная волна отбросила Талвина назад на пять метров — но смог устоять на ногах.

Вокруг кипел настоящий ад. Более сотни человек и демонов метались по полю боя, словно муравьи под каблуком великана, когда огромные чёрные балки начали падать на них, с воем вонзаясь в почву. Удары были настолько мощными, что многих расплющило мгновенно — тела исчезали под многотонными глыбами, а остальных безжалостно разметало ударной волной, швыряя друг на друга, ломая кости и разрывая плоть.

Но самое страшное началось потом. Из этих балок, словно из проклятых семян, стали прорастать извивающиеся чёрные корни. Они живыми жгутами впивались в раненых, опутывали их, словно паутина, и затягивали в тёмную плоть балок, которые теперь напоминали гигантские хищные растения. Стоны и крики ужаса сливались в единый хор отчаяния.

Талвин не успел даже вздохнуть, как из ближайшей разбитой балки, вышел генерал. Его вид внушал первобытный ужас: рана на животе зияла, обнажая внутренности, он придерживал их дрожащей рукой, но лицо, искажённое нечеловеческой злобой, заставляло кровь стынуть в жилах. Это было не лицо человека — жуткая смесь плоти, механизмов и чего-то слизистого. Кожа местами почернела, покрылась трещинами, из которых сочилась тёмная жидкость.

— Откуда у тебя небесное оружие?! — прохрипел он, и его голос звучал, как скрежет металла о камень, от которого по коже бежали мурашки.

Сбоку в генерала врезался боевой диск, пущенный кем-то из выживших, но тот лишь отмахнулся от него, как от назойливой мухи — диск разлетелся на осколки. Следом в плечо ему вонзилась светящаяся стрела, но генерал даже не замедлился. Он шёл на Талвина.

Лишь благодаря обострённому восприятию, дарованному игрой в мире света, Талвин видел его движения в замедленной съёмке — каждый шаг, каждое сокращение мышц, каждый взмах руки. В обычном состоянии этот урод поймал бы его за долю секунды, но сейчас время словно растянулось, давая шанс на выживание.

Талвин рванулся в телепортацию, но прямо в прыжке почувствовал резкую, обжигающую боль в левом плече. Тяжёлый крюк на цепи впился в кость. Белый слизень тут же среагировал, набросившись на металл и буквально вгрызаясь в него — его тело за пульсировало, выделяя едкую кислоту, шипящую при контакте с тёмным металлом.

Но следом Талвина схватила огромная рука генерала, потянувшись к чёрной сфере. Сдавив кости Талвина железной хваткой, монстр попытался раздробить его руку, но Талвин выдержал — его рука из магической кости не поддалось давлению, лишь затрещало, сопротивляясь чудовищной силе.

Генерал взревел от ярости, звук напоминал рёв раненого зверя. Слизень, сбросив крюк, перекинулся на его руку, обжигая плоть кислотой. Талвин, оказавшись лицом к лицу с врагом, широко открыл глаза, сосредоточившись на ментальной атаке.

«Сейчас, Зарк!» — мысленно скомандовал он, устанавливая визуальный контакт.

Через этот мост в разум генерала хлынули более четырёхсот маленьких копий Зарка — ментальных сущностей, каждая из которых несла в себе частицу разрушительной программы. Пожирателя затрясло. Его кожа стала приобретать омерзительный чёрно зелёный оттенок, он согнулся в рвотном позыве, пока его внутренние программы вступали в смертельную схватку с роем ментальных тараканов, разъедающих его сознание.

Пользуясь этой заминкой, Талвин выхватил кинжал и с яростным криком вонзил его в руку генерала пожирателя. От контакта с тёмной энергией клинок начал плавиться, шипя и дымясь, но успел войти глубоко, заставив врага взвыть и разжать хватку.

Оттолкнувшись от него изо всех сил, Талвин вывалился из телепортации. Его несколько раз ударило о землю, он кувыркался, перекатывался, пока не замер, хватая ртом воздух.

В этот момент летающий город в небе выпустил ослепительный луч. В трёх километрах сбоку мир превратился в чистое пламя. Огромный шар огня разрастался с пугающей скоростью, испепеляя всё на своём пути — камни, деревья, манторианцев, демонов. Тепловая волна, плотная и тяжёлая, сбила Талвина с ног даже в промежуточном пространстве, вжимая его в грязь. Кожа и одежда начали гореть сверху, запах палёного заполнил ноздри.

Сил почти не осталось. Он взглянул на свою левую руку: белый слизень выглядел жалко. Его когда-то сияющая материя тускнела, медленно поглощаемая чёрной сферой, словно та высасывала из него жизнь.

«Камень… камень с щита, забранный ранее у защищающего не выдержал и теперь разрушен», — пришло через чувства слизня, слабое, почти беззвучное сообщение. Теперь чёрная сфера, словно паразит, пила жизнь прямо из существа, ставшего для Талвина не просто союзником, но почти частью самого себя.

Талвин судорожно коснулся браслета Кайшина. Последний кристалл. Не колеблясь, он поглотил его энергию — и мгновенно почувствовал, как по венам разливается живительный жар. Силы, почти иссякшие, начали восстанавливаться. «Как вовремя», — подумал он, ведь в этом месте ещё чуть-чуть — и можно сгореть вовсе.

— Снова телепортация! — выдохнул он, собирая остатки воли.

В последний миг, прежде чем пространство схлопнулось вокруг него, он увидел генерала. Тот был объят пламенем взрыва, его силуэт вырисовывался на фоне огненного вихря. За ним снова стояло чёрное существо, а ещё дальше была огромная чёрная тень.

— Ты зря не выбрал мой путь… — голос тени прошипел, словно ядовитый пар, пробираясь в сознание. В нём звучала ледяная ярость, смешанная с глухой, многовековой ненавистью. Каждое слово давило, грозя раздавить. — Твоё вмешательство я просто так не оставлю! — голос взметнулся до леденящего крика. — Я лично приду, чтобы от тебя избавиться! Ты порушил все мои планы! Жди меня… я скоро приду, — последние слова прозвучали тише, но от этого стали ещё страшнее: в них сквозила абсолютная уверенность и обещание неотвратимой расплаты.

Рядом с шипением образовалась небольшая воронка, которая с бешеной силой начала засасывать всё вокруг — землю, камни, обломки. Генерал был в бешенстве: воронка разорвала его руку прямо на его глазах. Весь в чёрно‑зелёных пятнах, он снова замахивался крюком — но промахнулся, движение вышло дёрганым, ослабленным.

Пространство вокруг него схлопнулось с тихим хлопком. Его несло через пустоту, мимо искр и теней, сквозь потоки неведомых сил, словно маленькую пылинку сквозь огонь.

Когда он рухнул на твёрдую землю, в воздухе стоял тяжёлый запах тины и гнили. 160 километров примерно. Он оказался у болота — далеко от эпицентра бойни, от огня и смерти. Упав от бессилия, Талвин поднял левую руку — ту, что сжимала чёрную сферу. Она была чёрной до самого локтя. Чернота жила своей жизнью: пульсировала, поглощала свет, забирала на себя всё внимание, словно хотела затянуть его в свою бездонную глубину.

Он попытался сосредоточиться, чтобы выбросить сферу, но мысли путались. Он помнил: нужно что-то сделать, найти решение… но разум отказывался подчиняться. Взгляд устремился в бесконечную темноту сферы — и вдруг Талвин почувствовал, как мир вокруг исчезает. Его сознание начало неумолимо засасывать внутрь этой голодной, всепоглощающей тьмы.

Талвин не успел даже вскрикнуть, как мир вокруг завертелся с неистовой скоростью. Вспышка тьмы — и вот он уже стоит посреди города.

Вокруг возвышались здания невероятной красоты. Их архитектура напоминала застывшее произведение искусства: изящные арки, витиеватые колонны, фасады, украшенные тончайшей резьбой. В центре площади бил фонтан, изливая хрустально чистую воду, которая сверкала на солнце, словно россыпь бриллиантов.

«Где я?» — прозвучал его собственный голос, тихий и растерянный.

— Поздравляю, ты новенький, — отозвался проходящий мимо житель. Его лицо было лишено всякого выражения, голос звучал монотонно. — Добро пожаловать в самое прекрасное место для перевоспитания. Можешь назвать его тюрьмой если хочешь.

— Тюрьму? — Талвин недоверчиво огляделся. Город казался воплощением мечты, но слова незнакомца звучали как предупреждение. — Как выбраться?

Среди собравшихся смешались самые причудливые создания: могучие зверолюди с звериными чертами лица, изящные птицелюди с переливающимися перьями, едва заметными остатками крыльев за спиной и пронзительными глазами, хладнокровные инсектойды и т.д. И все они теперь стояли кольцом, неотрывно наблюдая за происходящим.

Из толпы вышел старец, облачённый в некогда богатые, но теперь истлевшие одежды. Его глаза, глубокие и мудрые.

— Ещё один черный к нам пожаловал, — проскрипел он, оценивающе оглядывая Талвина. — Тебе тут не рай, придётся работать. Но если будешь работать на меня, быстро поднимешься.

— За что вас всех посадили в тюрьму? — спросил Талвин, чувствуя, как внутри растёт раздражение. Он не понимал, где оказался, но ощущал: что-то здесь явно не так.

— Узнаешь на главной каменной Стеле, — старец кивнул в сторону лестницы, которая уходила вверх, теряясь в дымке. — Или спроси любого лично. Они обязаны ответить.

«Что-то тут явно не так», — подумал Талвин. Он снова попытался выйти на связь с Зарком или Честом, вспоминая своих старых верных спутников. Но в ответ была лишь тишина — ни тот, ни другой не отозвались.

Старец замолчал, а затем, словно передумав, добавил:

— Впрочем, раз уж спросил… Моя история.

Он только начал говорить, как земля под ногами ощутимо дрогнула. Здания затряслись, по изящным фасадам пробежали трещины. Это длилось всего мгновение, но казалось, что сам мир сотрясается.

Сверху, словно из самой пустоты, раздался бесстрастный голос:

«Энергетический показатель города снижен на один пункт. Текущий статус: 9 из 10».

Город взорвался ропотом.

— Опять голодать будем? — раздалось из толпы. — Пожить спокойно не дадут! Целый год как короли, а теперь что? Не потерпим!

Ещё мгновение назад равнодушные, превратились в разъярённую толпу. Они яростно кричали и ринулись вверх, к источнику голоса. Старец остался один. Он смотрел им вслед с горькой усмешкой.

— Я жил на далёкой планете, — начал старец. — Не спрашивай её названия — ты там никогда не побываешь. Да и вряд ли отыщешь её на звёздных картах: она затерялась гдето на задворках Вселенной, вдали от оживлённых торговых путей и любопытных глаз. Там, в этом забытом уголке космоса, я когдато управлял целой планетой, держал в своих руках судьбы тысяч существ.

По природе своей я принадлежал к эволюции прицелюдей — моё тело и сейчас сохраняет эти черты. 

Путь мой был извилист и тернист. Поначалу я был всего лишь мелким звёздным пиратом, одним из многих, кто скитался по тёмным тропам космоса в поисках наживы. Служил под началом самого знаменитого командира пиратов тех времён — человека, чьё имя гремело на всю галактику. Он был чудовищно зол: один его взгляд мог заставить трепетать самых отчаянных головорезов. Но при этом он был поразительно ленив в делах, связанных с документацией и управлением. Вся эта рутина легла на мои плечи.

Пять долгих лет я выполнял за него всю работу: составлял отчёты, рассчитывал маршруты, распределял добычу, улаживал конфликты между членами экипажа. Мне было тридцать я мечтал о том, чтобы все работали на меня, чтобы я мог наслаждаться плодами чужого труда. Но судьба, насмешливо улыбаясь, устраивала всё так, что выходило ровно наоборот: я трудился за десятерых, а слава и богатство доставались другому.

Старец тяжело вздохнул, его взгляд медленно опустился и остановился на лице Талвина, словно пытаясь прочесть в нём отклик на свои слова.

— Однажды, — продолжил он, — в моей голове прозвучала мысль. Странная, чуждая, будто не моя. Сначала я решил, что схожу с ума, что долгие годы в космосе, среди звёзд и пустоты, окончательно повредили мой рассудок. Но голос — холодный и расчётливый, — предложил мне выбор. Два пути, две судьбы: первый — стать самым богатым и могущественным, но ценой страданий других; второй — узнать себя, заглянуть в глубины собственной души, понять, кто я есть на самом деле.

Я выбрал богатство. О, думаю, что девяносто процентов жителей твоей планеты поступили бы так же, не задумываясь ни на мгновение. Позже я узнал, что этот голос принадлежал звёздному тёмному властелину — существу, чья мощь простиралась далеко за пределы моей родной звездной системы.

Этот голос стал моим наставником, моим проводником в мире интриг. Я доверял ему, как самому себе, и, что самое поразительное, он никогда не ошибался. Его советы были точны, его стратегии безупречны. Постепенно, шаг за шагом, я подстроил так, что мой бывший босс оказался втянут в бой с флотом одной из планет нашей системы.

Щиты его главного корабля не выдержали прямого попадания их главного оружия — мощного луча, способного испарить металл за доли секунды. Корабль был уничтожен, но остальные суда нашего флота смогли сбежать, понеся лишь минимальные потери. Это я подставил его, хладнокровно и расчётливо. И, разумеется, после его гибели я занял его место.

Мы грабили, убивали, обращали целые народы в рабство. Под моим началом пираты объединились, стали единой силой, с которой считались даже могущественные империи. Мы захватили власть над другими пиратскими группировками, подчинили их своей воле. Затем мы обратили внимание на одну из малозаселённых планет — пустынное, но богатое ресурсами место. Мы взяли её под контроль и начали править, устанавливая свои жестокие законы.

Но мне было мало. Голос, словно ядовитая змея, обвила моё сердце и не давала покоя. Я хотел захватить более сильную планету, более развитую, более богатую. Страдания других приносили мне радость, почти физическое удовольствие. Они и не подозревали, что чем сильнее они злятся, чем отчаяннее сопротивляются, тем могущественнее я становлюсь. Их боль, их отчаяние подпитывали меня, давали мне силы.

— Так меня вёл голос, который когдато предложил выбор, — произнёс старец с горькой усмешкой. — Он постоянно твердил: «Люби только себя, остальные — просто пыль у твоих ног. Чем больше „пыль“ негодует, тем больше сил я получу». За год я испробовал на жителях планеты сотни методов внушения страха. Именно так я решил их называть — «пыль». Его слова лились, как ядовитый поток, обнажая бездну души, погрязшей в гордыне и жадности.

Глаза старика сверкнули безумием, словно в них оживали тени совершённых злодеяний, призраки тех, кто пал жертвой его амбиций.

— Я научился играть на их слабостях, на их страхах, — произнёс он. — Подчинённые боялись меня, но в то же время какимто образом любили, верили в мою непогрешимость. Ненависть жителей стала моей пищей. Я прямо ощущал силу, которая текла рекой ко мне, наполняя каждую клеточку моего тела.

Старец замолчал, его глаза тускло блеснули, словно в них догорали последние искры былого величия. Голос, едва сдерживаемый яростью и горечью, дрогнул.

Внезапно старец замер. Взгляд стал мутным, слова застряли в горле, будто невидимая рука сжимала его изнутри. С усилием, надрывом, он продолжил:

— Глупые правила… Изза них я не могу рассказать всего. В итоге я захватил вторую планету. Изза моих действий пострадало слишком много этой «пыли». Более 34 миллионов умерло от голода, свыше миллиарда поразили болезни, вызванные экологическими катастрофами и отсутствием медицинской помощи. Планета увяла всего за пятьдесят лет — некогда цветущий мир превратился в пустыню.

Голос старца дрожал, но в нём звучала не раскаяние, а горькая гордость за совершённое:

— Голос велел оставить в живых не больше пары миллионов… Я думал спастись под землёй, если всё пойдёт крахом. Мы запечатали планету планетарными щитами, так что другие не смогли к нам прилететь. Союзники хотели нас победить, и у нас не было шансов против них. Я думал сократить население и превратить оставшихся в послушных исполнителей. Голос обещал вытащить меня и спасти от звёздного альянса, который хотел меня судить, если поймают.

Потом во сне пришёл тот, кто сказал, что моё время здесь истекло. Он предложил новый выбор: стать частью этого города, этой... тюрьмы, или умереть. Я выбрал остаться. И теперь я здесь, среди другой «пыли». Приходится переучиваться в добренького, — с огромным недовольством проговорил он.

Его голос сорвался на яростный крик:

— Органы не выдержали! Несмотря на то, что я пересаживал их себе четыре раза! Мерзкая болезнь, которая сожрала меня изнутри! Хотя тело могло жить еще 200 лет!

Глаза старика налились кровью, каждая черточка его лица выражала мучительную внутреннюю борьбу. В этот момент Кор, как он представился, боролся внутри себя — с самим собой, со своими недостатками, с тенью былой славы.

— Повторись это снова, я бы, не раздумывая, сделал то же самое! — вопил он, смотря наверх с возмущением, словно бросая вызов невидимому судье.

Не в силах стоять, он опустился на пол. Это был его последний бой, решающий всё. Пять местных лет он провёл в этой исправительной Хроносфере, где один день равнялся семи обычным.

Кор был воплощением хитрости и обмана. Власть и богатство исчезли, но внутренне он не мог от них отказаться. Каждый раз находил новые оправдания и пути, чтобы вернуть утраченное. Он верил, что сможет обмануть даже законы этого пространства. Думал, что как только его выпустят, он снова, незаметно, начнёт возвращать своё влияние.

Всё это время Кор играл роль, которую сам себе придумал, и был уверен, что никто не раскусил его план. Но теперь ему внутренне объясняли: он зря притворялся. Все его мысли, все уловки были на виду.

Сначала Кор не верил, пытался продолжать игру в «глупого и непонимающего». Но чем больше на него сыпалось фактов, тем сильнее он приходил в ярость от того, что все усилия были напрасны.

Отпустить убеждения, которые были с ним всю жизнь, было для него равносильно смерти. Он метался в агонии: угрожал, плакал, бил кулаками в пол, кричал, что ничего не понимает, что всё это — лишь дурной сон, брызгал слюной в попытках переспорить саму истину.

И казалось, в какой-то момент искорка его настоящего «я» всё же сможет пробиться через этот слой обмана и злобы.

Кор затих. Впервые в его глазах промелькнуло искреннее сожаление. Он осознал, что вся его жизнь прошла зря.

Он вдруг замер. В его голове проносились те самые «глупые законы этого пространства», на которые он, по его мнению, так бездарно потратил время в Хроносфере:

Не злись, будь добрее к другим, слушай больше, чем говоришь, делись тем, что у тебя есть и что знаешь, не завидуй, радуйся за других, помогай слабым и тем, кто просит о помощи, говори правду, даже если она неприятная, держи слово, данное себе и другим, прощайся, потому что злоба тебя разрушает, цени время, оно не возвращается, думай о будущем, но живи здесь и сейчас. И так далее.

Ему было жаль, что он так много времени в этом пространстве потратил на столь, как ему казалось, пустые вещи.

Последний вопрос прозвучал в его голове, словно эхо вечности:

— Тебе жаль тех, кого ты мучил?

Кор долго думал, не решаясь ответить. Он решил промолчать, надеясь, что от него отстанут. Параллельно, в глубине сознания, он повторял, словно заклинание: «Не мучайте меня, не мучайте…» Он верил, что сможет перехитрить систему.

И в этот момент Кор резко изменился. Его лицо преобразилось — черты смягчились, глаза стали добрыми, а на губах расцвела искренняя, почти детская улыбка.

«Наконец то! — ликовал он внутренне. — Наконец то я их переиграл!»

Сверху, будто из самого неба, начали спускаться невероятно красивые крылья. Они переливались, словно сотканные из жидкого света и драгоценных камней. Крылья плавно летели прямо к Кору, к его притворно просветлённому лицу.

Подлетев, они начали сливаться с ним, соединяясь воедино. Кор сиял от счастья — его лицо стало настолько лучезарным, что смотреть на него было больно. Забыв обо всём, включая Талвина, он с восторгом осматривал свои новые крылья. Сияние становилось всё ярче, ослепляя самодовольной радостью.

Он ощутил, как мир вокруг преобразился. Это было не просто пробуждение — рождение заново. Он ощутил 144 тонких тела как продолжение себя, каждое открывало совершенно новые грани восприятия.

Раньше он мог пользоваться лишь семью чувствами — привычными и ограниченными. Теперь же поток новых переживаний сначала поверг его в шок. Это было подобно тому, как если бы: слепой вдруг увидел мир во всех красках, глухой услышал симфонию или немой обрёл дар речи.

Чем дольше Кор находился в этом состоянии, тем глубже погружался в ощущения. Он никогда не чувствовал себя так хорошо, так полно. Это вело его к всё большему пониманию собственной уникальности.

Позабыв обо всём, он полностью погрузился в изучение новых возможностей. Не обращая внимания ни на кого, Кор пошёл вдоль сверкающей площади. Он периодически ахал и охал от чистого восторга, открывая в себе всё новые грани бытия.

Талвин недоумевал: что же произошло с Кором? Но, не дождавшись ответа и не желая мешать его странному преображению — явно личному, сокровенному, — Талвин отправился дальше, вверх по ступеням.

Все вокруг застыли в недоумении, глядя на огромную белую плиту, возвышающуюся посреди площади. Подойдя ближе, Талвин увидел: она покрыта множеством мелких пунктов. Сверху виднелась надпись: «Законы Хроносферы».

Все вокруг выглядели недовольными — работа, которая у них только прибавится, явно не радовала.

— Ты новенький? — обратился к нему подошедший человек.

Он был одет не так дорого, как другие: одежда казалась выцветшей и поношенной. Внешность производила впечатление столь неприметного, что его легко было забыть тотчас после знакомства:

около сорока лет;

лицо бледноватое, с мягкими чертами;

русые, аккуратно стриженные волосы;

очки в тонкой, едва заметной оправе скрывали светло карие глаза, всегда отводимые в сторону — словно от неловкости или глубокой задумчивости;

держался слегка сутулясь, движения тихие и осторожные;

скромный, неброский костюм дополнял образ канцелярского служащего или сельского учителя.

Вся его фигура, каждое слово, каждый жест говорили о порядочности и безвредности. В этом и заключалась его главная, дьявольская хитрость: он был тем, кого не опасаешься.

Немного растерявшись, Талвин ответил, что он здесь действительно в первый раз.

Собеседник мгновенно просиял. Он порывисто схватил Талвина за руку и заговорил сбивчиво, эмоционально:

— Я уже давно здесь, и мне так хочется… мне просто необходимо вам поведать! Так сказать, излить душу.

— Но зачем вы все хотите мне что-то рассказать? — возразил Талвин, пытаясь осторожно высвободить руку. Он почувствовал, как холод пробирается от прикосновения этого человека.

— Позвольте, я объясню, — продолжил человек, не отпуская его. — Это место заставляет нас становиться лучше. Если мы рассказываем другим свою историю, нам начисляются баллы. На них здесь можно купить еду или одежду. В последнее время мой рацион — одна овсяная каша… Я не жалуюсь, нет, просто очень хочется чего-то большего. Если вы позволите…

Он замолчал и, понурив голову, стал ждать ответа, нервно теребя край своей немного грязной рубашки. Талвину стало не по себе от его поведения. Но в то же время что-то в этом человеке вызывало странное, необъяснимое доверие — словно он действительно был на грани отчаяния.

— Хорошо, рассказывайте, — вздохнул Талвин, решив, что терять ему уже нечего.

Человек, которого, как выяснилось, звали Куч, начал свой рассказ:

— Я прошёл через множество воплощений, — начал он, и голос его внезапно обрёл твёрдость, словно он сбрасывал маску. — Подождите, так тут все души? Все бестелесны? Вы почти правы. Вот только тут почти всё как в жизни. Тела у нас настоящие. Но позвольте продолжить, — перебил он. — В итоге оказался здесь как душа, чьим поступкам нет прощения. Тем не менее я мечтаю поскорее выйти отсюда, чтобы снова увидеть свою любимую жену, сына и дочку. Но если рассматривать мои самые ужасные деяния…

Куч замолчал, уставившись в одну точку, словно проваливаясь в глубины собственной памяти. Он медленно поправил очки — те самые, в тонкой, почти невидимой оправе, за которыми привык прятать взгляд. Движения его снова стали осторожными, словно он чего-то боялся.

— Я начал не сразу, — заговорил он тише, его голос снова стал вкрадчивым. — Всё началось с малого. Скромная контора на окраине Астерион‑Прайм, простая вывеска, непритязательный интерьер. Я не стремился к роскоши — она отпугивает простых людей. Моя скромность должна была внушать доверие. «Космо‑Синергис» — так я назвал это место. Как многообещающе это звучало!

Куч слегка улыбнулся своим воспоминаниям, и в этой улыбке не было ни капли тепла, лишь отголоски давнего торжества.

— Первые шаги были самыми важными. Я выступал перед публикой, вдохновенно говорил о великих открытиях, показывал голографические проекции технологий, которых на самом деле не существовало. Жители колоний верили. Эта вера давала мне почти божественную силу. Они несли свои сбережения, надеясь на чудо, а я лишь улыбался про себя, понимая, что они сами подвергаются обману.

Система работала безупречно. Первые вкладчики получали выплаты за счёт новых, и это было подобно искре, от которой вспыхнуло пламя массового психоза. Поселенцы продавали дома, влезали в кредиты, отдавали последнее, неся мне свои надежды и мечты. Они не видели реальности, они видели только то, что я им позволял видеть — иллюзию изобилия, созданную моей ложью.

— И чем дальше, тем глубже я погружался в пучину собственного обмана, — Куч снова затеребил край рубашки, словно пытаясь успокоить нервы по привычке. — Уровни участия, обещания баснословных прибылей, создание ауры исключительности… Я играл на самых тонких струнах разумных существ: жадности, зависти, страхе упустить свой шанс. Почти все с готовностью отдавались этой игре, не замечая, как я вытягиваю из них ресурсы, силы, будущее.

Он на мгновение поднял глаза на Талвина, и в них блеснул холодный, расчётливый огонёк.

— Знаете, даже в моменты триумфа во мне иногда просыпалось нечто, что можно было бы назвать совестью. Я видел глаза, приносящих последние деньги. Слышал, как они мечтают о будущем своих детей. В такие секунды мне становилось страшно. Но этот страх быстро проходил, заглушаемый жаждой наживы и, главное, сладостью власти. Я чувствовал себя кукловодом, управляющим огромным театром теней. И это чувство власти было слаще любых денег.

— Сначала это затронуло одну колонию, потом другую, — Куч горько усмехнулся. — В итоге в мою схему оказались втянуты десятки поселений разных масштабов. Галактика содрогнулась. Но крах был неизбежен. Как ни пытайся обмануть судьбу, она всегда находит способ преподать урок. Агенты из «Теневого Альянса» вскрыли правду, и миры увидели истинное лицо «Звёздного Синергиса». Никаких технологий, никаких прорывов — лишь пустые счета и миллиарды разбитых надежд.

Куч замолчал, его пальцы мелко дрожали, но лицо оставалось неестественно спокойным.

— Деньги были украдены, а всё свалили на меня. Как я узнал позже, за этим стояла могущественная теневая структура, умело манипулировавшая событиями… Но это выяснилось уже после моей смерти. Кстати, один из тех, кто тогда присвоил мои капиталы, тоже находится здесь… Сейчас я понимаю: моим главным преступлением было не то, что я обманул. Главным было то, что я поверил в собственную безнаказанность, в право играть чужими судьбами, не считаясь с последствиями.

Он вздохнул, глядя на свои руки, будто видел на них невидимые пятна.

— Это не всё. Из множества воплощений только четыре я прожил честно, не причиняя страданий. В одной из жизней я встретил свою половинку, у нас были дети, которых я любил больше жизни. Одно из правил этого места гласит, что у каждого есть последний шанс вернуть всё, как было. И я сделаю всё, что в моих силах!

Куч рассказал ещё две истории. Каждая была вариацией первой: менялись декорации, имена вовлечённых, масштабы обмана, но суть оставалась прежней — тысячи и миллионы разумных существ страдали от его жадности и манипуляций. Когда он закончил, вокруг его запястий вспыхнуло мягкое сияние.

— Спасибо, — тихо сказал он Талвину и ушёл с кроткой улыбкой на лице, которая теперь казалась ещё более зловещей, чем раньше.

Талвин провожал его взглядом. Значит, здесь собраны многие души, чьим смыслом жизни были обман и безмерная жадность. Он снова подошёл к огромной белой плите и мысленно пожелал увидеть список тех, кто здесь находится. Благодаря объяснениям Куча, Талвин теперь понимал устройство Хроносферы. Перед ним замелькали имена обманщиков и лжецов, а напротив каждого — страшные цифры: количество душ, пострадавших от их решений. Числа были колоссальными, порой превышающими население целых галактических скоплений. На фоне этих монстров Куч, со своими «всего» несколькими сотнями миллионов, действительно казался самым безобидным.

«Зачем их здесь держать? — думал Талвин. — Разве они полезны хоть кому‑то? Они прожили множество воплощений и каждый раз наступали на одни и те же грабли, заставляя всех страдать. И эти „Законы Хроносферы“… Они ведь не исправляют их, а лишь заставляют играть по другим правилам. И кто, интересно, установил эти правила?»

Размышления Талвина прервала тяжелая рука, опустившаяся на плечо.

— Ну что, новенький, поболтаем? — пророкотал голос, низкий и самодовольный.

Талвин отшатнулся так резко, что едва не потерял равновесие: за спиной возник человек, словно сошедший со страниц сатирической гравюры. Его тучное тело едва вмещалось в роскошный, но потрёпанный кафтан, расшитый потускневшими золотыми нитями. Холёное лицо с маслянистой улыбкой и маленькими хитрыми глазками вызывало почти физическое отвращение.

— Не бойся, не съем! — издал он звук, больше похожий на бульканье в закипающем котле, и представился: — Варгос.

Сходство с жабой усиливали перепончатые пальцы, толстые и короткие, и слегка выпученные глаза, в которых читалась самодовольная уверенность.

— Ты из тех, кто вскорости войдёт в пятёрку лидеров, — произнёс Варгос, лениво растягивая слова. — Неделя, не больше. А все эти «анализы да работы над ошибками» оставь другим — не моё это, дружок!

Он начал повышать голос, вызывающе глядя в небо. Его кафтан затрещал по швам, начал рваться и тут же восстанавливаться. На толстяка обрушилось колоссальное давление пространства, пытаясь заставить его замолчать, но он, к удивлению, Талвина, устоял.

— На, прочитай это, когда будешь один, — он протянул Талвину сложенное письмо.

В этот момент зазвучала величественная, торжественная музыка. Все жители, как по команде, разошлись по местам и занялись делом: заделывали трещины в стенах, подметали площадь, чистили город. Только человек в кафтане игнорировал всех. Он шел вдоль домов, громко смеясь над работающими, словно издеваясь над их тщетными усилиями.

— Через неделю ты тоже начнешь трудиться, — бросил Талвину один из тех, кто подметал улицу. — Тут по-другому никак. Только единицы умудряются бездельничать, как этот в кафтане.

Талвину быстро надоело наблюдать за другими. Он стал изучать правила этого пространства, пытаясь понять, где он находится и как сюда попал. Хроносфера состояла из семи уровней — сфера в сфере. Чем дальше от центра, тем больше были размеры уровней. Талвин находился на первом уровне, в самом «ядре». Это был огромный город, где, как ему объяснили, содержались самые страшные преступники в истории — хуже них, казалось, было просто не придумать.

Любопытство перевесило страх, и Талвин отправился вверх по длинной лестнице, ведущей на вершину. Чем выше он поднимался, тем меньше душ встречалось на пути. Воздух становился плотнее, тяжелее, идти было всё труднее, словно он поднимался сквозь воду. Наконец, он достиг подножия одинокого замка, ограждённого кирпичным забором, возвышающегося на самой вершине. Вокруг не было ни души.

Талвин достал письмо и начал читать:

«Не знаю, как тебя зовут, но вижу, что ты очень силен и сможешь нам помочь. До этого мы надеялись на другого человека, но он стал блаженным. Теперь он ходит с крыльями, несет какую-то чушь и ни с кем не разговаривает...»

— «Нам нужно срочно обсудить одно очень важное дело, которое позволит нам сбежать. В лучшем случае. В худшем — мы захватим это пространство и будем править тут. Надеемся на тебя и ждём в полночь возле замка».

Странное место. Он был почти уверен, что находится внутри той сферы, которую забрал у генерала. Но как выбраться отсюда, было совершенно неясно. Одно было понятно: это тело — не его. Сюда попала его душа. И тут всё, как и раньше. Он чувствовал небольшой голод, нужно дышать, ощущения все те же самые, что и раньше. И почему его считают в пятёрке самых жадных и мерзких людей? Он просто не мог мучить миллионы за свою жизнь, физически бы не успел. Или он всё забыл из-за «молочной реки»? Или это в прошлых жизнях он натворил? И почему ему говорили про какие-то частички одной главной души? Голова шла кругом от вопросов.

В этот момент раздалась прекрасная мелодия, после которой всех призвали на обед. В голове Талвина возникло чёткое понимание, куда идти, и невероятно сильно захотелось есть. Через пятнадцать минут он оказался у огромной очереди, ведущей к зданию, похожему на замок. В нём, как ему показалось, могло разместиться до пятисот человек.

Он встал в конец очереди и обратился к человеку впереди:

— Здравствуйте, можете мне подсказать? Я здесь новенький. Почему меня посчитали здесь таким важным?

— Не то, что бы важным, — ответил тот, не оборачиваясь. Его голос был тихим, почти шепчущим. — Мы просто видим вокруг тел некую тёмную дымку. Чем она больше, тем больше тёмных дел человек совершил. Не сразу научишься её видеть. Я вот научился через месяц. У меня она выглядит как прозрачный туман серого цвета. У тебя же она выглядит как чёрная стена, толщиной с ногу. И порой кажется, что за тобой кто-то стоит, очень тёмный.

— А если я не помню, что совершил? — с тревогой спросил Талвин, чувствуя, как эта «тёмная дымка» вокруг него словно сгущается.

— Не переживайте. Постепенно все ваши деяния станут проявляться в образах. Так же, чуть позже, мы будем разбирать все эти неправильные поступки вместе. Могу рассказать подробнее про это место, — предложил собеседник.

— Да, конечно, — с готовностью согласился Талвин.

Меня зовут Ролад, — представился он. — Все здания здесь — это то, что воссоздали для нас создатели этого пространства. Они раньше принадлежали нам в прошлых воплощениях, а теперь все могут ими пользоваться в равной степени. Это как урок того, что нам ничего не принадлежит, всё временно.

Наверху находится самый главный, в замке, если быть точнее. Говорят, его энергетический контур постоянно насыщен тёмными тонами, и ничего за ним не видно. Он не работает, а только следит за этим местом. Думаю, его деяния были столь масштабны, что его точно не выпустят отсюда.

Чем быстрее и искреннее вы будете пересматривать своё прошлое, все эпизоды, причинившие боль другим, тем быстрее выйдете из этого места. Правда, за всё время я не видел ни одной души, которую отпустили. Почти всех перемещали в другое пространство, которое ещё более сложное. По крайней мере, так говорят. Внутри так же возникает чувство, что если проработать свои ошибки, то будет хорошо.

На других этажах этого пространства находятся такие же души, только у них меньше эпизодов с негативными последствиями и мыслей. В основном это те, кто допускал ошибки из‑за стремления к личной выгоде. У них больше шансов на искупление. И если верить главной каменной Стеле, всё зависит только от нас самих.

Ролад замолчал, снова погрузившись в свои мысли, словно перебирая в памяти сотни жизней и тысячи ошибок.

— Я также слышал про другие сферы, — продолжил он, словно вспоминая что‑то, что было давно похоронено.

Сфера Бездействия. Те, кто прожил, не оставив после себя значимого следа. Ни добра, ни зла. Только вакуум вместо реализованного потенциала. Там же и те, кто добровольно прервал свой путь, оставив после себя лишь пустоту и боль для других.

Сфера Искажённых Желаний. Здесь те, чьи стремления вышли за пределы гармонии. Их желания, словно туман, застилали разум, заставляя забывать о любви, о настоящих чувствах. Они превращали других в инструменты для достижения мимолётных целей, разрушали доверие. Те, кто ставил удовольствие выше уважения к другим — каждый, кто строил свою жизнь на дисбалансе желаний, игнорируя сердце и душу.

— Сфера Ненасытного Поглощения, — продолжил Ролад, его голос стал чуть глубже, описывая эту сферу. Здесь обитали те, чьи аппетиты не знали меры. Они поглощали всё — ресурсы, время, возможности других. Не зная сытости, они забывали о других, и что важно делиться. Их существование было сплошным процессом потребления, оставляющим за собой лишь ощущение пустоты.

— Сфера Надменности, — добавил он, — это место для тех, кто ставил себя выше всех. Их чувство превосходства было слепо, заставляя забывать о ценности чужой жизни, о чувствах, о достоинстве других. Они принимали решения, разрушающие судьбы, лишь потому, что считали себя исключительными в своём восприятии мира.

Ролад вздохнул, его плечи поникли.

— Конечно, эти черты часто переплетаются. И тут могут находиться души, чьи качества присущи сразу нескольким сферам. Смотря чего было больше, туда их и поместили. Та душа, что подходила к тебе с письмом… у неё не только стремление к накоплению. Там и интенсивные желания, и чувство превосходства. Чем больше всего этого, тем плотнее и темнее энергетический контур. Я даже слышал, что таких потом привлекают некие структуры для особых задач. Но подробностей я, конечно, не знаю.

Он помолчал, добавив, словно вскользь:

— И ещё одно: мы, души, не нуждаемся в еде. Это просто форма энергии в разных её проявлениях. Дабы мы могли ради неё лучше трудиться, получая за свой труд.

Собеседник закончил свой рассказ. Тут же его одежда засияла мягким, тёплым светом, как будто кто‑то включил невидимый источник энергии. Пока Ролад говорил, их очередь подошла, и им начали накладывать еду. Это были обычные макароны и чай.

Пока Талвин шёл к столу, он увидел Куча, который делился своей порцией. Но даже за этот хороший поступок его одежда не засияла. Она оставалась такой же изношенной, как и раньше. Из‑за этого Куч едва сдержался, но было видно, что он очень зол.

«Видимо, нужно не только делать, но и быть искренним, чтобы это оценили», — подумал про себя Талвин, наблюдая за этой странной системой поощрений.

После обеда все снова принялись за работу. От скуки Талвин стал изучать это пространство. Всюду царила красота: различные здания, поражающие разнообразием архитектуры, изящные фонтаны, красиво украшенные озёра, скульптуры, украшенные драгоценными камнями. Произведения искусства тут были почти на каждом шагу. Несмотря на смешение стилей и эпох, всё выглядело гармонично, плавно перетекая из одной локации в другую, словно сплетённое из грёз.

Обойдя огромную гору по кругу, Талвин увидел поле, засаженное всевозможными растениями, от которых исходил восхитительный, пьянящий аромат. На этом поле работали души. Талвину тоже захотелось помочь, почувствовать себя частью этого мира, а не просто прохожим. Он сначала спросил разрешения у тех, кто трудился там, а потом принялся за окучивание грядок и прополку сорняков.

Недалеко от него он заметил женщину лет тридцати. Её звали Маргарет. Она вкратце поведала свою историю, а потом с увлечением начала рассказывать про свои растения, её глаза горели истинной страстью.

— Я нашла себя в этом, — делилась она, бережно касаясь нежного лепестка. — В том, чтобы выращивать и создавать красоту. Раньше я смотрела свысока на таких людей, трудящихся в моём замке. Не понимала их, думала, это удел слабых. А теперь сама не могу оторваться.

Маргарет призналась, что одно из самых серьёзных её прошлых деяний — участие в действиях, которые причинили боль другим. Так они провели время за уходом за растениями, в перерывах ведя неспешные беседы.

Наступили сумерки. Всех созвали на центральную площадь. Суть этой встречи, которая проходила очень редко, была проста: каждый должен был рассказать, чему научился, что понял из своего прошлого. Что они натворили — об этом говорить получалось легко. Описывать свои ошибки, свои несовершенства, свои поступки с негативными последствиями — это было как снимать с себя тяжкую ношу.

Но когда дело доходило до того, как следовало поступить, что полезного извлекли из своих ошибок — наступал ступор. Мозг словно отказывался видеть иную реальность, иную возможность. Привычка оказалась сильнее. Одно дело — озвучить правду себе, когда ты сам себе судья. Совсем другое — вынести это на всеобщее обозрение и признать необходимость изменений, как им казалось, перед остальными.

Для этого требовалось разобраться в мелочах, на которые обычно никто не обращал внимания. За сотни жизней они привыкли действовать только так, как привыкли, и другого пути не терпели. Нужно было разрушить не просто старые привычки, а целые пласты прежней закостенелой личности. И на этом разрушенном фундаменте построить что‑то новое, взяв лишь самое положительное. Это было похоже на трансформацию через переосмысление ради возрождения.

Один из относительно новых обитателей побледнел от напряжения и просто завис. Он пытался выдавить хоть слово, но ничего не получалось. Тело дрожало, взгляд был прикован к одной точке. То ли нежелание признавать существование иного пути, то ли глубоко въевшаяся, ставшая частью личности программа сознания. Ему нужно было разобрать это в себе, а делать этого совсем не хотелось. Он пытался говорить. Но это выходило так, словно взрослый человек забыл стишок в детском саду. Подобно красному раку, он смотрел в пол. Его молчание было громче любых слов.

Затем вышел другой. Тот, у кого опыта было больше, а поступков с масштабными последствиями — огромное количество. И он начал:

— Я всю жизнь извлекал выгоду из ресурсов других. И мне всегда было мало, — тут он сделал драматическую паузу, словно ожидая аплодисментов.

— Я понял, — продолжил он, чуть прищурив глаза, — что нужно было действовать более рационально, а не безгранично. Чтобы те, у кого я получал ресурсы, могли хоть что‑то производить. Чтобы я мог у них продолжать получать дальше, понимаете? А я что? Я их доводил до ручки. А потом… потом кто будет работать? Кто будет мне новые дома строить, если все от голода помрут? Глупо это, признаю.

— Ещё я понял, — продолжал он, и тут в его голосе прорезались нотки деловой смекалки, — что можно было ограничить себя пятьюстами домами, а не двумя тысячами. Ведь это… лишний балласт! Они требовали обслуживания, охраны, бумаг, опять же. Это всё ненужные траты! А если бы я ограничил себя пятьюстами, то остальными мог бы, например, манипулировать на рынке активов. Завышать цены, создавать видимость дефицита. А так — я просто сидел на куче имущества, которое не приносило максимальной отдачи.

Он снова сделал паузу, взглянув на публику, словно делясь великой тайной.

— И ценностей у меня было столько, что за сто жизней я бы их не успел использовать. А потому… стоило заняться оказанием помощи нуждающимся. Но не просто так! А с умом. Чтобы через благотворительные организации, через попечительские советы я мог бы направлять потоки поддержки. Чтобы меня ценили, конечно, это приятно, но и чтобы… чтобы я мог оказывать влияние на тех, кому «помогаю». Понимаете? Помощь другим — это ведь, по сути, новый способ воздействия. Формирование отношения окружающих, их восприятия мира. А я, дурак, просто их… накапливал! Как существо, движимое инстинктом запасания.

И тут же — аплодисменты. Аплодировали почти все — бурно и облегчённо, ведь им тоже скоро выступать, и значит, так и им можно. Но он ведь не раскаялся, думал Талвин. Он просто… переосмыслил свои поступки через призму практической выгоды. Он не отказался от идеи получать выгоду — он просто научился извлекать пользу так, чтобы это было максимально выгодно в долгосрочной перспективе. Он не стал лучше. Он стал хитрее. И это, пожалуй, самое страшное. Потому что его «озарение» говорило о готовности к ещё более изощрённым схемам.

Как только он закончил свою речь, его одежда вспыхнула, а затем начала гореть вместе с ним. Это продлилось всего пару секунд, но этого хватило, чтобы напугать новеньких. За это короткое время его одежда покрылась чёрными пятнами, а часть волос просто исчезла. Глаза стали стеклянными, словно он был в ступоре. Внутри него, казалось, велся диалог: «Ты ничего не понял, — твердил ему голос. — Только тратишь время».

Те, кто выходил выступать позже, были куда более аккуратны. Они говорили мало, а некоторые и вовсе молчали. Их скупые высказывания сводились к простому «Мне жаль». До более глубоких размышлений они не доходили, ограничиваясь лишь малым. После таких «речей» их одежда либо старела, либо пачкалась. Это означало, что завтра им снова предстоит работать на благо города. Для них это было куда лучше, чем признать и разрушить то, что они так долго лелеяли и оберегали.

Талвину было странно всё это видеть. Ведь можно было просто уйти, или начать ругаться, или протестовать. Но никто этого не делал. Каждый понимал, что это их последний шанс, и другого может не быть. Слишком уж долго они прожили, находясь в состоянии деградации.

Удивлением Талвина стало то, что нашлась душа, которая говорила иначе. Его одежда начала сиять, и чем ближе он подходил к трибуне, тем ярче она становилась. Он начал с признания, что был учителем тем, кому навредил. Он учил их не поступать так же, как он, а сам в этот момент был для них учеником. И только сейчас он поставил себя на место тех, кому причинил боль.

— Я не буду сожалеть, — твёрдо сказал он. — Потому что «сожалеть» — это от слова «жалить». Сожаление — это петля. Оно держит тебя в прошлом. А я хочу идти вперёд, даже если шаги будут неуверенными. Не буду жалить себя, потому что прошлое не вернуть. А в настоящем это не поможет. Я хочу делом доказать, что понял.

Он долго просил прощения у тех душ, которым навредил.

— Если в будущем я увижу нуждающегося, то буду ему сострадать. Для меня «сострадание» — от слова «дать». И если будет в моих силах, я обязательно помогу. Если нет, то лучше не буду погружаться в тяжёлые состояния вместе с этим человеком.

После выступления он стал светиться ещё ярче, а потом встал со всеми. Было видно недовольство других, но они молчали.

Так продолжалось несколько часов. За это время успела выступить примерно половина присутствующих. В этом месте всегда царило приятное лето: не было дождя, а питаться приходилось только раз в день. Так же Талвин узнал, что души могли принимать любой облик. Правда, они выбирали либо последний, либо тот, который им больше соответствовал. За тысячу жизней они проживали не только в мужских телах, но и в женских, и андрогинных. На разных мирах, что иногда случалось. В основном, конечно, это был один мир, и лишь когда энергетический уровень души уже не мог соответствовать ему, её перемещали на уровень с более низкими вибрациями.

Странно было то, что ночью никто не спал. В это время приходили наставники и обучали принципам гармонии и осознанности, правда, никто не хотел слушать. Они предпочитали продолжать свой путь, даже если он вёл их в никуда.

Талвин решил пойти к замку в оговорённое время. Там его уже ждали. Издалека виднелись четырёхметровые существа с тёмной аурой, отвратительного вида, от одного взгляда на которых становилось плохо. Он подошёл ближе. Перед ним оказались гуманоид и ящеролюд. Казалось, что за ними кто‑то стоит — очень тёмный и огромный. Они что‑то бурно обсуждали, их голоса сливались в низкий, зловещий гул.

Поздоровавшись, они радостно улыбнулись.

— Мы рады приветствовать ещё одного хранителя равновесия в наших рядах! — сказал гуманоид, голос которого был на удивление мелодичен. — Как ты уже знаешь, один из нас выбыл, и мы думали, что наш замысел будет разрушен. Благодаря тебе у нас получится восстановить баланс в этом пространстве!

Он достал кристалл размером с куриное яйцо. Казалось, он издавал странный звук, похожий на крики, — тихий, пронзительный, вызывающий дрожь. Кристалл был весь чёрный с тёмно‑алыми прожилками, которые пульсировали, словно живые вены. В этот момент левая рука Талвина стала сильно чесаться, но ощущение зуда быстро успокоилось, оставив лишь лёгкое покалывание.

— Этот кристалл называется Мерзовар, — человек продолжал говорить, протягивая кристалл.

— Этот кристалл — живой. И питается за счёт самого тяжёлого: страха и отчаяния. Именно этому кристаллу скормили множество душ. Кристалл подпитывали энергетическими следами глубоких страданий.

— Существа из рода манторианцев, забитые в угол, дрожащие от страха, с пустыми глазами, полными безысходности… Их не просто лишали жизни. Их медленно и мучительно истощали, превращая в эхо их собственных переживаний, которое потом становилось пищей для этого чёрного пульсирующего камня. Он содержит в себе концентрат многовековых испытаний, воплощение крайней степени жестокости, доведённой до абсолюта.

— Это нам дал наш союзник из внешнего измерения, — продолжил человек, чьи глаза хищно улыбались. — Другие создали его под нашим руководством. Правда, связь с союзником из внешнего измерения пропала, а вместе с ней и поддержка, поэтому времени осталось мало. Всего таких кристаллов пять. На создание одного ушло по пять миллионов душ. Тебе нужно научиться управлять им, чтобы противостоять правителю этого пространства.

Талвин видел, как кристалл пульсирует в протянутой руке. Видел эти тёмно‑алые прожилки, словно живые вены, пульсирующие в такт его собственному сердцу. Он представлял, как тот будет «жалить» изнутри, шептать, тянуть вниз, в ту самую бездну, из которой его, оказывается, и создали.

Если он откажется, они заподозрят неладное. А если возьмёт, то неизвестно, что будет с ним. С другой стороны, если он справится, то сможет помешать их опасным замыслам, ведь такие существа не должны править этим пространством. Хотя кто этот правитель пространства, пока оставалось загадкой. Пока Талвин видел, что это пространство старается сделать души лучше, и неизвестно, что произойдёт, если им будут управлять эти двое.

Поднося руку к кристаллу, Талвин ощутил, как тот потянулся чёрными нитями к его ладони. И когда кристалл коснулся кожи, его окатил леденящий поток отчаяния, который тут же сменился обжигающим чувством агонии. Талвин сосредоточился, пытаясь управлять им, но ничего не выходило. Сила кристалла была слишком велика, слишком чужда.

— Тебе нужно впустить его силу в себя, — сказал человек, наблюдая за его борьбой с холодным интересом.

Но кристалл уже начал действовать, выискивая самые тёмные уголки его сознания. С левой стороны руки внутри Талвина стал двигаться небольшой светлый шар, который мог видеть только он. Шар устремился навстречу силе, которую излучал кристалл. Между ними вспыхнула яростная борьба, и кристалл затрепетал, пытаясь вырваться.

«Не отпускай его!» — раздались мысли в голове Талвина, словно отголосок его собственной силы.

«Он навредит тебе, если с ним не справиться!» — продолжал посылать мысленные импульсы шар.

«Это светлая субстанция», — пришло озарение Талвину. Вернее, это было сознание самой светлой субстанции.

«Представь вокруг кристалла белую сферу и сделай её очень прочной!» — продолжала субстанция, её голос был спокойным и уверенным. И постепенно это начало получаться. К Мерзовару потянулись белые нити и стали проникать в него, быстро окутывая и проникая внутрь. Они достигли самого ядра кристалла, и тогда тот стал яростно разрывать нити, пытаясь выбраться, но светлая материя уже плотно окутала его, сдерживая его разрушительную силу.

В этот момент Талвин через силу поймал одну из тёмных нитей, исходящих от кристалла, и начал наполнять её своим светом. Поначалу нить яростно сопротивлялась, но затем, словно поддавшись непреодолимой силе, сдалась, трансформируясь, и стала светиться чистым, золотистым сиянием. Затем он взял другую нить и тоже сделал её светлой. В ускоренном темпе он переделывал одну нить за другой, пока светлая субстанция занималась ядром кристалла.

Все нити стали светлыми, и тогда Талвин направил из груди свою силу по всем этим нитям, которые мгновенно достигли ядра.

Внутри ядра разгорелась отчаянная борьба. Мерзовар, сущность кристалла, не собирался сдаваться.

«Будь я в своей истинной форме, они не имели бы ни единого шанса против меня!» — метались мысли Мерзовара в агонии. «Всё это дурацкое пространство, где я так сильно ограничен!» Он пытался из последних сил позвать того человека, к которому обращался ранее, но ничего не выходило. Он впитал столько силы, а теперь не мог ничего поделать.

В последний момент Мерзовар принял решение дестабилизировать свою структуру.

«Тогда они точно проиграют, а те двое узнают, что они — предатели!»

Ядро начало трескаться. И в этот самый момент со всех сторон полился ослепительный свет. Не успело сознание Мерзовара реализовать свой замысел мести, как перед ним оказались образы пяти миллионов людей. Они были повсюду. «Не подходите!» — кричал он, его крик эхом разносился по его разрушающемуся сознанию. Но они просто смотрели на него, и от этого ему становилось невыносимо плохо. Он отворачивался, но они были повсюду. Со всех сил он послал чёрный луч, который улетел вдаль, не причинив им вреда. Он бросился бежать, но наткнулся на невидимую стену. Везде его преследовали эти взгляды.

За столько лет Мерзовар приобрел сильный разум и считал, что мало кто сможет потягаться с ним в силе. Но он никак не ожидал, что его собственная сила восстанет против него. И теперь он, словно маленький ребёнок, пытался убежать, спрятаться как можно дальше от всего этого. Поначалу это всё раздражало, потом появилась злость, ярость. Затем пришло отчаяние, которое он никогда прежде не испытывал. В итоге он сдался, не в силах выдержать обрушившуюся на него мощь. Он становился всё меньше и меньше, его сущность растворялась, и в конечном итоге его не стало.

Кристалл был захвачен белой слизью, которая начала трансформировать всю его энергию, перерабатывая её в нечто иное.

Тем временем человек и ящеролюд наблюдали за Талвином. Они вспоминали, как сами впервые взяли похожий кристалл. Как им было хорошо от этого. Та мощь от слияния двух разумов, в котором они были главными.

Прошла минута и Талвин пошевелился. Он уже обуздал ядро сознания Мерзовара.

— Ты так быстро справился, что это даже удивляет, — сказал ящеролюд, слегка улыбаясь, в его глазах промелькнуло удивление. — Возможно, ты будешь посильнее нас в силе контроля.

В это время подошёл ещё один из тех, кто должен был выступить против лорда. Последним пришёл тот, кто дал Талвину письмо. Он шёл не спеша, вразвалочку, и было видно, что за ним стоит самое огромное и неприятное существо среди всех, невидимое, но ощутимое.

— Меня зовут Вардос, и я собрал всех вас, чтобы решить, когда мы нападём на замок, — произнёс мужчина в кафтане. — Времени у нас мало, вот только нужно, чтобы ты хорошо управлял кристаллом. — Он указал на Талвина, в его голосе прозвучала нотка превосходства.

Вардос взял свой кристалл и направил на стену замка. От его луча стена начала разбираться по кирпичикам, пока не образовалась дыра, в которую можно было войти.

— Тут ничего не принадлежит нам, и изменения можно сделать лишь на время, — объяснил Вардос, его взгляд скользнул по Талвину. — Через минуту эта дыра снова затянется. Попробуй и ты проделать похожее.

Талвин чувствовал пульсацию кристалла, и внутри него было сознание слизня. Между ними установилась крепкая, почти осязаемая связь, и он уже не боялся той силы, что бурлила в камне. Слизень освоил уже половину энергии, доступной в кристалле, трансформируя её и делая послушной. Талвин направил руку с Мерзоваром на стену, и из него выстрелил луч, толщиной с голову. Он был чёрного цвета, но с серебряными нитями, которые словно пульсировали внутри. Как только луч коснулся стены, он не стал разбирать её, а оплавил, оставляя дыру, которая быстро увеличивалась, шипя и дымясь.

— Отлично! — воскликнул Вардос, его глаза блеснули удовлетворением. — Ты самый успешный в этом деле среди нас. Теперь объединим все силы в один поток.

Все встали в линию, направив руки вперёд. Из их кристаллов выстрелили лучи, которые сошлись в одной точке, образовав пульсирующий чёрный квадрат. У квадрата стали отрастать руки, ноги и две головы, его форма искажалась, становясь всё более гротескной. Он пошёл навстречу стене и одним ударом проделал в ней дыру, достаточно большую, чтобы могла проехать карета. Вардос приказал ему нанести ещё удар, но существо отказалось, его энергия иссякла, и оно рассыпалось на множество маленьких чёрных квадратов, которые тут же растворились в воздухе.

— Нужно больше практики и времени, — проговорил Вардос, его голос был глухим от разочарования.

Так они тренировались всю ночь. У Талвина стало получаться всё лучше, казалось, он всю жизнь этим раньше занимался. Управление энергиями — именно так он воспринимал Мерзовар. Слизень за пол ночи смог трансформировать тёмные энергии в более податливые, и поэтому управлять ими стало очень легко. Когда наступило утро, все договорились, что через два дня нападут на лорда.

Утром зазвучала музыка, и души снова занялись общественными работами. Талвина это не касалось, и он стал спрашивать у других, чем они занимались ночью. Многие не хотели разговаривать, но правила этого места не позволяли грубить или игнорировать. Каждый должен был быть вежливым и дружелюбным. И потому, нехотя, скрепя зубами, некоторые говорили, что либо просто отдыхали, либо учились. Кто-то пытался найти лазейки и выбраться из этого пространства — в основном это были новенькие, не смирившиеся с участью.

Пока он расспрашивал, снова прозвучала музыка, и все собрались на площади. На каменной стеле — той самой, высотой в пять метров и шириной в пятнадцать, — загорелись три имени. Вся стела сияла, а буквы были серебряного цвета. Все присутствующие стали смотреть на этих несчастных, их лица выражали смесь сочувствия и скрытого страха.

Накал страстей, словно тяжёлая туча, сгущался над толпой. Троих «выбранных» тащили к кругу рядом с основанием каменной стелы невидимые силы. Каждое волокно их тела противилось, но было бессильно. Лица, искажённые невероятным, всеобъемлющим ужасом, казалось, отражали последний путь, когда душа уже прощается со всем и готовится к неизвестности. Достигнув круга, они, словно по некоему древнему обряду, закрыли глаза и сложили руки на груди. И тогда, под взглядами сотен, они начали медленно, неотвратимо растворяться в воздухе, оставляя после себя лишь пустоту и невысказанный вопрос.

Когда всё кончилось, наступила тишина: каждый старался забыть, делая вид, что этого события никогда и не было в их жизни.

— Уж лучше забыть, чем жить с этим, — проговорил один из тех, кого спросил Талвин, его голос был глух от пережитого. — Лучше так, чем вечно бояться того, что мы сами сотворили. Ведь через месяц на их месте может оказаться любой из нас.

Но не все были способны на такое примирение с судьбой, не все обладали этой мнимой силой духа, позволяющей отвернуться от правды.

Один человек сидел на ступенях, сгорбившись, держась за голову. Его губы беззвучно шептали: «Я не хочу, не хочу…» Глаза были устремлены в одну точку на полу, и по щекам текли чистые, горькие слёзы бессилия. Он звал свою маму, молил её спасти, забрать его с собой туда, в ту прекрасную жизнь, которая казалась ему утраченным раем. Ибо он видел то, что другие лишь смутно почувствовали, он видел своё собственное будущее.

В тот момент, когда эти три несчастные души начали растворяться, некоторым из тех, кто прожил в этом пространстве более полугода, стали являться образы. На их лицах не было ни тени эмоций – они просто застыли, как изваяния из льда, их зрачки расширились от невидимого зрелища, но внутри, в глубине их сознания, разворачивалась драма невыносимой силы, разрывавшая их изнутри, как невидимые когти. Им показывали, что на самом деле испытывают эти три, ныне исчезающие, существа: их терзали невидимые мысли, словно миллионы острых иголок, вонзающихся в плоть, — мысли и слова, произнесённые за долгие, бесчисленные жизни, мысли жадности, зависти, злобы, всё то зло, что они когда-либо совершили, ныне возвращалось к ним, подобно бумерангу, неся заслуженное, но от этого не менее страшное возмездие. Эти незримые иглы впивались в тела трёх несчастных, пронзая насквозь, и каждый прокол ощущался, как потеря частицы себя, и от этого их плоть постепенно растворялась, превращаясь в ничто, оставляя лишь сознание души — мерцающую сферу, вокруг которой, словно испуганные тени, жались тонкие тела, съёживаясь от первобытного страха, от ужаса перед полным и окончательным уничтожением, перед забвением. Дальше этим немногим, кому было даровано столь ужасное видение, показывать не стали, ибо зрелище было бы невыносимо для них; оно могло бы разрушить самую суть их разума, низвергнув их в безумие.

И самое ужасное заключалось в том, что эти три души, обречённые, никогда больше не смогут воплотиться, навсегда исчезнувшие из бытия, стёртые из самой ткани мироздания. Те, кому было показано это зрелище, вместо того чтобы задуматься хоть на секунду о собственной участи, о смысле своих поступков, о той тонкой грани между добром и злом, начали жалеть самих себя, погружаясь в трясину собственного эгоизма.

И эта жалость, словно ядовитый туман, быстро перерастала в отчаяние и полное неверие в спасение, застилая разум пеленой безысходности, обещающей лишь пустоту впереди. Ум метался из стороны в сторону, тщетно пытаясь найти решение, но лишь скользил по поверхности, не желая проникать вглубь истины. Многие находили выход в забытьи – в этом сладком, но губительном неведении, в котором терялась последняя крупица человеческого достоинства. «Лучше забыть, так проще, и делать ничего не придётся», — шептали внутренние голоса, и в этих словах звучала вся человеческая слабость, вся трусость перед лицом неизбежной ответственности.

Либо, погрузившись в отчаяние, они становились совсем маленькими, ища помощи у других, словно беспомощные дети с протянутыми, но бессильными руками. Но палец о палец, не ударяя для своего спасения, они ждали чуда, которое никогда не приходит к бездействующим. Каждый выбирал свой путь, но, как правило, это были самые простые, самые лёгкие пути к забвению, к бегству от себя самого, от той страшной правды, что была им показана.

В этом пространстве, подобно обычному миру, условия предлагали свои искушения: присутствовал спирт, и всякого рода другие «гадости», от которых становилось хорошо, но лишь на время – обманчиво и губительно, обещая мнимое утешение, которое в итоге лишь усугубляло страдания.

И после того, что им было показано, толпа, словно обезумевшее стадо, ведомое инстинктом самосохранения, но лишённое истинного разума, ринулась в здание, где этого «утешения» было в избытке. Они знали, что здесь это запрещено, что это путь к разрушению, но, отдавшись глупости в объятия, они уже никого не слушали, и никакие запреты не могли их остановить. Страх оказался сильнее разума, сильнее инстинкта, сильнее даже жизни. Раньше можно было позавидовать их воле, их рвению к обману других, к умению выживать в любых условиях, но теперь они оказались совершенно безвольными перед лицом страха, что с ними, с такими уникальными и непревзойдёнными, может произойти нечто подобное, что и их души будут уничтожены, не оставив следа, растворившись в небытии.

Так и эта душа, рыдала и звала свою маму. Её голос, казалось, был слышен только ей самой, эхом отражаясь в её собственном несчастье, в её одинокой мучительной боли. И вдруг сверху, неслышно и невесомо, спустилась светящаяся девушка. Её появление было подобно чуду, лучу надежды, пробивающемуся сквозь плотный покров отчаяния — словно робкий рассвет в непроглядной ночи. Она подошла к нему, склонилась и на ушко прошептала слова, полные надежды «У тебя ещё есть шанс». Тут же она растворилась, исчезнув, словно её и не было, оставив после себя лишь лёгкое дуновение и тончайший аромат чего-то — неуловимого, но ощутимого сердцем.

Конечно, никто, кроме Талвина, не видел этой девушки. И сам рыдающий не заметил её, погружённый в свою скорбь, в водоворот собственного горя. Но после этих слов, после этой незримой милости, его словно подменили. Он вытер слёзы, глубоко вдохнул. Медленно, с усилием, он поднял голову, его глаза, ещё влажные, но уже не пустые, стали внимательнее осматривать площадь. Он поднялся, огляделся, словно только что очнувшись от долгого сна, и его взгляд скользнул по Талвину, задерживаясь на мгновение, прежде чем он, решительно направился прочь.

Было нестерпимо интересно узнать, куда все так отчаянно ринулись, и Талвин, поддавшись общему импульсу, пошёл вниз к странному зданию. Чем ближе он подходил, тем отчётливее становились слышны звуки хаоса: надрывные крики, шум борьбы, хлёсткие ругательства. Воздух вокруг этого места казался густым, пропитанным парами чего-то тяжёлого и одурманивающего. Из дверей здания, словно из пасти зверя, санитары торопливо выносили на носилках души, находившиеся в глубоком беспамятстве.

Талвин заглянул внутрь и замер от увиденного. В полумраке зала, заваленного разбитой посудой, он увидел последнюю оставшуюся душу — мужчину, который с животным ужасом в глазах накинулся на только что поднесённые бутылки. Он пил так, словно пытался залить пожар внутри себя, жадно, захлебываясь.

— Остановись! Тебе же станет хуже! — крикнул Талвин, бросаясь к нему.

Мужчина не слышал. Буквально за пару секунд он осушил одну бутылку и уже тянулся ко второй. Талвин в последний момент успел перехватить её, вырвав из дрожащих рук.

— Отдай… мне нужно… забыть… — бессвязно пробормотал тот, едва удерживаясь на ногах. Его взгляд был мутным, расфокусированным, словно он смотрел не на Талвина, а в какую-то пустоту.

Сзади послышались тяжёлые шаги. Санитары, только что унёсшие предыдущую партию «пострадавших», вернулись.

— Быстрее, выводи его! — крикнули они Талвину. — Здесь нельзя долго оставаться, пары этого яда травят даже тех, кто не пьёт!

Талвин подхватил мужчину под руку, помогая ему выйти. Тот с трудом переставлял ватные ноги, что-то шепча о «сладком небытии». Но стоило им пересечь порог здания и оказаться на свежем воздухе, как произошло нечто странное. Тело мужчины внезапно обрело невероятную, свинцовую тяжесть. Он просто рухнул на землю, придавив Талвина своим весом.

— Почему он стал таким тяжёлым?! — выдохнул Талвин, пытаясь выбраться.

Они втроём с трудом погрузили обмякшее тело на носилки и донесли до соседнего здания, которое служило чем-то вроде лазарета. Уложив его на койку, Талвин вытер пот со лба.

— Почему они все выглядят так, будто из них выпили жизнь? — спросил он, глядя на ряды бледных, едва дышащих фигур.

Один из санитаров, немолодой человек с усталыми глазами, взглянул на него с сочувствием.

— Ты, наверно, совсем новенький, раз задаёшь такие вопросы. Понимаешь, в этом пространстве всё работает иначе. Как только душе становится невыносимо плохо от осознания своих грехов, она ищет кратчайший путь к утешению. Лишь бы загасить страдания, лишь бы не чувствовать эту жгучую правду внутри.

— И они находят это здесь? — Талвин указал на соседнее здание.

— Да. Большинство тех, кто здесь находится, и в прошлых жизнях привыкли топить проблемы в вине на каждой планете по-разному конечно бывает. Но здесь условия экстремальные. Все пороки, все внутренние гадости проявляются в десятки раз ярче и быстрее. Это как ускоренная перемотка деградации. Стоит только начать, и остановиться почти невозможно.

Санитар поправил простыню на мужчине, которого привёл Талвин.

— Вот этот, например… он успел выпить пять бутылок, пока ты не вмешался. У него ещё есть крохотный шанс выкарабкаться. Другие же приняли столько «утешения», что их сознание просто выгорело.

— Но ведь они души… разве им может стать плохо физически?

— Телам — нет, — санитар помрачнел. — Но посмотри внимательнее на их тени. Видишь это шевеление? Как только ты добровольно открываешь дверь своим низменным страстям, к тебе тут же приходят сущности-паразиты. Они облепляют душу, питаются её энергией, и со временем их становится невозможно отодрать. Грань между «просто хочу расслабиться» и «я стал кормом» здесь тонка как волос, и многие её просто не замечают.

Санитар махнул рукой в сторону выхода.

— Приходи чуть позже, парень. Сейчас нам нужно попытаться спасти хотя бы тех, кто ещё не окончательно сдался. У нас нет времени на долгие беседы.

Талвин вышел из лазарета, чувствуя, как внутри него поселяется холодный ком тревоги. Он неспешно пошёл к полю, где работала Маргарет, надеясь, что вид растений и её спокойный голос помогут ему прийти в себя.

Пока он шёл, его снова стали донимать мысли о том, что всё происходящее — какой-то затянувшийся, нелогичный кошмар. Слишком много событий, слишком много боли и странных откровений свалилось на него за этот короткий срок. Цели, которые раньше казались ясными и незыблемыми, теперь начали расплываться, как отражение в мутной воде.

«Зачем я здесь?» — спрашивал он себя. Раньше он всем сердцем хотел помочь Кайшину, мечтал вернуться к родителям, увидеть родной дом… Но теперь, глядя на эти бесконечные ряды сломленных душ и чёрные стены замка наверху, он начинал сомневаться. Существуют ли его родители на самом деле? Был ли Кайшин тем, за кого себя выдавал? Или всё это — лишь декорации в грандиозном театре, где он сам — всего лишь очередной актёр, забывший свою роль?

Маргарет позвала Талвина, и он вынырнул из своих раздумий.

— Подай мне ту небольшую лопатку, — попросила она, не разгибая спины. — Вижу, ты совсем заскучал или, скорее, запечалился сегодня.

Талвин молча протянул ей инструмент. Женщина на мгновение замерла, внимательно глядя на него своими ясными, на удивление спокойными глазами.

— Если ты так и будешь продолжать, долго здесь не протянешь, — мягко, но уверенно произнесла она. — В этом пространстве нельзя подолгу оставаться в плену негативных мыслей — здесь они не просто живут, они усиливаются в несколько раз, становясь почти осязаемыми. Ты должен это увидеть и осознанно перестать грустить.

— Как можно не грустить, когда всё вокруг… такое? — Талвин обвёл рукой горизонт.

— Пойми, в плохом настроении разве можно решить что-то положительное? — спросила она. "Вернее, можно, но в положительном или хотя бы нейтральном состоянии это получится гораздо быстрее. Твои цели никуда не денутся. Лучше подумай о том, что можешь сделать хорошего здесь и сейчас."

Талвин вздрогнул.

— Откуда ты знаешь, о чём я сейчас думал? Я ведь не произнёс ни слова.

Маргарет едва заметно улыбнулась, снова принимаясь за грядку.

— Со временем ты тоже научишься. Мы все здесь связаны невидимыми нитями. А если начать думать слишком «громко», то, хочешь ты того или нет, окружающим придётся тебя слушать. Твои мысли сейчас гремят, как гром вот их и слышно.

— Значит, и я скоро так смогу? — с опаской подумал Талвин.

— Не все могут, — коротко бросила она, отвечая на его не озвученный вопрос. — Для этого нужно сначала успокоить собственный шум внутри.

Талвин посмотрел на неё с восхищением. Это странное место явно пыталось перевоспитать души, но пока лишь Маргарет казалась ему по-настоящему живой и мудрой.

— Ты выглядишь здесь почти счастливой, — заметил он. — А все остальные… они словно застыли в своих преступлениях.

— Счастье — это труд и развитие, Талвин. А преступление — это всегда выбор в пользу лёгкого пути. Хочешь понять, о чём я? Лучше пойди и посмотри, что стало с теми, кто сегодня «проявил себя» на площади.

— Ты говоришь про тех, кого унесли в госпиталь?

— Да. Тебе лучше увидеть это самому. Увидеть финал того пути, по которому идти не стоит, чтобы не повторять их ошибок.

Талвин медленно побрёл в сторону города, переваривая услышанное. Мысли о доме и Кайшине всё ещё жалили, но теперь он старался держать их «потише». Навстречу ему, по широкой мощёной аллее, шел человек, чей облик резко контрастировал с рабочими одеждами душ на поле. Это был мужчина в дорогих, расшитых золотом одеждах, которые, несмотря на здешний свет, казались немного потускневшими.

— Эй! — закричал он ещё издалека, махая рукой. — Подойди-ка сюда!

Талвин остановился. Когда мужчина подошёл ближе.

— Не узнаешь меня? — высокомерно спросил он.

— Простите, — Талвин слегка поклонился, — у меня была амнезия, я многое забыл.

Барон вгляделся в его лицо, и его глаза расширились от изумления.

— Невероятно… Я — Леонид, старый друг твоего отца. Но что ты здесь делаешь, мальчик? Насколько я помню, ты не был замечен ни в чём дурном. Да и в прошлых жизнях, если верить слухам о твоём роде, ты не должен был натворить ничего, что привело бы тебя в это… место.

— Я здесь всего один день и пока сам ищу ответы, — осторожно ответил Талвин. Сердце его забилось чаще. — Вы… вы знаете, как отсюда выбраться?

Барон горько усмехнулся.

— Если бы я знал, я бы не расхаживал здесь, любуясь этими фальшивыми фонтанами. К сожалению, нет.

— Как поживает мой отец? — голос Талвина дрогнул.

— С ним почти всё в порядке, если можно так сказать, — Леонид помрачнел. — С момента твоего таинственного исчезновения прошло несколько недель. Он ищет тебя, не сдаётся, поднял на ноги всю стражу и ищеек. Но… горе ломает даже крепких мужчин. В последнее время он стал много пить, пытаясь заглушить пустоту. Твоя мать держится лучше, если это можно так назвать — она открыла благотворительный фонд для помощи сиротам, всю себя отдает делам. Но в стране сейчас неспокойно. Мы на грани катастрофы. Наш священный зверь-защитник был убит, а новый… новый ещё слишком слаб, ещё юный. Неизвестно, устоит ли государство под натиском соседей.

Леонид сделал паузу и равнодушно пожал плечами.

— Впрочем, для меня это уже не так важно.

— Почему же вы оказались здесь? — спросил Талвин, поражённый цинизмом старого друга отца.

— О, всё просто, — барон самодовольно выпрямился. — Будущая неразбериха — это, в сущности, мой проект. Я годами вёл политику, при которой соседние страны задыхались под нашим гнётом. Они голодали, пока наша страна процветала за их счёт. Мы выкачивали из них природные ресурсы и магическую энергию за бесценок, оставляя им лишь выжженную землю. Я считал это гениальной стратегией… а в итоге оказался здесь. Столько трудов, столько интриг — и всё ради того, чтобы подметать убирать грязь в этом городе.

Он огляделся по сторонам с хищным блеском в глазах.

— Но я не собираюсь сдаваться. Нужно изучить это пространство, понять его правила и переделать всё под себя. Глядишь, и здесь можно будет жить припеваючи, если найти нужные рычаги.

Талвин посмотрел на него с нескрываемым ужасом. Барон даже здесь, на пороге небытия, мечтал о господстве.

— Вы… вы не понимаете, что здесь происходит? Вы видели тех людей на площади, которые бежали в здание, как безумные?

— Глупцы, — фыркнул Леонид. — Слабаки, не умеющие держать удар.

— Им показали их будущее, — тихо сказал Талвин. — А тех троих, что стояли в кругу… их больше нет. Совсем. Они растворились.

Леонид на мгновение замер. Тень сомнения промелькнула на его лице, но он тут же отогнал её.

— Теперь ясно, — буркнул он. — Значит, здесь не любят строптивых.

— Здесь только один путь к жизни, — твёрдо произнёс Талвин, вспоминая слова Маргарет. — Пересмотреть свои поступки и искренне захотеть стать лучше.

Барон ничего не ответил. Он развернулся и пошёл дальше по дороге, его походка была всё такой же величественной, но теперь он знал его настоящую природу.

Когда Талвин наконец подошёл к окраине жилого сектора, его внимание привлекло движение внутри одного из старинных, богато украшенных домов. Дверь была приоткрыта. Любопытство и желание понять, как живут те, кто не желает меняться, заставили его подойти ближе. Он негромко постучал.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась женщина лет сорока. В руках она держала изящную фарфоровую кружку, от которой исходил аромат дорогого чая.

— Чем могу вам помочь, молодой человек? — спросила она, холодно и надменно оглядывая его рабочую одежду.

— Я… я просто изучаю это место, — замялся Талвин. — Я часто вижу людей на улицах, но почти никто не заходит в дома. Все словно боятся стен.

— А это потому, что это мой дом, — отрезала она, и в её голосе звякнула сталь. — И раньше я в нём жила. В настоящем мире он принадлежал мне до последнего кирпичика. Проходи, если хочешь, раз уж ты такой любопытный.

Талвин переступил порог, и его глаза едва успели привыкнуть к приглушённому, словно застывшему свету, как он увидел это. Просторная прихожая — нет, скорее величественный зал ожидания перед чем-то ещё более грандиозным. Стены были отделаны панелями из тёмного, отполированного до зеркального блеска красного дерева, каждая жилка которого казалась застывшим произведением искусства. Вдоль одной из стен возвышался комод, инкрустированный настоящей драконьей костью: каждое изображение на нём было вырезано с такой ювелирной точностью, что фигурки казались живыми, готовыми в любой момент ожить.

Пол под ногами был устлан мягким, глубоким ковром, в котором бесшумно тонули шаги, а на стенах висели гобелены, вытканные золотой нитью. Они изображали сцены охоты, где дичь и охотники были выполнены почти в натуральную величину, застыв в вечном, немом движении.

— Потрясающе… — невольно прошептал Талвин. — Столько труда ради одной комнаты.

Женщина лишь сухо усмехнулась, жестом приглашая его следовать дальше. Он прошёл в следующий зал, и его взгляд испуганно скользнул по мебели. Кресла, обтянутые тяжелым велюром, с изогнутыми ножками из золота, были обильно украшены драгоценными камнями, которые светились. Но настоящий шок ждал его в санузле, куда он заглянул из чистого любопытства, привлечённый изумрудным сиянием. Пол выложен мрамором глубокого зелёного оттенка, стены из золотой плитки. Но в центре этого великолепия стоял трон с дыркой — чистейшее, отполированное до ослепительного блеска золото. Он сиял, отражая мягкий свет.

Золото, драконья кость, драгоценное дерево — каждая деталь в этом доме кричала о невероятном, почти болезненном богатстве. Это была роскошь, граничащая с китчем, где каждая вещь была создана не для удобства, а для демонстрации власти. Воздух здесь был тяжёлым, душным от этого нагромождения ценностей.

— Я тут теперь… — женщина сделала паузу, прежде чем сухо констатировать: — Я убираюсь.

В её голосе, были капельки былой власти.

— Раньше здесь были десятки слуг. Они дрожали перед моим взглядом. Теперь вот я… сама себе прислуга.

Её тонкие, почти прозрачные пальцы порхали над старинной статуэткой. Она не касалась её, лишь осторожно сдувала невидимые частицы пыли.

— Я не могу взять ничего в руки надолго, — продолжила она, и в её словах послышалась глубокая, почти будничная усталость. — Лишь сдуваю пыль, чтобы вещи блестели в лучах заходящего солнца. Ирония, не правда ли? Ничего мне здесь больше не принадлежит, хотя я окружена этим. Мне разрешили только пить чай, и то спустя долгое время, как будто это была величайшая привилегия.

Она обвела взглядом бесконечные нагромождения мебели, картин, фарфора — безмолвных и холодных свидетелей её ушедшего величия. Талвин почувствовал, как его охватывает жуть. Этот дом был не просто заставлен — он был погребён под слоями чужих и своих историй, пыльных воспоминаний и бесчисленных предметов, которые когда-то означали для неё целый мир. Теперь они просто стояли, не давая прохода, мёртвым грузом придавливая её душу к полу.

«Этот дом стал её мучителем, — подумал Талвин судя по её лицу, осторожно обходя очередной канделябр. — Он учит её не привязываться к вещам, к прошлому… но она, кажется, ничего не понимает».

Пробираясь сквозь этот лабиринт застывшего времени, Талвин неловко повернулся и задел локтем одну из ваз, стоявших на высокой, угрожающе шаткой колонне. Это была ваза из тончайшего матового стекла, внутри которой мерцал, словно бьющееся сердце, нежный розовый огонёк — единственный живой источник цвета в этой серой, пыльной палитре.

Раздался глухой, раскатистый звон, разрезавший тишину дома. Ваза, рассыпавшись сотнями острых осколков, рухнула на пол. Розовый огонёк, до этого лишь мирно мерцавший, вспыхнул ослепительно ярко, прожёг шипящий, опаляющий след в старом, выцветшем ковре и, как будто выполнив свою последнюю миссию, мгновенно погас. В воздухе повис резкий запах гари и звенящая пустота.

На мгновение лицо женщины застыло. Она словно пыталась удержать маску равнодушия, хотела сказать привычное: «Ничего страшного». Но слова застряли в горле, превратившись в хрип. Что-то окончательно надломилось внутри неё. Глаза её расширились, наполнились безумным блеском, и она внезапно, пронзительно закричала, срываясь на визг:

— Ты… ты хоть представляешь, сколько она стоила?! Это же… это была моя гордость! Моя жизнь!

И тут произошло самое страшное. Тонкие, ранее изящные черты её лица начали осыпаться, словно сухая штукатурка со старой, никому не нужной стены. Прямо на глазах морщины прорезались глубокими, уродливыми бороздами. Спина её резко согнулась, плечи опустились под невидимым грузом, и она мгновенно превратилась в сгорбленную, иссохшую старуху. Её руки затряслись от невыносимой, давящей злобы.

— Убирайся! — её голос превратился в хриплый скрежет металла. — Убирайся из моего дома, ничтожество! Ты всё испортил! Всё!

В этом крике была вся её боль и ярость, которую она копила десятилетиями, и теперь эта чернота вырвалась наружу, окончательно разрушая её облик. Талвин, не оглядываясь, бросился к выходу, чувствуя, как стены этого золотого склепа едва не смыкаются за его спиной.

Талвин выскочил за дверь, едва успев шагнуть за порог, как за его спиной послышался стон. Дом, будто карточный домик, начал складываться сам по себе, осыпаясь пылью, превращаясь в прах, в небытие. Стена за стеной, перекрытие за перекрытием — всё рассыпалось в серый туман, словно история этого места просто стёрлась, не оставив и следа.

Вместе с ним исчезла и женщина, растворившись в той же пыли, словно она была ещё одним хрупким артефактом, привязанным к этому месту, последним, что держало его в реальности.

Талвин стоял, оглушенный тишиной и шоком, глядя на образовавшуюся пустоту. «Это… это из-за меня? — прошептал он в наступающую тишину. — Я убил её?»

— Нет, конечно, — раздался насмешливый смех прохожего, появившегося словно из ниоткуда. — Тут такое часто случается. Кто не может справиться с собой, рано или поздно заканчивает как она или те трое на площади.

Мужчина, одетый в нелепо дорогую, но уже потускневшую одежду, подошёл ближе, его глаза горели недобрым весельем.

— Неприятная дама тут жила. Мы с ней полжизни были вместе… ну, то есть, была моей женой. Всё время говорила только о себе. Доводила слуг до полного изнеможения своей чистотой. Лучше было сбежать, чем работать у неё. Была дотошной и жадной до безумия. Наконец её нет совсем и поделом ей. С облегчением вздохнул он. Если хочешь — заходи ко мне на чай, я тут недалеко живу. Ну, то есть, убираюсь. Можешь сломать там что хочешь, — он рассмеялся, и этот смех был похож на скрежет битого стекла.

— Нет, спасибо, я спешу, — Талвин чувствовал, как его охватывает отвращение к этому типу. Он лишь кивнул и пошёл дальше в госпиталь, стараясь не замечать его.

«Какие же неприятные тут почти все, — подумал Талвин, ускоряя шаг. — Каждый сам за себя, и ни капли сострадания, а ведь могли вместе стараться. Он не хотел думать об этом, но образы разрушенного дома и смеющегося прохожего преследовали его.

Пока он шёл, произошло ещё одно землетрясение. Здания вокруг затряслись, и по их стенам побежали новые, уродливые трещины. Казалось, само пространство распадалось на части. Он дошёл до госпиталя, где валялись души на койках, словно неживые. Они стали грязными и неухоженными, но не просто от пыли. Поначалу Талвину показалось, что они просто грязные, но потом он заметил, что эта грязь шевелилась сама по себе. Он присмотрелся и увидел, что это были то ли черви размером с руку, то ли слизняки. Они медленно ползали по телам, и больше всего их было возле головы, словно они что-то высасывали.

— Что это за черви? — спросил он одного из санитаров, показывая на больного.

— Я не вижу червей, — удивился тот, протирая глаза. — Видимо, только ты их видишь. В этом месте ещё не такое увидишь, поверь. Другой санитар удивился который ранее ему рассказывал про это место. Так ты тоже стал их видеть. Теперь ты лучше поймёшь, что тут творится.

Рассматривая больных, Талвин заметил того, кто говорил мудрые вещи на площади. Он лежал на койке, ничем не отличаясь от остальных. Как он тут оказался? Он же говорил, что собирается стать хорошим, а теперь вот здесь. Подойдя к нему, Талвин увидел, что тот, видимо, спал и не собирался вставать. Незаметно для всех, ощущая пульсацию Мерзовара в руке, Талвин вынул кристалл из кармана и стал воздействовать на червей, ползавших по телу мужчины. Они сразу же стали извиваться, выделяя слизь, и уменьшаясь в размерах. Вот один пропал, а за ним — второй. И тут мелькнула тень.

Перед его глазами возникло существо, размером чуть больше указательного пальца. Он сидел у подушки, рядом с ухом спящего. Тело у него было коротким и сжатым, как выжатая тряпка; лицо — опухшее, багровое, как у пьяницы. Глаза — две желтые бусинки, бегали, искрились и тут же мутнели. Пальцы его были тонки и костлявы, с острыми ногтями. Колени поджаты к груди, локти прижаты к коленям, голова наклонена вниз, но плечи постоянно дергались. Казалось, ему плохо, или он плачет. Внешне он казался умирающим, но внутри него бурлила дикая, необузданная энергия. Когда человек ворочался — маленький взлетал, будто его толкали пружиной, и уже через мгновение сидел на другой стороне подушки. Он был быстрым, как блоха, слишком быстрым: появлялся, втыкал какую-то мысль в голову словно черную иглу, исчезал, оставляя за собой лишь мимолётный след.

Его тень не совпадала с его телом: она растягивалась по простыне длинной полосой, как чернильное пятно, и иногда, когда свет лампы мигал, тень казалась совершенно иной — что-то более пугающее, более голодное.

— Ты чего тут вздумал делать? — прошипело существо, и голос его был пугающим: — Жить надоело, что ли? Правил не знаешь? Они сами захотели себя погубить. Сами пусть и выбираются. А начнёшь паясничать — я на тебя пожалуюсь. Мигом вылетишь отсюда, и конец тебе — насовсем.

Талвин, игнорируя его угрозы, сосредоточился. Силой кристалла он создал сеть из серебряных нитей, в которую пытался поймать это юркое существо. Но тот был чертовски быстр. Талвину пришлось раскинуть множество нитей по всему телу спящего, но существо ловко обрывало их, убегая дальше. Реакция Талвина не успевала за этим мелким, юрким созданием. Так длилось секунд пятнадцать, после чего Талвин вспомнил, как в другом пространстве играл в игру, где нужно было предугадывать ходы противника. Он стал намеренно увеличивать скорость мышления, чтобы лучше рассчитать траекторию движения существа. И постепенно, как будто сам по себе, его скорость реакции начала увеличиваться. Он всё ещё ловил только тень, но теперь она казалась ему всё более уязвимой.

Ещё через пятнадцать секунд их скорости сравнялись. И тогда тот маленький, юркий алкаш перешёл в наступление. Он перескочил на тело Талвина, и в тот же миг был схвачен. Талвин, предугадав его манёвр, заранее расставил множество ловушек на себе — тончайшую сеть из энергий кристалла.

«Отпусти меня, глупый, у…» — пытался он дальше выпалить ругательства, но не мог. Слова застревали в горле, словно было табу на плохие слова. — «Дурачок», — вырвалось у него, и он стал со всей силы биться, пытаясь выбраться из энергетических пут. Но не сумел.

«Кто ты и что тут делаешь?» — задал вопрос Талвин, чувствуя, как существо бьётся в его руках.

Я — наказание, которое ему дали за его поступок, — прошипел алкаш, его голос звучал угрожающе. — Наказание, которое в сто раз сильнее, чем при жизни. Ему уже не выбраться… вернее, если бы ты мне не мешал.

— Ты можешь уйти от него? — спросил Талвин, не отпуская свою добычу.

С чего мне это делать? Не ты меня сюда посадил, не тебе и убирать», — фыркнул алкаш. — «А впрочем, если хочешь, можно будет сделать… только ты возьмёшь на себя его груз.

В этот момент белая слизь, словно живая, выпрыгнула из руки Талвина, и, не оставляя следа, поглотила чертика.

— Зачем? «Ведь я собирался его отпустить», —сказал Талвин, недоумевая.

«Он тебя хотел обмануть и потом поселиться на тебе», — ответила телепатически слизь. — «И потом было бы трудно справиться. А потом…» — Она будто прислушалась к себе. — «…меня зови Эона. Так теперь меня называй. Я немного подросла после того, как подкрепилась, и теперь мы можем лучше понимать друг друга. До чего же он невкусный был».

На теле мужчины, которого они спасли, постепенно стали пропадать чёрные червяки. Он стал дышать глубже, его лицо постепенно приобрело нормальный вид. Спустя пять минут он смог сесть, что удивило ухаживающих за ним санитаров.

— Как тебе это удалось? — спросили они, изумлённо глядя на него.

— На всех сидят чёрные черви, которые забирают силы, — пояснил Талвин. — А командуют ими маленькие чертики.

Как только Талвин рассказал про червей и алкашей, тела больных резко дёрнулись, а потом снова застыли — что сильно испугало остальных. Это они сейчас это сделали.

— Их поместили на больных, потому что они сами это разрешили, — пояснила Эона. — Сами захотели ещё больше мучений ради минутной радости. Мне удалось убрать одного такого управленца, но думаю, сил не хватит, чтобы убрать остальных. Да и неправильно будет это делать. Вы обязаны им помочь.

— Раз это в твоих силах — обязательно помоги, — стали возмущаться санитары. — Ты же видишь, как они мучаются. А вы возьмёте их груз ответственности на себя спросил Талвин? Часть их ошибок повесят на вас в этом случае. «Готовы на это?» —спросил он, обращаясь к ним.

В этот момент все санитары замолчали.

— Ещё не известно, что со мной теперь будет после этого. Меня кстати зовут Рон. Теперь тебя главарь их будет мучать, наверное, если найдёт. Эти алкашики его называют Загуб, а между собой — Барон Последнего Глотка. Это я узнала из воспоминаний, кого съела, — сказала Эона.

Рон благодарил за спасение.

— Я больше не буду так делать, — говорил он, и в его голосе звучала искренность. — Это я от того, что привык. Вот и не удержался, а ещё все ринулись, и я с ними, как захваченный общей идеей.

Говорил он это, будто ещё не совсем отошёл от болезни.

— Нужно скорее уходить с этого места, — прошептал Талвин.

— А может, ещё одного съедим или двух, — предложила Эона. — Думаю, от этого ничего нам не будет я уже восстановилась. Вернее, хуже уже не будет. Один или три — разницы нет, а мне приятно. И я стану сильнее после этого; а то ты мне подарок подарил, а он рассыпался камушка больше нет. Нет времени сказал Талвин. Чувствую нужно уходить. Другие маленькие алкашики хитро смотрели на них в предвкушении. Словно ждали кого-то.

Он помог Рону встать, подставил плечо, и они на максимальной скорости пошли прочь от госпиталя. Пройдя метров двести, Рону стало лучше, и он сам смог идти. Обернувшись, Талвин увидел, как что-то огромное приближается к госпиталю. Оно шло прямо через дома, словно было нематериальным, не причиняя разрушений.

Это был десятиметровый гигант с четырьмя руками. Всё тело — опухшее, багровое, как у пьяницы, что пил до смерти; кожа покрыта липкой вонью самогонного духа. Глаза — мутные, желтые, рот с зубами-осколками, увешан цепями из пробок. Тень — чернильная полоса, тянущая пустоту за собой. Свет рядом с ним угасал, как и все, кто был в госпитале.

«Кто там?» — вскрикнул Ролад, и по его расширенным зрачкам Талвин понял, что тот не видит всего этого кошмара, лишь чувствует ледяное дыхание смерти.

— Не выйдешь — тогда заберу всех, кто уже мой! — взревел Загуб, и его голос сотряс стены госпиталя.

Он протянул свою огромную, багровую руку и схватил с ближайшей койки одного из больных. Несчастный даже не успел вскрикнуть — в хватке гиганта его тело вспыхнуло серым пламенем и рассыпалось пеплом.

— Всех отправлю в колыбель смерти! — бесновался гигант, и его голос, подобный раскатам грома, сотрясал стены госпиталя. — Будете вечно захлёбываться в своей жажде!

Взмахом руки Загуб материализовал из воздуха гигантское ведро — доверху наполненное жидкой, багровой жидкостью. От неё исходил резкий, удушливый запах перебродившего горя, от которого даже воздух словно сгущался, становясь ядовитым.

Не мешкая, он начал выливать содержимое ведра сверху — прямо на ряды коек, где лежали больные. Те, кто ухаживал за ними, в ужасе выбегали из здания. Они не понимали причины внезапного хаоса, но инстинктивно чувствовали: что-то не так. Воздух становился всё тяжелее, пропитанный зловонием и угрозой.

— Вот вам, мои ненаглядные, подарочки от меня! — хохотал Барон Последнего Глотка, его смех эхом разносился по коридорам, превращая ужас в зловещую симфонию.

Вскоре ему это надоело. В здании больше не осталось тех, кто мог бы сопротивляться — все либо бежали, либо лежали, отравленные испарениями. Тело Загуба начало раздуваться, увеличиваясь в размерах, словно наполнялось невидимой силой.

«Я иду искать…» — эта мысль ударила Талвину прямо в виски, будто молот.

Гигант снова наполнил ведро и с размаху выплеснул его содержимое на землю — прямо навстречу им.

— Бежим! — закричал Талвин, хватая Рона за плечо.

Они рванули прочь, но за ними уже стремительно разливалась невидимая для обычных глаз жидкость. Она ползла по земле, словно живое существо, жаждущее поглотить всё на своём пути.

Те, кто не был причастен к порокам госпиталя, оставались невредимыми — они просто отбегали в сторону, морщась от неприятного запаха, не понимая, какая участь едва не настигла их.

Талвин сунул руку в карман, где пульсировал кристалл. Он сосредоточился, направляя энергию Мерзовара на ноги Рона. Тот ускорился, почти отрываясь от земли, но багровая жидкость настигала их, извиваясь, как змея.

В последний момент Талвин снова воззвал к силе камня. Земля под их ногами вздыбилась, образовав крутой холмик, который изменил направление потока яда. Это дало им драгоценные секунды, чтобы заскочить на высокое крыльцо одного из каменных домов.

Они забились в самый угол и присели, стараясь не дышать. Воздух вокруг них дрожал от напряжения, а сердце билось так громко, что, казалось, могло выдать их местоположение.

В ту же секунду на дорогу перед домом упала огромная тень. Появился Загуб.

— Выходите! Я всё равно вас найду! — рычал он, наклоняясь к самым окнам, принюхиваясь к каждому шву в кладке. Его дыхание, горячее и зловонное, проникало сквозь щели, заставляя Талвина и Рона сжиматься ещё сильнее.

Его огромная, опухшая голова медленно склонилась к крыльцу. Талвин и Рон замерли — благодаря кристаллу вокруг них колыхалась иллюзия, сливавшая их с серыми тенями угла. Загуб оскалился в жуткой улыбке, чувствуя, что добыча где-то совсем рядом. Его ноздри раздувались, втягивая воздух, пытаясь уловить малейший след.

Когда его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от них, белая слизь — Эона — внезапно выпрыгнула с руки Талвина и со всей яростью вцепилась в нос гиганта.

— Бежим! — скомандовал Талвин.

Используя энергию кристалла, он буквально подхватил Рона в воздух, и они полетели между домами, лавируя в узких переулках. Ветер свистел в ушах, а дома мелькали перед глазами, словно декорации в безумном театре.

Мысли Талвина метались: «Куда спрятаться? В замок — нельзя, в город — опасно».

И тут его осенило: «К Маргарет! В поле!»

Там, где она работала, было море цветов и растений — их густой, пряный аромат мог сбить со следа это чудовище.

Половину пути Талвин буквально тащил Рона на своей энергии. Он чувствовал, как силы постепенно иссякают — кристалл пульсировал всё слабее, а в груди нарастала тяжесть. Последние метры они бежали, задыхаясь, едва переставляя ноги. Всё это время Талвин поддерживал вокруг них кокон иллюзии — он мерцал, как тонкая пелена, скрывая их от глаз преследователя.

Прохожие души либо не видели их вовсе, либо провожали равнодушными взглядами, привыкшие к чужому безумию. Для них это было ещё одним эпизодом в бесконечной череде странных событий Хроносферы.

Добежав до поля, Талвин, едва дыша, обратился к Маргарет:

— Помоги! За нами охотятся!

Она даже не обернулась — лишь спокойным, почти будничным жестом указала на грядки:

— Быстро убирайте сорняки. Садитесь рядом.

Они принялись лихорадочно вырывать сухую траву. И странно — как только пальцы Талвина коснулись земли, гнетущее чувство преследования начало отступать. Тяжесть, давившая на сердце после спасения Рона, стала уходить в почву. Но его терзала тревога за Эону — что с ней? И стоило ли так рисковать? «Я хотел помочь Рону, но из-за этого госпиталь превратился в руины», — горько думал он.

Тень накрыла поле. Сначала пришла вонь, а за ней — Загуб. Но теперь он выглядел иначе. Талвин украдкой взглянул на него и ужаснулся. Гигант потерял одну руку, на голове остался лишь один обломанный рог. Всё его багровое тело было покрыто рваными дырами, из которых сочилась мутная влага — Эона явно оставила на нём глубокие отметины.

Несмотря на раны, Загуб был вне себя от ярости. Он бил ногой по земле, сотрясая грядки, и постоянно себя теребил оставшимися руками, будто пытаясь кого-то поймать. Его лицо мелко дрожало, а зубы скрежетали так, что распадались еще больше и осыпались на землю.

— Где вы?! — он захлебнулся в беззвучном крике. — Гады, выходите! Вы хоть понимаете, что будет, если я вас не найду? Мне достанется от Старших, а потом они займутся вами! Лучше пусть найдусь я, чем они!

Он почти рыдал от бессилия и страха перед кем-то еще более могущественным.

Маргарет встала и стала ругаться на Загуба.

Уходи тебе тут не место. А иначе я пожалуюсь и тебе хорошенько достанется. Тот злобно посмотрел на неё и ничего не сказав исчез.

С большим облегчением выдохнул Талвин, и Рон они были спасены.

Маргарет насторожилась и показала пальцем на кусты, которые шевелились. Из них выскочила Эона радостно крича что она молодец.

На следующее утро, землетрясение снова произошло, на этот раз сильнее прежнего. Где-то вдалеке, на горизонте, рухнуло одно из зданий, подняв облако пыли. Кристалл в руке Талвина вспыхнул ярче, и сквозь его сознание пронёсся голос Вардоса:

«Нам нужно всем встретиться через час на оговоренном месте. У нас нет времени — нужно действовать по договорённости. Час настал».

Свет кристалла померк, вернувшись к прежнему состоянию.

— Значит, нужно ждать их там, — решил Талвин. До встречи было еще много времени. А пока потренируюсь, — подумал он, и незаметно, поднял себя над землёй на несколько сантиметров, стараясь сохранить равновесие.

— Ты думаешь помочь им выбраться? — раздался в его голове голос Эоны, прозвучавший более уверенно, чем раньше.

— Я постараюсь поговорить с лордом и решить вопрос мирно, — ответил Талвин, не зная, насколько это реально.

Спустя ровно час на поле стали собираться остальные. Вардос был зол невероятно. Его лицо исказила гримаса ярости, которую он едва сдерживал.

— Вчера кто-то устроил беспорядки в госпитале, — рычал он, обращаясь к собравшимся, — и из-за этого всех нас решили наказать. Кристаллы скоро начнут слабеть, если так продолжится. Нам нужно действовать прямо сейчас, пока у нас ещё полная сила.

Вардос скомандовал, чтобы все объединили силы. От их совместного, мощного удара массивная стена вокруг замка, не выдержала и разлетелась в крошку. Дальше виднелся огромный замок, перед которым возвышались стальные ворота, казавшиеся несокрушимыми. Стукнув, по силе таким же мощным ударом — стены лишь треснули, и эти трещины тут же затянулись, словно замок был живым.

Тогда один из пятёрки предложил пробивать саму стену замка, подальше от ворот. Последовал ещё один сильнейший удар, и стена разлетелась. От совместной атаки образовалась гигантская пробоина, стена была пробита наполовину.

— Давайте постараемся — осталось совсем немного! — подбадривал Вардос, его глаза горели предвкушением.

Со второго удара стена окончательно рухнула, и они попали внутрь.

Пройдя по тёмным, пыльным коридорам, они вышли в главный зал. В центре, на древнем троне, восседал человек — на голове его красовалась корона, а лицо скрывала маска из непроницаемого чёрного металла. Она растворялась в тени глубокого капюшона, не позволяя разглядеть ни единой эмоции.

Талвин ощутил едва заметный холодок, пробежавший по коже. Несмотря на предостережения Эоны, в нём ещё теплилась надежда на мирный исход. Он уже открыл рот, собираясь сказать, что они пришли с миром, что хотят договориться… Но не успел.

Лорд резко вскочил — преодолев расстояние с невероятной скоростью, он оказался в паре десятков шагов от них, отбрасывая длинную, искривлённую тень. В то же мгновение маска лопнула и осыпалась мелкими осколками, а за ней не осталось человеческого лица.

Существо начало трансформироваться: кожа рвалась, мышцы вздымались под одеждой, из спины с влажным хрустом пробивались костяные наросты, здесь же распускались кожистые, шестикрылые придатки.

Его лицо исказила не просто гримаса — отвратительная, жуткая, безумная улыбка растянулась от уха до уха, обнажив острые, хищные зубы, блестящих в полумраке. Вся эта чудовищная метаморфоза произошла ошеломляюще быстро.

Существо взмахнуло кожистыми крыльями — и на них обрушился сильнейший, ураганный поток ветра. Он нёс мелкую каменную крошку и едкую пыль, завывая так, что, казалось, сам замок вот-вот рухнет.

Пришлось в панике активировать кристаллы. Их свет пронзил сумрак, создавая вокруг мерцающий, дрожащий защитный барьер.

— Мы так не договаривались! — в отчаянии кричал ящеролюд; его голос едва пробивался сквозь рёв ветра. — Он слишком силён для нас, чтобы мы могли с ним справиться!

Следом за ветром, пронизывающим до костей, раздался пронзительный, обжигающий крик. Это была не просто звуковая волна — а поток чистого, всепоглощающего ужаса, ударивший прямо в сознание, пронзив мозг до самой глубины. От этого не спасал даже вибрирующий барьер.

Один из спутников, не выдержав ментальной пытки, решил бежать. В слепой панике он вырвался за пределы барьера — и из его ушей хлынула кровь. Далеко уйти ему не удалось: ноги подкосились, и он рухнул возле древней колонны. Тело безжизненно обмякло.

Талвин, охваченный холодным, нарастающим гневом, понял: ждать больше нельзя. Дипломатия провалилась.

Сосредоточив всю волю, он материализовал из пустоты множество чёрных, плотных, угловатых блоков. С оглушительным грохотом и треском они обрушились на Лорда, буквально вминая его в пол и погружая в удушливое облако каменной пыли.

— Это наш шанс! — выкрикнул Вардос.

Они объединили силы, направляя энергию кристаллов в единую точку. С гулом концентрированной мощи перед ними вырос пятнадцатиметровый Квадратный Рыцарь:

огромные квадратные крылья развернулись, задевая колонны;

тело излучало холодное, пугающее геометрическое совершенство;

в левой руке — щит, похожий на монолитный блок, переливающийся чёрно фиолетовыми отблесками, поглощающий свет;

в правой — огромное копьё: стержень из абсолютной тьмы.

Одним мощным движением Рыцарь метнул копьё в Лорда.

В последний момент тот, издав звериный, яростный рык, отбил снаряд резким взмахом кожистых крыльев. Копьё врезалось в пол, оставив глубокий кратер и подняв завесу едкой пыли.

Когда пыль на мгновение рассеялась, копьё в руках Рыцаря возникло вновь — словно сама тьма воссоздавала его по первому требованию.

Лорд ответил незамедлительно. В его когтях материализовался чёрный, искривлённый меч, окутанный трескучими фиолетовыми молниями. Он метнул его с огромной скоростью.

Щит Рыцаря принял на себя основную мощь, но меч, пробив монолитную преграду, глубоко вонзился в плечо геометрического исполина. Молнии яростно заплясали по щиту, выжигая в нём дыру. Затем меч резко взорвался с Вардос, став свидетелем потери, разозлился до предела — его тело налилось багровой энергией, он вырос почти вдвое, черты заострились, глаза пылали.

«Видимо, он полностью слился с кристаллом», — подумал Талвин, чувствуя, как его собственные силы тоже тают.

Рука у Рыцаря, к удивлению, стала быстро отрастать, но Талвин, чувствуя, как кристалл в его ладони раскаляется, почти вплавляясь в кожу от напряжения. Боль была острой, почти обжигающей, но она давала ему контроль над этой странной, геометрической плотью. Он кинул в сторону Лорда копьё. Теперь оно выглядело иначе: стало темнее, его грани казались живыми, пульсируя и поглощая энергию из самого пространства, словно голодный паразит. Лорд, рыкнув, встретил это копьё своим мечом, снова отбивая его в сторону с неимоверной мощью.

В это время замок вокруг них начал расти в размерах, словно живой, стонущий организм. Стены отдалялись друг от друга с оглушительным скрежетом, а колонны, казалось, сами раздувались, становясь шире и монументальнее. Воздух наполнился запахом древней, вековой пыли, оседающей на всем, что здесь находилось.

Вместо шестикрылого существа Лорд начал трансформироваться дальше. Его форма стала расплываться увеличиваясь, словно расплавленный воск, а затем сошлась в огромного, первобытного Волка с шестью крыльями. Его короткая, жёсткая шерсть стояла дыбом, а с каждым ударом его чудовищного сердца по телу проходили разряды чёрных молний. Талвин увидел, как к ним, присоединился тот, кто ранее хотел бежать. Его лицо было мертвенно-бледным. Казалось, их общая защита, созданная кристаллами, на мгновение стала сильнее.

Волк расправил крылья, и к ним, со свистом, полетели шары размером с человека, излучающие едкий чёрный свет. Талвин влил все свои силы в Рыцаря, его зубы скрипнули от напряжения, а зрение на мгновение исказилось, превращая мир в поток расходящихся линий. У Рыцаря выросла новая рука, а затем появились ещё две, придавая ему странный, многорукий, но пугающе функциональный облик. Он тоже расправил крылья, и два шара, столкнувшись с ними, прожгли их насквозь, уменьшаясь при этом, но не исчезая полностью. Остальные же врезались в руки Рыцаря, сжигая их дотла. Другие снаряды ударили в туловище, отчего тот с оглушительным треском разделился надвое.

— Нам не выстоять! — телепатически кричала Эона, её голос был полон неконтролируемого ужаса, и Талвин почувствовал, как её паника начинает обжигать его собственный разум.

Сферы ударили в общий щит с омерзительным шипением, словно разъедающая кислота, и тут же проделали в нём дыры, сквозь которые прорвалась обжигающая волна энергии, задев Вардоса и ещё одного спутника. Они вскрикнули от боли, их тела дёрнулись, а кожа в местах попадания обуглилась. Не успел Талвин осознать происходящее, как тут же последовал чудовищный удар по земле. Под ногами всё вздрогнуло, а затем почва вздыбилась, словно разъярённая морская волна, разбрасывая обломки камней и пыль. Всех раскидало в разные стороны, словно тряпичных кукол, швыряя в стены и колонны.

Талвин, оглушённый, видел, как Волк, словно чёрная молния, подбежал к одному из участников и, не давая ему опомниться, ударил лапой, швырнув тело далеко в угол, где оно безвольно обмякло. Затем зверь начал яростно махать крыльями, поднимая такой вихрь, что стало не просто трудно стоять на месте, а невозможно дышать, словно воздух превратился в ядовитый.

Рыцарь в это время, словно извиваясь в агонии, трансформировался дальше: его угловатые конечности вытягивались и множились, он походил на гигантского, чудовищного паука с шестью ногами и четырьмя руками, каждый сустав которого скрипел и щёлкал. В этот момент на лапы Волка налипло огромное количество чёрных квадратов. Это дало возможность Пауку напасть. Он запрыгнул на Волка, его движения были резкими и механическими, и пытался задушить зверя, обхватив горло и лапы, словно крепкими, железными сетями.

Талвин, чувствуя, как его собственные вены горят, вложил ещё больше сил в рыцаря, толкая себя за грань. Перед глазами плыли красные круги, но он продолжал давить. Паук тут же стал похож на гигантскую, колючую сеть из чёрных шипов, которая продолжала сжиматься, медленно душа волка. Разряды молний по телу зверя били по этой сети, но она держалась, поглощая часть энергии, пока в один момент всех не ослепила чудовищная, абсолютная чёрная вспышка. Она была не просто темнотой, а полным отсутствием всего, настолько глубоким, что Талвину казалось, будто он сам перестал существовать, растворился в небытии.

Он решил, что будет безопаснее наверху, и, ощущая невесомость, взлетел сквозь эту непроглядную пустоту. Когда Талвин открыл глаза, сознание возвращалось медленно, сквозь пелену боли и темноты. Он обнаружил себя парящим под потолком замка, который теперь казался бесконечным, уходящим в непроглядную высь сводом. Рядом с ним, тяжело дыша и прижимая руку к обожжённому боку, парил Вардос, его лицо было искажено не только болью, но и яростью, граничащей с безумием. Воздух вокруг него вибрировал от мощи. Безвольно, словно сломанная кукла, рядом висел ещё один участник схватки, находящийся без сознания, из разбитой головы которого тонкой струйкой сочилась кровь. Его кристалл мерцал очень тускло.

«Удивительно, что ты ещё жив», — прохрипел Вардос, его голос был глухим почти нескрываемой горечи. — «Не думал, что у того, у кого окажется самый слабый кристалл, станет одним из самых сильных». В его взгляде промелькнула мимолётная, пугающая зависть.

Не обращая внимания на бездыханное тело, Вардос резко, почти жестоко, схватил тускнеющий кристалл из ладони спящего спутника. Тот болезненно вспыхнул в его руке, будто пытаясь сопротивляться, и тут же потух, отдавая свою последнюю энергию.

— Так он убьёт союзника? — кричала телепатически Эона. — Он что, совсем сдурел?

С ужасающим треском и пульсацией Вардос начал формировать из этой украденной силы огромное, мерцающее чёрным светом копьё. На его конце, словно живое, вырастала уродливая, пульсирующая голова, покрытая множеством острых, неровных зубов, которая скрежетала в воздухе, словно хищник, предвкушающий добычу. У неё не было глаз – лишь зияющая, бездонная пасть, обещающая поглотить всё на своём пути, воплощение голода и мерзости. Это было не просто оружие, а нечто живое, темное, искаженное, созданное из чужой жизни и чужой боли.

А потом оно полетело в волка. Когда копьё вонзилось в связанного волка, замок, казалось, взорвался. На миг Талвин увидел, как во дворце образовалась огромная воронка, а стены выбило ударной волной. На мгновение замок опустился на несколько метров, а потом вернулся обратно. Всё вернулось к первоначальному виду, кроме крыши: кровля замка от волны крика рассыпалась и обрушилась. Талвина и Вардоса накрыла волна чёрной, живой злобы; она старалась съесть их всех, но не могла пробиться через щит кристалла.

— Держи его, — скомандовал Вардос. — Нужно прикончить эту тварь. Других больше нет, и нам нужно победить её.

Вардос достал из кармана ещё один кристалл. Послышался стон — это был один из их соратников. Талвин снова опутал сетями лорда. Тот уже был во второй своей форме. У него не было крыла, с одной стороны, и было видно, что он сильно пострадал: часть бока была усеяна множеством мелких ран.

Вардос снова стал формировать копьё ещё большего размера.

— Держи это существо крепче. После этого лорд не выживет, — скомандовал он.

Копьё всё росло и росло, покрываясь россыпью кристаллов. Оно было длиннее прежнего. Вокруг него клубилась тьма, закрывая половину Вардоса. Талвин чувствовал, как у него вытягивают силы.

— Ах, он гад! — стала кричать Эона.

Копьё выросло и стало извиваться, как живое существо. В последний момент оно хотело укусить Вардоса, но ему не дали сделать этого. «Следующим буду я — подумал Талвин. Он собрал всю волю в кулак и вместо паука стал выстраивать длинный конус навстречу копью. Постепенно он светлел, и на его конце образовался белый наконечник.

Ах ты, урод! — закричал Вардос и со всех сил ударил Талвина плетью. От удара Талвин потерял сознание и полетел в сторону площади. Пока Талвин летел, Эона в панике старалась остановить падение и увидела, как стены замка распадаются. Осколки ударяли в них, ускоряя их полёт. У неё осталось мало сил, и она потратила их на защиту от осколков. Что же делать? — в спешке думала она. Земля быстро приближалась, и она решила выпустить из своего тела щупальца, которые смягчили падение. Был сильный удар о стену дома, и благодаря Эоне тело Талвина отпружинило, ударилось о балкон и рухнуло вниз.

Эона переместилась к кристаллу и стала черпать силы из него. Её удивило, что он стал практически белым. Нужно было как можно скорее залечить раны Талвина. Несмотря на удалённость от замка, обжигающая тьма и осколки оставили несколько ран в груди. Удар Вардоса сломал рёбра и оставил рваную рану на животе. В спешке ей удалось залечить раны, но Талвин не просыпался. Будь это обычный мир, от такого удара почти никто бы не выжил.

К ним подошёл человек с крыльями. Он наблюдал за ними с интересом и казалось, хотел помочь. Ничего не сказав и ничего не сделав, он исчез за углом дома. Кажется, это был человек, который приобрёл крылья, вспомнила Эона. И что же ей делать? — переживала она. Она чувствовала, что Вардос не умер после сильного взрыва. Она отправила свои жгутики по телу Талвина и стала управлять им. Нужно бежать, но куда? Наверное, на площадь, где много людей, которые могут помочь. А ещё лучше к Марте, но она далеко.

В спешке она управляла телом Талвина, и они добежали до площади. Замок горел черным огнём, и было видно, как по ступеням спускается Вардос. — Это всё из-за тебя! — кричал он. — Во всём виноват ты! Я убью тебя! Кричал он. Эона стала сильнее черпать силы из кристалла, готовясь к схватке. Но что она могла сделать, не имея полного контроля? Вардос казался горящим пламенем. Он был тяжело ранен, хромал на одну ногу. У него не было ступни — вместо неё был квадратный ботинок, созданный силой кристалла. Рост его немного уменьшился, но всё же он был крупнее человека. Он метнул черный топор в Талвина, и Эоне с трудом удалось увернуться. Прозвучала приятная музыка, и все стали собираться на площади. Вардос подходил всё ближе, а всё это время Эона впитывала энергию кристалла.

Он посмотрел на центр площади, где была установлена каменная стела. Она стала гореть черным огнём, а потом наполнилась чернотой. Вардос поднял её над землёй. — Я так устал от этих глупых правил, пусть они тебя раздавят, — смеялся он. Каменная Стелла полетела прямо на Талвина и Эону. Высвободив всю накопленную энергию, она стала разбирать её на части, и в последний момент сделала дыру в середине. Отклонилась чуть в бок — и плита с огромной силой рухнула вниз. Плита раскололась, поднялась небольшая пыль. Пальцы ног оторвались; плита повредила коленку. Эона смогла сохранить Талвина. От сильного шока тот проснулся, не понимая, что творится. «Как хорошо, что ты в сознании», — сказала Эона. «На нас напал Вардос и хочет убить. Нужно скорее выбраться подальше от плиты, пока она снова не восстановилась.» Эона стала черпать силы с кристалла и залечивать раны. А Талвин выбрался подальше от плиты. Часть плиты, что была рядом, опрокинулась на него снова, и в последний момент он отшвырнул её в бок. «Отдай мне белый кристалл, и я не трону тебя!» — стал кричать Вардос. Но Талвин ничего не ответил. «Откуда он у тебя? Видимо ты живой и украл у прежнего владельца Хроносферу. А потом попал в неё, не понимая, как выбраться. Я прав?» Он понимал, что не одолеет его в одиночку. Слишком велика была сила белого кристалла. Как только он освоится я проиграю.

Вардос стал говорить, и его голос усиленно звучал, чтобы все могли слышать. У этого человека сейчас в руках ядро пространства, и если его забрать, то мы сможем выбраться отсюда или управлять этим пространством. Нужно поймать его и забрать ядро! Со всех сторон к Вардосу начали бежать души с озлобленными лицами и надеждой на спасение. Талвин хотел взлететь, но сверху обрушился черный столб темноты. Он не давал взлететь и делал его медлительным. Талвин представлял, как от него отходят каменные прутья, врезаются в землю и толкают его. Частички, повинуясь его воле, начинали двигаться с большой скоростью — и это помогло. Столб темноты преследовал его повсюду, показывая, где он находится. Бесконечная, бесформенная масса человеческих тел, одержимая единым неистовым порывом, устремилась со всех сторон, и Талвину потребовалось напряжение всех сил, чтобы не стать поглощённым ревущим потоком, перепрыгивая через них с помощью прутьев. Он бросился в узкий, тёмный проулок, но за ним, словно неумолимая стихия, хлынули остальные, и, казалось, этому потоку не будет конца. И навстречу ему, со страшной безудержной силой, двигалась другая волна. Он, с невероятной ловкостью, оттолкнулся от шершавой, испещрённой трещинами стены, опираясь на прутья. Приземлившись, сделал дыру в доме и оказался среди пыльных картин и хрупких статуй, которые хранили отблески былой красоты. Но толпа, словно обезумевшее стадо, двинулась за ним, руша на своём пути всё.

Он устремился на второй этаж, выскочил на небольшой полуразрушенный балкон и, оттолкнувшись, сделал длинный шест перелетая к окну соседнего дома, и пробив хрупкое стекло. Многие, ослеплённые своей жадностью и подражанием, решили повторить этот опасный трюк, бросившись следом, словно лишённые рассудка. Но лишь те, у кого ещё оставались остатки сил и чуточка удачи, пролетели сквозь разбитое окно; остальные же, с криками, полными ужаса и отчаяния, падали вниз.

Но удивительно было видеть, что в этом безудержном стремлении им не было жалко ни себя, ни своих сорвавшихся товарищей. Ибо главное было — захватить, присвоить, сделать своим, не разбирая ни средств, ни путей. И это было, глубоко укоренившееся в их природе стремление, когда, не жалея ни себя, ни других, идут по головам, толкая и опрокидывая ближнего, лишь бы достигнуть своей цели. Они напоминали всколыхнувшийся обезумевший муравейник каких-то отвратительных, лишённых рассудка существ. Они старались карабкаться по стенам, крушили остатки зданий, ломали всё на своём пути, лишь бы дотянуться до своей мечты. Чтоб снова вредить другим и быть счастливым при этом. Ибо это была их истинная, глубоко закостенелая сущность, пропитавшая каждую клеточку их разума и души — ненасытное желание обмануть себя и, что ещё страшнее, других, ради миража превосходства.

Талвина схватили за ногу, и прутья врезались в поймавшего, откинув его. И тут же другие руки уже тянулись к нему. Он побежал на третий этаж, сделал дыру, ведущую на чердак, а потом и на крышу. Забрался на неё. Что же делать — мелькали его мысли. И тут, среди этой суматохи, что кипела внизу, он увидел нечто, что превзошло все его тревожные опасения. Неподалёку, словно движущаяся по воздуху гора, с невероятной, пугающей скоростью приближалось огромное существо размером с десятиэтажное здание. В нём было нечто от Загуба, того древнего и могучего, что он встречал прежде, но это создание, несомненно, превосходило его во всём — в размерах, в силе, в той первобытной, устрашающей мощи, что заставляла его сердце сжиматься от предчувствия неизбежного.

И вот, приблизившись с чудовищным, сотрясающим воздух напором, оно замахнулось — и нанесло сильнейший удар разбитым осколком исполинской бутылки, блестящим в свете, словно кусок льда. Но Талвин, с мгновенной реакцией, создал вокруг себя белый, сияющий барьер, который не только поглотил этот сокрушительный удар, но и отбросил его; отчего великан, поражённый, отшатнулся назад.

— Простите, о, простите! Не признал, не узнал вас в этой суматохе! — раздался внезапно его голос, низкий и раскатистый, и в нём было нечто, что заставляло поверить в искренность прощения. — Сейчас, сейчас я помогу!

И он, не теряя ни секунды, ударил огромной ладонью по столбу этой темной, гнетущей энергии, что связывала Талвина, и тотчас же удар ослабил этот столб тьмы. — Вам надлежит немедленно лететь наверх, ибо там, в вышине, есть спасение. Я же, по милости своей, помогу вам.

Великан, подставил ему огромную, как утёс, ладонь. Становитесь, я помогу взлететь выше, — произнёс великан.

— Я ему верю, — послышался в его сознании голос Эоны. — Чувствую, что ему можно доверять.

Талвин ступил на гигантскую ладонь, и тот, словно катапульта, с неимоверной, головокружительной скоростью отправил его вверх. Он преодолел густые облака и увидел вдали парящий остров, словно волшебный. Состоящий из облаков. И устремился к нему. Едва ступил на почву, как столб темной энергии, что ещё мешала ему, иссяк.

Он прошёл едва десять шагов по густым облакам, как увидел Вардоса летящего к нему. Он был в ярости и отчаянье, а вокруг него клубились остатки тьмы. Талвин сотворил из облаков — исполинский белоснежный куб, гигантский как дом.

Тьма, окружавшая Вардоса, и куб Талвина столкнулись. Вардос, внезапно лишившись той силы, что давал кристалл, стал падать вниз, словно птица, не в силах продолжать полёт. Вардос рухнул на крышу дома. Куб, смягчив падение, покатился по крышам и, достигнув площади, остановился. А после растворился.

Вардос, едва пришел в себя после неожиданного падения, сделал пару шагов по земле, и из его тела полилась черная, вязкая субстанция — разливаясь по земле озером.

Он застыл посреди этой черной глади, не в силах пошевелиться, ибо это была не только физическая, но и духовная немощь. И в этот миг, кристалл на его лбу, источник его силы дрогнул, рассыпался в мелкую, безжизненную пыль, которую подхватил легкий ветерок, рассеивая ее в небытие. Он стал кричать, но слова, эти слова власти и приказа, что прежде сотрясали мир, теперь не вырывались из его горла, застревая где-то глубоко, словно ком горечи. Его властный голос, что так долго был законом для многих, теперь никто не сможет услышать.

И тогда, медленно, капля за каплей, словно яд, проникающий в каждую клеточку его существа, он стал ощущать страдания людей.

Голова, что всегда была высоко поднята, склонилась — он быстро иссох, походя на высушенный фрукт. Глаза, что некогда метали молнии приказов и презрения, теперь расширились от ужаса: в них отражалось бесчисленное множество чужих, искалеченных судеб.

Чёрная субстанция, что образовала лужу вокруг него, не просто касалась его ног — она, казалось, проникала в каждую пору, в каждую клеточку его тела, растворяя его собственную, когда‑то столь твёрдую и незыблемую сущность.

Это было не просто воспоминание; это было погружение, полное и безвозвратное. Он стал каждым из тех, кого когда‑либо обидел, угнетал, чьи судьбы безжалостно топтал ради своей призрачной власти. Он ощущал:

холод голода ребёнка, лишённого пищи по его приказу;

жгучую боль матери, потерявшей дитя в беспорядках, которые он допустил;

отчаяние старика, изгнанного из родного дома;

невыносимую тоску юноши, чьи мечты о свободе были разбиты его решениями.

Каждая несостоявшаяся возможность, каждый непроизнесённый смех, каждая слеза, которую он вызвал, теперь горела в его собственной душе, как тысячи раскалённых углей.

Его разум, привыкший к приказам, к холодному расчёту, к безраздельному контролю, теперь был сломлен. Он метался в этой тюрьме из чужих страданий, пытаясь найти выход, отмахнуться, отвергнуть это невыносимое бремя. Но сопротивление было бесполезно, ибо сама его воля, его эго, его гордыня были теперь частью этой чёрной, поглощающей субстанции. Не было спасения, не было забытья.

«Это ложь! Это неправда!» — кричал его внутренний голос, но этот крик был лишь слабым эхом в бескрайнем море чужих стонов. Он пытался вспомнить свою собственную гордость, свои триумфы, свои великие замыслы, но все они растворялись, меркли на фоне этой всепоглощающей боли, становились ничтожными, пустыми. Его бывшие победы теперь виделись не как свершения, а как груды обломков, воздвигнутые на чужих судьбах.

И с каждой каплей пролитой памяти, с каждым новым ощущением чужой боли он медленно, неумолимо терял себя. Его индивидуальность, его самоощущение, его «я» таяло, стиралось, замещалось совокупным страданием тех, кого он угнетал. Он переставал быть Вардосом, властелином, тираном. Он становился лишь зеркалом, отражающим бесконечную скорбь мира, который он сам же и искалечил. И в этой новой, чудовищной метаморфозе не было ни прощения, ни забвения. Только вечное, безмолвное осознание своей вины, проживаемое тысячекратно, бесконечно, до самого последнего издыхания его истерзанной души, если таковая ещё оставалась.

Его физическая оболочка, теперь окончательно увяла, истончилась, растворившись в чёрной, маслянистой глади, что поглотила его, не оставив и следа.

И вновь ему дали новое тело — астральное, сотканное из эфирных вибраций, и новое ментальное тело, облечённое и чистое. И они были не просто новыми, но несравненно более совершенными, нежели те, что были даны ему при рождении. На мгновение он ощутил невероятный спектр ощущений, каких ранее не испытывал. И это ощущение было в разы сильнее, нежели любое страдание, которое он мог бы вообразить в своей прежней, ограниченной оболочке.

Самое страшное было в том, что эта боль других повторялась бесконечно — цикличными волнами, что накатывали одна за другой, без перерыва, без малейшей передышки. Как только тонкие тела рвались, то сразу появлялись новые. И так повторялось всё время. Он был теперь не Вардосом, а живым воплощением всей той боли, что когда‑либо причинил, — навсегда заключённый в темницу бесконечного, многократно усиленного страдания. Ибо его новые, совершенные тела были созданы лишь для того, чтобы испытывать, без возможности отвернуться, без надежды, в вечном круговороте чужой боли.

Так он простоял более 100 лет, пока не просмотрел все свои жизни. А после его душа стала комком первичной материи, из которой создаются все души.

В этом комке не было никакой индивидуальности, ни малейшего отголоска того, что некогда называлось Вардосом. Его личность была стёрта безвозвратно — был просто чистый лист. Осталось лишь море информации, записанное на эфирные кристаллы, которые всегда были рядом. В них хранился опыт — совокупность всего его пути со всеми его ошибками и с той глубиной осознания, которая пришла к нему через тысячелетия чужих страданий. Эти знания впоследствии будут изучены командой сущностей высшего порядка. Так навсегда закончился его путь.

Пока Вардос падал вниз Талвин внутренне ощутил, что тот уже не вернётся. И пошел навстречу одиноко стоящему одноэтажному дому. Он осторожно постучал в дверь, и в ответ послышалось: «Входите». Отворив дверь, он увидел дом, приятно обставленный, где каждая вещь, была на своём месте. В нем не было ничего лишнего, лишь много растений, чьи корни, казалось, питались воздухом, росших без горшков, стул да стол, простые, но прочные, и мягкий диван. Хозяйкой была женщина, прекрасная на вид девушка лет двадцати трех, чьи глаза светились удивительным, внутренним светом.

— Привет, Талвин, — поздоровалась она, и голос ее был подобен журчанию ручья, чистый и спокойный. — Рада тебя видеть снова. Меня зовут Миралия.

— Я тебя совсем не знаю, — вымолвил Талвин, удивленный и настороженный. — Мы знакомы?

— Я духовное существо из четвертого поколения, — ответила Миралия. — Если проще, Неофим. Занимаюсь тут перевоспитанием душ и заодно провожу эксперименты. Вы меня еще лордом звали, — добавила она с легкой, почти детской улыбкой.

Талвин мгновенно напрягся, его тело инстинктивно приготовилось к защите, ибо память о битве была еще свежа, а предательство – слишком острой болью.

— Так мы с тобой дрались? — его голос звучал резко.

— Какой воинственный мальчик, — прозвучал ее ответ. — Не бойся, я тебе не враг. А всё, что было, для меня было как спектакль. Обожаю ваши мысли во время трудных моментов. В них проявляется истинная суть, без шелухи. Этот Вардос такой важный был, такой надменный. А что с ним теперь стало?

Талвин, немного смущенный ее проницательностью, и все еще настороженный, но уже менее воинственный, смотрел на нее, ожидая ответа.

— Он теперь долго будет учиться, — сказала Миралия— А потом его не станет. Дальше его нет смысла оставлять, слишком много сил уходит на то, чтобы его перевоспитать, когда душа отказывается понимать. Ты не подумай, мы не злодеи. Просто нет такого мира в котором они могут существовать. Так устроены законы этого мира. Или ты сам отворачиваешься от света и высыхаешь или становишься лучше. А помещать их сознание в обычное животное нет смысла. Ведь их создавали заумными с полным набором инструментов для развития. А они его просто потратили в пустую. Должна быть логика и соблюдение нравственных правил. Если душа не придерживается их, если она упорно сопротивляется свету, то она становится тёмным учителем для других, показывая, как не должно быть. Если другие хоть немного начнут себя любить, истинной, не эгоистичной любовью, то это хорошо. Главное правильно себя любить. Не лениться, говорить правду, радоваться и благодарить. В общем, учиться становиться светлее. Как цветочек тянуться к солнышку, раскрывая свои лепестки навстречу свету.

Тебе было больно, когда мы на тебя напали? Мне больно, когда души, которым помогаешь, не хотят понимать. Когда столько сил в них вкладываешь. Больно видеть их грязными и понимать, что они никогда не вернутся домой. Вот раньше у меня была другая работа. Я помогала одной душе и пыталась до неё достучаться, а она не слышит. Что только не делала, а результата почти нет.

Когда ты пришёл в это место, у тебя была искра ядра управления. Она автоматически выдается тому, кто возьмёт хроносферу. И питается поступками. Попадая сюда, она постепенно растёт. И если человек достоин, то вырастет светлая искра. Правда, ей помешал тёмный кристалл, который тебе дали. Потом помогла Эона трансформировать энергии. А когда ты меня спас, ядро пространства проснулось. Я наблюдала за тобой. До тебя другой не прошёл испытания, и ему было отказано. Но он пошёл на жертвы и смог завладеть управлением, постоянно подпитывая тёмные кристаллы. Не будем о грустном.

Познакомься — это мои друзья. Она показала в сторону, и в доме появились 12 душ. Одну из них ты знаешь. Это Марта, и она является Ангелом. Они помогают мне следить за этим местом, а также помогать другим. Я принимаю страшный вид, чтобы походить на них — чтобы они слушались и думали, что это один из них. Отвечая на твой вопрос, ты можешь не переживать — вы не могли причинить мне вред в этом месте. Это был эксперимент. Так же пришлось позволить им создать эти ужасные кристаллы. Они убили более 300 миллионов, чтобы их создать. Был другой путь, но там они убивали миллиард. Тут хозяйничал человек, у которого ты забрал хроносферу, и он черпал энергию с неё. Поставил своих наместников и раздал им темные кристаллы. Всё это ужасно, вот только мы не можем напрямую вмешиваться. У нас не так много времени сейчас, и потому тебе нужно идти. Мы сможем чуть позже поговорить. Когда захочешь поговорить или прийти — просто подумай об этом месте.

В это же время та душа, что получила крылья, сидела на ступеньках и напряжённо думала: правильно ли он сделал? Ведь его задачей было помочь в трудную минуту, а он не смог. Это было одно из условий, чтобы его немного простили. Не смог расстаться с крыльями и теми чувствами, что переполняли его. Не смог, потому что это было самое лучшее, что было в его жизни — бесконечная радость и столько возможностей, что он не захотел ни с кем этим делиться. Ведь это ему дали; он оправдывал свои поступки. Это было его — и никого другого. Он чувствовал, как постепенно крылья растворяются. Он стал плакать и жалеть себя. Пожалуйста, верните то время. Ведь я знаю, что вы можете отмотать время. Обещаю, что помогу, я изменюсь. Ну пожалуйста!

Когда крылья исчезли и прошла та эйфория, он встал и пошёл, еле волоча ноги прямиком к темному озеру. Спустя время он дошёл. Зашёл в середину, где стоял Вардос, но ничего не происходило. Он думал: пусть меня накажут — ведь они такие злые. Сначала дают, а потом забирают. Ничего не происходило; он решил выйти за пределы озера, но не смог. Потом появились крылья — и он обрадовался, но не смог их схватить. В голове у него возникли мысли: он может их получить, если заслужит их. Нужно только самому измениться, и тогда они станут его.

Прошли годы, и эта душа не могла уйти, находясь в пределах озера. Она долго думала, и были результаты. Главного не было. Он так и не понял, что не нужно привязываться. Прошло 1000 лет, и пришла Миралия. Она спросила одно: был ли он счастлив. Душа грустно смотрела — ничего не сказала, а потом она растворилась.

Талвин открыл глаза и увидел болото. Рука была наполовину черной, в которой он держал хроносферу. «Как я рад», — крикнул мысленно Зарк. «Мы думали, что ты помер вначале. Старались пробиться к тебе, но ничего не выходило. Скорей вставай, нужно уходить с этого места.» Он попытался подняться, но сил не было. «Что же делать? Нужно что-то сделать с хроносферой.» Он решил поместить её в пространственное кольцо, но ничего не вышло. «Чест, может поместим в куб?» — подумал он. «Не выйдет, и это будет опасно для ядра планеты.» Нож на правой руке оживился, переехал на плечо, потому что ниже всё было чёрным. Он завис рядом и не уходил. Он хочет, чтобы ты поместил хроносферу в руку. Не думая, Талвин попробовал — и всё получилось. Всюду болото и негде спрятаться. Талвин чувствовал, как тот, кто гнался, скоро окажется здесь. Он дополз до болота.

«Чест, скорее доставай куб!» Как только куб появился из кольца, Талвин схватил его и поместил в ил. Сразу же переместился в лабораторию и стал ждать. Датчики куба могли отслеживать всё, что происходило снаружи, за счёт мельчайших роботов. Он увидел перед собой экран, на котором был изображён их преследователь. Он был ещё больше изранен и казалось, что может упасть. Талвин стал изучать местность и, кажется, заметил следы того, как Талвин полз. Подлетел ближе и вглядывался в направление, где буквально только что был Талвин. Потом резко обернулся и исчез. Через три секунды на экране появился демон, который гнался за генералом. Кажется, нам повезло — он улетел.

«Как ты себя чувствуешь, Эона?» — спросил Талвин. «Мне нужно время, чтобы восстановиться. Потребуется трансформировать эту черноту в свою.» Эона была наполовину в черных прожилках и едва держалась. Она легла рядом и, кажется, заснула. Камеры зафиксировали, как куб кто-то взял в руки и с большой скоростью несёт. Неимоверная усталость нахлынула на Талвина, и он не заметил, как заснул.

До военных событий

Верховный советник Рахту сидел на своём троне, в сотый раз прокручивая в голове детали предстоящего боя. Массивное сиденье из чёрного переливающегося камня казалось ему холодным, как могильная плита. Ему было сто шестьдесят — половина жизненного пути уже пройдена, но Рахту чувствовал себя так, будто прожил тысячелетие.

За его спиной незримыми тенями стояли четыре поколения предков. Отец и деды, чьи портреты взирали со стен Великого зала, неустанно твердили ему одно и то же: «Ты должен победить. Ты обязан стереть демонов с лица планеты». Они готовились к этому веками, копили силы, выжимали из мира последние соки, принося неисчислимые жертвы ради одной единственной цели.

Рахту закрыл глаза, пытаясь унять пульсирующую боль в висках. Он хотел остановиться. Десятки раз он был готов бросить корону.

— Хватит ли у меня смелости признать, что мы идём не туда? — прошептал он в пустоту зала.

Но голос покойного отца, запечатлённый в памяти, тут же отозвался суровым эхом: «Ты обещал, Рахту. Твоя кровь принадлежит империи. Твоё слово — залог нашего выживания».

Он устал от этой ноши и хотел остановиться много раз, но слова отца держали его в плену: обещание не позволяло взглянуть на всё иначе, увидеть другой путь.

Разведка докладывала: с демонами не нужно воевать. Их меньше, а их вера основывается на доброте к ближнему. И это не просто слова — они многократно доказывали это делом. Но история говорила иное: более тысячи лет назад эти существа развязали войну и почти выиграли.

«Стоит ли верить тем записям? — размышлял Рахту. — Может, дед и отец ошибались? А может, всё это — ложь?»

Но маховик войны уже был запущен. Слишком много крови было пролито, чтобы просто сказать «простите». Его отец принёс в жертву четыреста миллионов манторианцев, чтобы запустить военную машину. Сам Рахту — ещё шестьсот миллионов.

Половина планеты заселена манторинцами, места больше не осталось. Многие города превратились в пустыни из-за постоянной вырубки. Горы были взорваны военными испытаниями или добычей. Воды и пищи катастрофически не хватало. Нужно было расширять территорию — и всё равно столько ртов…

Как хочется исчезнуть прямо здесь и найти место, где будет спокойно и хорошо. Дурацкое обещание, которое не отпускает. Как пиявка, оно врезалось в его душу и не отпускало.

Всё это время думалось о детстве. Он родился слабым и тихим мальчиком. До семи лет он жил обычной жизнью, и мама хотела оставить память о добрых мгновениях детства, пусть и быстротечных. Он мечтал рисовать и играть с друзьями, но вместо этого учился сражаться.

Вместо кистей ему дали меч. Вместо красок — препараты, от которых мышцы горели огнём, а кости становились прочнее стали. Его тренировали до изнеможения, вбивая в голову тактику и ненависть. Чтобы он стал ещё сильнее, его кормили редкими фруктами, украденными у демонов. После пятого плода он почувствовал невероятную лёгкость и смог летать.

«Я думал, что эти крылья — мой пропуск на свободу, — размышлял верховный советник. — Оказалось, это просто ещё один способ быстрее долететь до поля боя».

Мать была одной из жён, но он не был старшим наследником. Его брату от другой матери все пророчили лидирующее место. Волею судьбы тот оказался неосторожен: решил, что сможет осилить силу тёмной сферы, но не выдержал и погиб.

Уже тогда у них была сфера, доставшаяся ценой огромных смертей. Управлять ей было трудно, но она могла посылать тёмную энергию. Демоны её боялись, и она делала их слабее. После этих событий он стал первым наследником, и никакие крылья не могли снять с него тяжёлый груз правления.

Рахту резко встал с трона. В зале повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь глухим биением его сердца. Он глубоко вдохнул, собрал всю волю в кулак и произнёс — его голос, усиленный магией, разнёсся по штабу, достигая каждого генерала, каждого офицера, каждого воина:

— Генералы, начинайте наступление.

Для атаки верховный советник Рахту подготовил гордость флота — гигантские летающие острова. Один из них он возглавил лично. Огромная каменная глыба, окованная сталью и усеянная орудиями, медленно плыла над облаками. Под ней, по выжженной земле, двигались пешие легионы — молчаливая, грозная масса, готовая поглотить всё на своём пути.

Внезапно поступил доклад от связиста:

— Верховный советник, диверсанты провалили задание! Приграничный город демонов цел, враг выстроил боевой порядок и ждёт нас.

Генерал, стоявший рядом с Рахту, даже не изменился в лице.

— Бесполезный мусор, — процедил он.

Не раздумывая, генерал отдал чудовищный приказ: атаковать собственные пешие войска, дабы подпитать тёмную сферу. И выстрелить в ответ на встречу белому облаку медленно летящему в их сторону. Когда все погибли, ему доложили, что впереди находятся те, кто должен был взорвать город.

— Уничтожить этих предателей! — рявкнул генерал.

В сторону бывших соратников полетел огромный горящий шар. Сразу за ним с летающего острова хлынула гигантская чёрная волна энергии.

Этот удар вскрыл засаду: из укрытий появились скрытые войска демонов.

Манторианцы перешли к десантированию. С острова с рёвом сорвались специальные катапульты, выбрасывая овальные капсулы. Приближаясь к земле, они замедлялись, а затем мягко останавливались. Капсулы раскрывались — и из каждой выходили по пятьдесят воинов. Всего было выпущено две тысячи таких капсул.

За городом левитировали военные машины размером с небольшой одноэтажный дом — молчаливые гиганты, готовые вступить в бой. Наступательный отряд Манторианцев выглядел пугающе: их доспехи светились сине черным светом, а на предплечьях крепились «Гравионы» — последние разработки имперских инженеров, способные при попадании увеличивать вес.

Другие находились под защитными куполами; на их головах черные нимбы. У третьих были летающие аппараты называемые аэлии — треугольные устройства, которые могли стрелять и летать с огромной скоростью. У управляющих ими были самые большие механические доспехи.

Манторианцы знали: демоны всегда посылают самых сильных, чтобы сохранить слабых. Поэтому в бой бросили тех, чья человечность давно была заменена химией и магией — солдат, не знающих страха и боли.

Едва манторианцы выскочили из капсул, их накрыл шквал огня. Светящиеся стрелы — концентрированный свет — летели со всех сторон. Их было несметное количество.

Через мгновение барьеры сфер были пробиты. На защиту встали специальные солдаты — трёхметровые гиганты в массивных костюмах. Они напоминали дикобразов: штыри, торчащие из брони, светились и распыляли мелкий порошок. Порошок концентрировался на краях обширного защитного купола, замедляя время вокруг и образуя мощный барьер из частиц, не пропускавший стрелы.

Тем временем дальнобойные орудия, расположенные за летающим островом, посылали снаряды в сторону врага.

Центральный летающий остров Рахту вздрогнул. Широкий, плоский луч ослепительно белого цвета ударил в его барьер. От столкновения во все стороны брызнули синие искры — они падали на землю, не гаснув, а растекаясь небольшими светящимися озёрами, прожигавшими почву.

— Вторую тёмную волну! Живо! — скомандовал Рахту.

Тёмная волна столкнулась с лучом и медленно потеснила его вверх. В радиусе километра свет померк, и вокруг корабля сгустилась полутьма.

Но волна ударила и по собственным войскам: у многих бойцов закружилась голова. Системы жизнеобеспечения в костюмах мгновенно вводили препараты — солдаты не чувствовали дискомфорта, а их скорость на короткое время возросла.

Младшие даймоны не выдерживали тёмной волны: они становились вялыми, начинали драться со всеми подряд, лишь бы прекратить давление. Однако адаптация наступила быстро — и началось прямое столкновение.

Демоны переключились со стрел на длинные, ярко светящиеся хлысты. Они били с огромной силой по мощнейшей защите, но пробить её не могли.

В ответ по ним стреляли из гравионов. Аэли уменьшались до крошечных размеров и, словно пули, летели на демонов.

Воины с защитными куполами и нимбами бежали вперёд. От них на тонком плане тянулись чёрные щупальца. Касаясь демонов, они сгорали — но и демонам это причиняло боль: некоторые из них падали на землю и не могли подняться. Снаряды гравионов были напичканы различной магией: огня, молнии, с шипами, ледяные, с чёрным дымом.

Многие снаряды не достигали цели: демоны чувствовали опасность и быстро двигались. У многих была естественная защита или невидимые щиты.

Но огонь был слишком сильным. Постепенно стали появляться раненые и убитые — они тут же исчезали в непонятном направлении.

Аэли, подлетев поближе, увеличивались в размерах и выпускали смертельный газ или стреляли зелёными молниями.

Снаряды гравионов делали попавших под удар невероятно тяжёлыми — передвигаться становилось почти невозможно.

Битва разгоралась, превращаясь в хаотичный вихрь света, тьмы и стали. Ни одна из сторон не собиралась уступать.

Со стороны демонов прилетели их более сильные собратья, и у каждого были свои уникальные способности. Один из них сделал так, что под защитным офицером сначала появился светящийся круг, а потом в небо вспышкой поднялся столб света. После этого под ним образовалась большая дыра, и офицер провалился в неё. Другие били своим оружием, и защита ломалась за пару ударов. Так происходило по всему периметру, и жертвы со стороны манторианцев увеличились.

Летающий город, находившийся слева, выпустил огромное количество аэли. Их вел за собой десятиметровый флагман, непрерывно изрыгающий черные лучи. Более ста тысяч аэли летели навстречу гигантскому кораблю демонов,

Корабль-медуза не плыл, он словно искажал пространство выталкивая его находясь в вакууме. Его щупальца, полупрозрачные и пульсирующие внутренним сиянием, расстилались на пятьдесят метров. И там, где они касались камня, тот начинал трескаться и разрушаться Сам он был размером с трёхэтажный замок. Он ярко засветился в направлении аэли, и множество из них попадали. Щупальца двигались с огромной скоростью, ломая аэли, а те, в свою очередь, пробивали защиту корабля демонов, оставляя царапины и дыры в обшивке. Корабль демонов направил все свои щупальца в одну точку, и маленькие аэли были притянуты с огромной скоростью в одну массу, разрушаясь друг о друга «Нам не победить его, — пронеслась мысль в сознании командира флагмана аэли. Решение было принято мгновенно. Главный корабль аэли внезапно исчез с радаров, сделав скачок. В следующий миг в боку «медузы» образовалась чудовищная дыра. Манторианский корабль просто пошел на таран, превратив себя в снаряд. Протаранив насквозь, он вылетел с другой стороны и врезался в землю, уйдя глубоко под поверхность и рассыпаясь от чудовищного давления.

С правого летающего города в воздух взлетел огромный шар, который затем вытянулся в длину. Он стал раскручиваться, образуя гигантский горизонтальный торнадо из небольших круглых роботов. Он полетел в сторону, где сражались демоны, а затем начал рассыпаться, захватывая огромные территории. Всё, к чему касались роботы, становилось парализованным и не могло пошевелиться.

Сразу же после этого с города посыпались десантные капсулы. Из них начали выходить роботы, некоторые из которых увеличились до тридцати метров. Они безжалостно убивали или захватывали демонов, которые не могли ничего поделать. Те, кто попал в ловушку, даже не могли вызвать подмогу или телепортироваться.

В этом направлении вылетел один из главных демонов – Тиан. Он был похож на жука-оленя, ходил на двух ногах, был двухметрового роста, с сильными руками и ногами. От него волнами исходили вибрации. Он стал концентрироваться, и от него пошли лучи, которые освободили пленников, и те смогли телепортироваться. Пока он это делал, роботы открыли по нему огонь. Из их орудий не летели снаряды – это было сильное излучение энергии, сосредоточенное только на нём. У Тиана полилась кровь из носа и рта. Хорошо, что он быстро успел всех освободить, иначе ещё немного, и он бы просто сгорел. С огромной скоростью он влетел в одного из гигантских роботов и с лёгкостью пробил его. Так продолжалось, пока не прибыл один из генералов. К этому моменту Тиан уже уничтожил более тридцати больших роботов из девяноста.

В это время Луиза очнулась в яме и поняла, что нужно скорей что-то делать с летающими городами. Ей было жаль и совестно бросать команду, но она понимала, что на кону больше жизней, и нужно чем-то жертвовать. Она обратилась к своему Деву.

(Примечание автора: Девы – духовные существа, ангелы природы. Они обладают обширными знаниями о работе с материей. Следят за физическим телом и исполняют в физическом плане то, что было запланировано создателями. След – аналог кармы: что сделал, то и получишь в качестве урока.)

Дев, принявший облик большой совы, спросил Луизу:

— Ты же знаешь, что это энергозатратное дело, и, несмотря на это, всё равно хочешь это сделать?

— Конечно, — ответила Луиза. — Вот только не знаю, куда лучше телепортироваться. Сможешь мне подсказать?

Дев задумался на секунду и сказал:

— Тот, что слева, имеет не такую сильную защиту, как остальные.

— Нужно торопиться! — взмолилась Луиза.

Дев начал с огромной скоростью разбирать тело Луизы по атомам. Это заняло мгновение, и в то же время он уже собирал обратно весь пазл в той же последовательности. Нужно было это сделать не только с физическим телом, но и со всеми телами, что требовало больших усилий. Сознания всех тел, а также душа, тоже переместились в одно мгновение, и Луиза оказалась на одной из башен летающего острова.

Она стала медитировать и связалась со своей сестрой Эльзой:

— Сестра, нужно скорей остановить этот остров. Я тебе покажу устройство реактора.

Благодаря способностям Луизы удалось обойти защиту и найти главный центр острова. Он представлял собой несколько дисков, один больше другого, которые вращались с огромной скоростью, создавая иллюзию шара, вырабатывающего сильнейшую гравитационную энергию. Это ядро находилось в большом круглом помещении размером 50 на 50 метров. Стенки его были сделаны из металла, который не встречался на этой планете.

Эльза смогла увидеть, где находится реактор, и сразу же переместилась недалеко от него. Если бы не амулет, сделанный из огненного одуванчика, её тело просто развалилось бы от сильнейшего давления. Ей всё же удалось найти этот огненный одуванчик, который сформировался из угольной ромашки. После того как Талвин ушёл, он проявился в одной из заброшенных пещер.

Охрана заметила Эльзу и выпустила двух роботов, похожих на пауков. Они не спеша шли к ней. Один из них выстрелил лучом, который, исказившись от сильнейшего воздействия, всё же сумел пройти рядом с Эльзой, чуть не ранив её. Луч попал в обшивку, но не повредил её. Эльза кинула гранату шар, вышедший из защитной ауры, тот тут же был расплющен. Энергия пространства высвободилась из гранаты, и острейшие осколки, похожие на разбитое стекло, рассыпались об обшивку, не причинив ей повреждений.

«Что же делать?» — думала Эльза, с ужасом глядя, как робот приближается. Ещё один выстрел прошел над самой головой. Она схватила меч и ринулась к одному из роботов. Тот вновь выстрелил, но на этот раз сработала защита, впитав энергию луча. «Ещё раз, и защиты не будет, нужно спешить!» — мелькнула мысль. С трудом подойдя к роботу, она увидела, как тот сделал выпад одной из своих лап. Всё это происходило очень медленно из-за сверхсильных энергий. Робот ранил Эльзу в ногу и хотел ударить снова, но как только его лапа вышла за пределы ауры огненного одуванчика, она вдавилась в пол и рассыпалась. Эльза, падая, коснулась робота своей аурой, и его придавило к полу – он выключился.

Ещё один выстрел от другого робота сбил последнюю защиту. «Слишком далеко от него, и тот расстреляет меня быстрее, чем я доберусь!» — Эльза недооценила мощь ядра, и все её приготовления, которые, как ей казалось, должны были повредить реактор, увенчались неудачей. Она спряталась за выключенным роботом, чтобы её не подстрелили. В голове стали слышаться посторонние голоса: «Возьми и убей себя!» — приказывали они.

В это время Луиза боролась с теми, кто охранял реактор. Их было шестеро – хорошо подготовленных офицеров, искусно умеющих подавлять психику. Одного из них Луиза смогла усыпить удаленно, но и ей самой досталось. Слова-проклятья, оформленные в виде острых кольев, летали вокруг неё на тонком плане. Один из них врезался в энергоканал, пробив защиту. Дикая боль, словно от иголки, отразилась в теле.

Дев в это время летал и на лету съедал то, что успевал поймать. Предводитель охраны был взбешён тем, что его подчинённого смогла одолеть какая-то девчонка, да ещё и одна. Он собрал всю свою ярость, и сформировалась красная нить, которая, обернувшись вокруг него, мгновенно полетела в Луизу. Она пробила два защитных барьера и остановилась на третьем, вгрызаясь в него и разрушая энергоканалы. Пробив третий, нить влетела в энергоцентр печени – там было средоточие защиты.

(Примечание автора: Тонкие тела пронизаны энергоканалами, похожими на кровеносную систему, по которым течёт энергия, перерабатываемая главными или промежуточными энергоцентрами. Энергоцентры тесно связаны с физическим телом, а точнее – с внутренними органами. Резкое повреждение каналов или энергоцентров может привести к остановке органа.)

Луиза изо всех сил ударила по нити, и та стала становиться белой. От этого начальник покрылся холодным потом. Дев полетел по следу нити, где его ждал другой Дев, защищавший начальника стражи. Тот был похож на саранчу, и между ними началась битва. Неимоверных усилий стоило, чтобы защищаться от других, а также вливать свет в красную нить проклятья. Температура тела Луизы подскочила до 40 градусов, но она не сдавалась. Ей казалось, что она вот-вот потеряет сознание, и постоянно приходилось сопротивляться неконтролируемым, резким порывам энергосистемы. Когда были сильные повреждения, нервная система реагировала очень бурно, и казалось, что всё тело – как напряжённая пружина, которая постоянно высвобождает свою силу и снова сжимается. Её постоянно трясло, и, если бы она не прилагала своей воли, её тело корчилось бы сейчас в агонии.

Она ещё раз напрягла свои ментальные и духовные силы и направила в нить свет, идущий от сердца. Свет, скрипя, пробивался через черно-красный, отвратительный посыл. «Чтоб ты умерла!» — звучало в нём, и он не хотел сдаваться. Казалось, нить вот-вот порвётся, но в то же время восстанавливалась. Хотелось сдаться, а тело не выдерживало. И потом, в один момент, свет набрал достаточный заряд и за секунду преодолел расстояние в полкилометра, врезавшись в сердце начальника охраны. От этого он упал на колени, схватился руками за грудь, и его стало трясти. Остальная охрана испугалась и решила переключить внимание больше на ту, что проникла в ядро. Луиза смогла выиграть эту битву, но сил у неё почти не осталось. Она могла лишь отмахиваться от летающих тёмных энергий, что кружились вокруг. Ей самой нужна была помощь, чтобы залечить раны. Дев к этому времени уже справился с «саранчой», и тело начальника резко посинело.

Один из выстрелов ранил её в руку, а тёмные мысли продолжали смеяться над неудачей. Эльзе стало совсем дурно, и ей отчаянно хотелось, чтобы этот робот наконец вышел из строя. Её Дев, похожий на кота, совсем расстроился и, словно стрела, полетел к роботу. Он проник внутрь и вывел из строя одну маленькую деталь, которая, как оказалось, отвечала за ориентацию в пространстве. Робот начал беспорядочно прыгать, крутиться, стрелять во все стороны. От частых прыжков его ноги стали ломаться, и он окончательно вышел из строя.

Осталось решить, что делать с реактором. Решив попробовать, Эльза попросила своего Дева и того, что прилетел от Луизы, перенести пространственное кольцо в центр реактора. «В кольце находятся различные артефакты, и, возможно, один из них сработает и выведет из строя реактор», — решила она. Кольцо было перемещено, но всё, что было в нём, осталось лежать на полу. Не удалось переместить содержимое.

Этого, однако, было достаточно: пространственное кольцо, которое было связано с другим измерением, сломалось внутри реактора, вызвав сильнейший вакуум. Эльза не успела даже подготовиться – настолько стремительным было это действие. Реактор заклинило, и произошёл взрыв, но он не отразился физически. Было очень страшно и непонятно. Вроде был сильнейший взрыв, и многие на острове его почувствовали, но в то же время повреждений не было.

А потом реактор остановился. Он за секунду увеличился до невероятных размеров, а затем снова уменьшился. Он был просто огромен разделяя остров пополам, отчего начал падать. Это действие чуть не раздавило Эльзу. Реактор продолжал постепенно увеличиваться. Эльза в последний момент, бросив всё из последних сил, телепортировалась к Луизе, а затем и за пределы острова вместе с сестрой. Ей как раньше уже не мешали охранники самой перемещаться без помощи дева.

Они обе наблюдали издалека, как огромный остров медленно падает. С него, словно гигантские украшения, вырастали два огромных серебряных обруча, больше километра в диаметре. Остров рухнул, вызвав землетрясение, и над местом падения поднялась мощная пылевая завеса.

Тиан едва успел перевести дыхание после победы над генералом, как поле боя содрогнулось. На помощь врагу явился Пожиратель — одно из тех жутких существ, что владели силой Тёмной Сферы. Густая завеса из пыли и каменной крошки превращала всё вокруг в серую мглу, сквозь которую едва проглядывались очертания противника.

Пожиратель вскинул руки, и в воздухе возникли два чёрных шара, пульсирующих, словно живые зрачки. Эти «глаза» зажили своей жизнью: они хаотично метались в тумане, выискивая цель. Стоило им заметить Тиана, как из них вырвалась яростная волна ледяного холода. Воздух вокруг Тиана мгновенно застыл. Он пытался уйти от атаки, маневрируя в пыли, но магические зрачки неотступно преследовали его, сковывая движения морозом.

Поняв, что бегство бесполезно, Тиан сконцентрировал всю свою энергию. В его руках вспыхнула ослепительная проекция топора. Это было невероятное оружие: его призрачное лезвие было настолько огромным, что превосходило размерами самого Тиана. Рванувшись вперёд, Тиан закрутился в стремительном сальто и со всей силы обрушил этот чудовищный вес вниз. Воздух взвыл, когда энергетическое лезвие топора рассекло пространство. Тиан вложил в удар не только силу мышц, но и большой запас магической энергии своего духа. Пространство содрогнулось от удара — от топора пошла энергетическая волна сокрушительной мощи. Она буквально разрезала один из «глаз» пополам, а остаток удара улетел дальше.: когда лезвие коснулось земли, почва загорелась брызнула во все стороны крошевом, оставляя дымящийся разлом.

Однако второй «глаз» тут же метнулся к поверженному собрату. Он впился в рваные остатки тьмы, жадно высасывая из них силу, и на глазах увеличился вдвое, став ещё чернее. В ту же секунду из пыли в Тиана полетел новый снаряд — огромная чёрная балка, размером с вековой дуб. Перед героем едва успел возникнуть светящийся щит. Удар был такой силы, что Тиана отбросило, но щит выдержал, отразив тяжелое «бревно» в сторону.

Пожиратель, пользуясь моментом, рывком сократил дистанцию. Его костлявые пальцы сомкнулись на горле Тиана. Сдавливая шею, он начал вытягивать из него жизнь. Тиан взорвался яркой вспышкой света прямо в лицо врагу — вспышка обожгла Пожирателя, заставив его кожу дымиться, но тот лишь яростнее сжал руку, не желая отпускать добычу.

Тогда Тиан материализовал меч. Резким, коротким движением он отсёк руку Пожирателя — ту самую, в которой была зажата Тёмная Сфера. Хватка ослабла, рука отлетела немного в сторону, но тут же, окутанная чёрным дымом, начала стремительно регенерировать.

Но закончить восстановление Пожиратель не успел. Сбоку, разрезая пыль, в него на вылет врезалась гигантская светящаяся стрела. Массивная, толщиной с мужскую ногу, она походила не на обычный снаряд, а на тяжелое стальное копье, предназначенное для охоты на самых огромных зверей этого мира. Это помог его ученик, и, если бы не он, Тиан, скорей всего, уже был бы побеждён. Огромный глаз полетел в сторону, откуда стреляли.

Пожирателя отбросило, а огромная зияющая рана стала затягиваться на глазах. Тиан представил себе огромный молот размером с дом. Его рога засветились, и сверху Пожирателя встретил сильнейший удар. Тот своим телом встретил удар, упал на землю, но встал, как ни в чем не бывало. Он ментально поднял в воздух землю, сформировав за мгновение черные балки из неё. После чего запустил в воздух двадцать огромных балок, которые стали вращаться вокруг Тиана. Тот решил отдалиться, но они преследовали его. Не так далеко от него пролетели похожие на метеориты шары, оставив огромные воронки. Это были гравитационные камни, разогнанные до огромных скоростей.

Защищаясь, Тиан сотворил вокруг себя вихрь из вращающихся энергетических щитов. Чёрные балки Пожирателя врезались в них с оглушительным скрежетом, разлетаясь на миллионы осколков, которые, словно бритвы, рикошетили по полю боя. Большинство осколков растворилось в пыли, но некоторые, всё же, прорвались, оставляя глубокие порезы на теле Тиана. Кровь брызнула, и он остро осознал: в одиночку ему не выстоять, силы тают слишком быстро. Внезапно, Пожиратель дрогнул, схватившись за живот. Короткая, но резкая боль пронзила его.

Тиан, не теряя ни секунды, сконцентрировал всю свою оставшуюся силу в своих могучих рогах. Они засветились ослепительным пламенем, и он, превратившись в живой снаряд, ринулся на таран, врезавшись в бок Пожирателя. Раздался оглушительный удар, сотрясший саму землю, выбросив облако пыли и энергии. Оба рухнули на землю, глубоко врезавшись в истерзанную почву. В полубреду, сквозь боль и нарастающую тьму, Тиан из последних сил прохрипел: «Сфера... заберите... бегите с ней! От неё зависят тысячи жизней!»

Пожиратель, разъярённый до предела, вскочил. Его зияющая рана пульсировала, но гнев был сильнее боли. «Дважды ранен! Это недопустимо! Ничего, сейчас я верну свою Тёмную Сферу и уничтожу всех, кто посмел мне противиться!» — прорычал он, и его взгляд метнулся к оставленной сфере. Он увидел, как к сфере осторожно подбирается один из обычных его солдат. Солдат быстро схватил её. Пожиратель ожидал увидеть кровавую лужу или распадающееся тело, но ничего не произошло! Человек был в полном порядке, что привело Пожирателя в бешенство. Солдат мгновенно исчез прочь. Разъярённое тёмное существо что было всегда сзади, словно в приступе самобичевания, с силой укусило Пожирателя за плечо – за то, что не уберёг своё сокровище. Эта ярость, этот всплеск тёмной энергии, на короткое время наполнил его новой силой, и Пожиратель с невероятной скоростью бросился в погоню за ускользнувшим артефактом.

Верховный советник Рахту, чьё лицо было искажено гримасой чистой ярости, впился взглядом в голографические экраны, отображающие хаос сражений. Один из его летающих городов был сбит, его лучший генерал— на грани поражения. «Немедленно помогите ему! Быстрее!» — проревел он, ударив кулаком по пульту управления. Планы, которые он вынашивал столетиями, хитросплетения интриг и расчётов, начинали рассыпаться, как карточный домик. Нужно было срочно всё исправить.

«Скоро представится возможность уничтожить демонов и вернуть сферу», — доложил один из Ксоров, жрец-прорицатель, чьи провидческие способности часто спасали Империю. Ксоры могли видеть предположительное будущее, но лишь его вероятности, и сейчас эти вероятности трещали по швам. «Вот только… потребуется применение Бездны, владыка. И это затронет наших роботов. Часть будет уничтожена», — добавил Ксор с видимым сомнением. «Применить! Немедленно!» — беспощадно отрезал Рахту. Ценой нескольких машин он не собирался жертвовать всей кампанией.

Но прежде, чем орудия Бездны успели нацелиться, в их летающий город врезался ослепительный луч, заставив исполинский остров содрогнуться. А затем, словно отвечая на вызов, из разорванных облаков вынырнул колоссальный метеорит. Пылающий огненным хвостом, он с оглушительным рёвом врезался в бок города, сместив его с орбиты, как будто это была игрушка. В этот хаотичный момент, под воздействием удара, произошёл выстрел Бездной, но уже не прицельный. Чёрный сгусток, вместо того чтобы поразить цель, обрушился на ближайшую линию фронта. Всё, что находилось в радиусе пяти километров, было мгновенно вдавлено в землю. В месте удара Бездны реальность просто выключилась. Солдаты не успели даже закричать: тишина стала абсолютной, а затем их тела начали медленно расслаиваться на обугленные ленты, которые всасывало в воронки. Ни крови, ни обломков — только звук рвущейся ткани мироздания, а энергия огня, вырвавшаяся после, испепелила всё живое в радиусе трёх километров.

«Мы промахнулись! Проклятье!» — сквозь зубы процедил Рахту. На мгновение ему захотелось бросить всё, сбежать, чтобы его оставили в покое в этой бесконечной войне. Но Верховный советник лишь сильнее сжал кулаки. «Немедленно отправить Небесные Мотыльки!» — скомандовал он. В небо устремились исполинские летающие машины, похожие на вытянутые сфероиды с треугольным наконечником на носу, которые начали обрушивать на демонов разряды молний, охватывая огромные площади. На другой фланг задействовать Повелителя Притяжения!» — добавил он. Огромный спутник, доставшийся Империи ещё от предков, активировался, и в определённой области гравитация начала дико колебаться. Бойцы обеих сторон – манторианцы и демоны – то беспомощно взлетали в воздух, то с сокрушительной силой бились о землю, разбиваясь в кровавую кашу.

Не столь важно, сколько сейчас умрёт. Его армия бесчисленна по сравнению с врагом, хоть и менее обучена. Время на тренировку найдётся, главное — победа. В этот момент, сквозь ярость и стратегии, в его сознании промелькнуло что-то знакомое, неуловимое, словно далёкий отголосок давно забытой правды. Он напрягся, пытаясь ухватить этот момент, это ощущение, что не нужны все эти жертвы, что нужно остановить войну как можно скорее. Но оно ускользнуло, едва родившись. Вторая, доминирующая часть его личности – хищная и безжалостная – тут же подавила эти мысли, задушив любые сомнения. На экранах он видел, как его Небесные Мотыльки влетают в странный, падающий с неба снег. Мириады кристаллических хлопьев, нежно оседающих на корпусах, мгновенно начинали разъедать прочную обшивку, оставляя шипящие дыры.

Верховный советник Рахту метался по своему тронному залу, скрежеща зубами. Его тщательно выстроенный план рушился на глазах. «Мотыльки! Мои Небесные Мотыльки!» — в отчаянии он наблюдал, как машины, столкнувшись с непонятным, разъедающим снегом, плавились и рассыпались. За какие-то пару минут почти все летательные аппараты были сбиты, несмотря на их мощное электрическое оружие. На них были возложены огромные надежды.

Ему не терпелось опробовать самое сильное его оружие, но время для этого ещё не настало. Пожиратель куда-то пропал, и его фигура почти не отслеживалась на карте. Видимо, он не смог догнать похитителя Тёмной Сферы.

«Раз… два… три…» — верховный советник отсчитывал секунды чтоб успокоиться. Внезапно земля под островами раскололась, а затем резко сошла, образуя две исполинские горы, которые взметнулись вверх, под острова. Из-за стремительности подъёма, острова ударились о вершины гор. Центральный, благодаря сильнейшему защитному полю, выдержал, но тот, что был справа, стал рушиться. Пробитый горой, он застрял в ней.

«Срочно эвакуируйте всех! Пусть все идут на пролом, не жалея себя!» — закричал верховный советник, чувствуя, как хладнокровие давно улетучилось.

Но на этом кошмар не закончился. Над островом, который был сбит, образовалось подобие зеркала, которое стало сворачиваться в трубочку. От этого чудовищного скручивания остров начал скрипеть, рушиться. Многие погибали, не успев эвакуироваться. Передняя и задняя части острова были буквально раздавлены и разрушены процессом скручивания.

«Артиллерия — огонь!» — проревел Рахту. Машины, стоявшие сзади островов, открыли огонь. Их снаряды, устремившись вперёд, попали в город демонов, выбивая в его стенах чёрные дыры. Часть стен была повреждена, но демоны, проявив недюжинную скорость, быстро их восстанавливали.

Снова было собрано огромное количество тонких тел. Их было столько, что волна тёмной энергии, вышедшая из них, стала невероятно концентрированной. Она накрыла всех. Те, кто обладал защитой, смогли выстоять. Многие демоны просто телепортировались, а более сильные застыли на мгновение, а затем продолжили бой, словно ничего не произошло.

«Неужели я не смогу их одолеть?» — верховный советник погрузился в размышления.

«Используйте сейчас же перемещатель! Цельтесь в эпицентр их города!» — раздался приказ. В этот момент, сверху, над огромной площадью, почти касавшейся острова, полился свет. Столп света накрыл все боевые действия.

Пространство начало вибрировать. Генерал отдал приказ к полному отступлению. Всё, что находилось в эпицентре, стало постепенно взлетать в воздух. В пространстве образовались светящиеся овальные корпускулы. По краям стали формироваться пространственные разломы. Слишком большую территорию затронуло перемещение, и это могло привести к разрушению, способному затронуть всю планету, несмотря на её колоссальные размеры.

Земля под ногами начала подниматься, а пространство вокруг исказилось, словно в кривом зеркале. Старшие демоны, объединив усилия, пытались стабилизировать временной сдвиг, предотвращая чудовищные разрушения. Они вложили огромное количество энергии в этот процесс, но запущенный процесс был слишком сложным. И тогда вмешался высший иерарх демонов. Сжав своей волей радиус перемещения до километра, он сместил его вбок. Всё, что было внутри, просто исчезло, оставив после себя ровную стометровую дыру вглубь. Сил было потрачено так много, что он тут же переместился, чтобы восстановиться.

«Мерзкие демоны, вы всё портите!» — кричал верховный советник, сотрясаясь от ярости. «Выступайте, мои генералы, и выиграйте мне это сражение!» — ревел он.

Над городом демонов вспыхнул светящийся обруч, от которого вверх исходили всполохи. Всё это было похоже на огромную, сияющую корону. А в центре начал формироваться исполинский кристалл, набирающий силу. После того, как он накопил энергию, последовал выстрел в сторону острова. Это был огромный светящийся шар, вокруг которого крутились обручи. Он медленно, не спеша, летел навстречу острову. Все генералы выстрелили в этот шар, и он стал покрываться чёрными пятнами. А затем, снова собрав огромное количество тонких тел, от города выстрелил чёрный концентрированный луч, который пробил шар и врезался в город. После чего от города ничего не осталось, только чёрные всполохи сияли вместо него.

«В атаку!» — прозвучал приказ всем. Из-за горизонта показалось новое войско. Оно было не столь сильным, но его количество было невероятным. Вся эта армия шла вперёд, ехала или летела. Казалось, это море, как огромная волна, движется навстречу.

После выстрела тёмного луча на месте удара легла длинная, широкая полоса. Она была полностью тёмной. Свет не мог проникнуть туда. Висел тёмный, вязкий туман. Воздух стал холодным и плотным.

Войско дошло до острова. Часть ушла по краям. Несколько генералов, мрачно переглянувшись, скомандовали: «В тёмную область». Они заходили неохотно. Те, кто вошёл, стали монстрами. Хуже, чем те, кто были под тёмным куполом. Было непонятно, в сознании они или уже нет. Но они шли дальше, в сторону разрушенного города.

Один из генералов тоже шагнул в тёмную полосу. «Как только генерал шагнул в вязкий, туман, тишина зоны взорвалась тошнотворным хрустом его собственных костей. Он упал на колени, чувствуя, как ребра удлиняются, скрежеща друг о друга, и прошивают мышцы, формируя снаружи новый, костяной панцирь. Кожа на лице натянулась так сильно, что лопнула, обнажая почерневшую плоть, и стала похожа на жженую, обугленную бумагу. Его кожа, почерневшая и потрескавшаяся, как кора древнего дуба, постоянно шевелилась. Внутри него полыхнуло ледяное пламя — он чувствовал, как его человеческие страхи, жалость выгорают дотла, освобождая место для бесконечной, холодной ярости Бездны. Когда он поднялся, его глаза уже не отражали свет — они сами стали источником тусклого, мертвенного огня. Со мной всё в порядке сказал он после преображения. Мой рассудок не был утерян.

"Отлично," — сказал другой генерал. — "Мы сделаем то же самое".

Остальные последовали их примеру. Их тела преображались. Плечи расширялись. Броня темнела. Кости проступали под кожей. Они наступали на город.

"Не переживайте!" — кричали генералы и учёные, что шли с ними. — "С вами ничего не будет. Мы вернем вас к прежнему виду! Но если вы коснетесь тумана, если ступите на темный путь, вы станете гораздо сильнее! Вы станете лучшими воинами для Верховного советника, настоящей опорой! Только там – спасение и истинная мощь! Слова звучали как последняя попытка убеждения, но в глазах изможденных солдат читался лишь первобытный страх и холодная обреченность, они уже видели цену такой "мощи

Другой иерарх демонов сильно переживал. В момент удара по городу ему стоило огромных усилий остановить время на короткий миг и эвакуировать своих. На это ушло много духовной и магической энергии. Второй раз отразить такой луч не получится. Теперь ещё и заражённая зона, где враги становятся сильнее. Их нужно срочно оттеснить от наших территорий.

Он связался по телепатии с двумя другими иерархами. Другие города были переведены в боевую готовность. Они начали концентрировать энергию и связали её в общий канал. Канал загудел. Из него стал собираться светящийся шар огромной силы, составленный из множества треугольников. Грани вращались.

Соседний летающий остров, подбитый горой, начал подниматься. Повреждения были тяжёлыми: передняя и задняя части острова разрушены. Но он остался в строю. Он взлетел над горой. Его начали постепенно восстанавливать: ставили подпорки, чинили мосты, тянули новые кабели.

Спутник на орбите снова накопил заряд и ударил по ближайшему городу демонов. Земля вздрогнула, стены зашатались, земля пошла волной. Но защита удержала. Катастрофы удалось избежать.

А в это время огромный шар жадно тянул к себе силу. Казалось, на планете взошло второе солнце. Жгучее. Слепящее. Он дорос до полукилометра и всё ещё рос. Его видели с главного острова. Верховный советник побледнел. Сердце колотилось. В висках звенело.

"У нас остался ещё один выстрел. Последний. Если промахнёмся — всё." Руки дрожали, но приказ отдали. Выстрелить. Сейчас же.

Луч собрали в тугую иглу и ударили в центр светящегося шара. Свет взвыл. Шар начал темнеть, как будто его накрыли чёрной вуалью. Его расплющило в длинную узкую полоску. Тьма и свет сцепились лбами. Вибрация шла по костям. Ноги подкашивались. И — тёмный луч иссяк. Сил не хватило. Он выдохся, не добив.

От атаки демонов тоже почти ничего не осталось. В небе завис только шар метров пятьдесят. Маленький, но злой. Он медленно полетел к центральному острову. Невозможно было отвести взгляд, как от приближающегося ножа.

По мере сближения шар выпускал тонкие лучи. Они касались солдат, как иголки. И манторианцы ломались. Вместо того чтобы бежать вперёд, они сдавались, бросали оружие, пятясь назад. У кого-то стекленели глаза. У кого-то руки опускались сами. Верховный советник взорвался. Кричал до хрипа. Бил кулаком по поручню. Раньше никакое оружие не пробивало этот шар, а он — пробивал людей. Перекраивал их. Потом заставителям приходилось месяцами снимать с них эту пелену. Работы — на год вперёд. И это снова повторялось.

Шар медленно приближался к городу. Тот, кто владел тёмной сферой, собрался, сжал в кулак всю свою силу и послал к нему облако. Облако дрогнуло и развалилось. Шар только чуть уменьшился, как будто откусили крошку, а затем ушёл к самому центру острова и растворился. Золотыми блёстками. Тихо. Как дыхание.

Верховный советник вдруг почувствовал, как мир в нём переворачивается. Тепло накрыло, как одеяло. Он провалился в детство. Настоящее. Живое. Как бегал босиком. Как смеялся. Как радовали мелочи — травинка, шрам на коленке, горячий хлеб. Глаза защипало. Он улыбнулся. По-настоящему. На миг.

Позади него стояла тёмная сущность. Связанная с каналом которые выстроили его отец и дед. Примечание автора. Это энергетический канал, который формировался очень долго. Его годами кормили тёмными, тяжёлыми энергиями. В итоге у него появилось своё сознание.

Такие энерго каналы могли рождаться от взаимодействий манторианцев. Если, например, собиралась группа, любившая бои на шпагах и мечах, рождался свой канал— увлекал, подталкивал, помогал, управлял. Со временем у него появлялся хозяин. Таких примеров можно привести множество.

Вот оно счастье. Можно остановиться. Вдохнуть полной грудью. Просто быть. Он успел почувствовать, что жив. Но счастье оборвалось.

Мир был простым и добрым. Но в ту же секунду ледяные когти управляющего каналом впились в его разум, вырывая его из приятного сна. Тепло детских воспоминаний сменилось холодом "Долга". Его лицо, только что расслабленное улыбкой, снова застыло в безжалостной маске. Идею нельзя предать. Нужно идти до конца. Доделать начатое. Начатое не им — предками. Нельзя останавливаться. Нельзя прощать. Ты должен. Должен!

Верховный советник дёрнулся, как от удара. Тепло ушло. Остался холод и долг.

Черная сущность была очень рада что ей удалось вернуть контроль. Казалось еще немного и может всё рухнуть.

Примерно тысяча поддались свету на острове. С ними уже не связаться. Мы их потеряли. Оставшиеся девять тысяч на острове стиснули зубы и продолжили наступление. Шаг за шагом. Сквозь страх.

Пожиратель с тёмной сферой едва держался. Лицо бледное, дыхание рваное. Сфера слабела. Ему срочно нужна была сила.

Приказ был суров: тех, кто бежит с поле боя — останавливать любой ценой. Расстреливать. Резать. Ломать волю. Никого не выпускать. И вся эта вырванная сила, как через насос, хлынула к Пожирателю. Тёмная сфера зажужжала низко, глухо, втягивая потоки, пульсируя, наполняясь чужими жизнями. Глаза Пожирателя чуть-чуть прояснились.

Его войска снова врезались в демонов. Их было много. Безумно много. На одного демона — сотня. Волна давила числом, ревом, сталью. Шаг за шагом, оставляя за собой пустые места, они крошили оборону.

До второго города демонов оставалось ничтожно мало. Они забрались к самым воротам и начали вырывать их с корнем. Потери — чудовищные. Земля липла к сапогам, руки дрожали, но они лезли дальше. Пожирателю нужно было ещё. Ещё! Он был истощён. Он не владел силой сферы как другой Пожиратель, когда-то. Как же жаль, что первого потеряли. Его метка молчала. Лучший отряд ушёл за ним — и пропал.

Спустя пятнадцать минут был захвачен второй город, начиная с момента, как его стали осаждать. По нему били с артиллерии, ломались стены, и в конечном итоге он пал. Но после прилетел корабль демонов, похожий на огромную медузу, только размеры его были в три раза больше, чем предыдущий. Он напал на центральный остров, и несмотря на все усилия, его невозможно было отогнать. Он разрушил здания, передняя часть острова стала рушиться. Ещё немного, каких-то несколько минут, и пожиратель сможет выстрелить, воздействовать на этот корабль. Но они не успели. Иерарх демонов: "Что-то сделал». Белые трещины, как молнии, вспыхнули и разрослись по всему острову. И ядро острова стало выходить из строя. Ещё немного — и они рухнут. Второй остров тоже еле летел. На него рухнул такой же корабль медуза. Его снова придавило к земле. Они били из всех орудий, выжигали магией защищаясь, кромсали щупальца — и сумели отбиться. Корабли демонов стали отступать. Иерарх не стал добивать. Позволил острову уйти. Пощадил? Или приберёг на потом? Чего они добиваются в панике думал Рахту.

Верховный советнику докладывали: другие города брали — ценой крови. Колонны иссякли. Пришлось отступать. Иначе иерархи дожмут и у нас не останется ничего. Пожиратель так и не восполнил запас его тело просто уже не могло контролировать эту энергию. Рахту упал на колени, когда понял, что это конец, он закрыл глаза и провалился в темноту думая, что делать дальше. Потребуются десять лет чтоб восстановить утраченное. Больно, горько — но пришлось отступили.

В это время Талвина несли внутри куба в непонятном направлении. И сначала хотелось, напасть на несущего куб, но тот послал ментальный посыл, что я тебе не враг, и нужна будет твоя помощь

Перед глазами вспыхнули образы: кровь на камне, чёрная тень Пожирателя, хрип. Голос продолжил, тяжелея:

Мой друг, тот, кто сражался с Пожирателем, смертельно ранен. Тело не выдержит. Его душу нужно перенести в тело Пожирателя. Нам это позволено крайне редко делать. Но без согласия — хранительницы сферы нельзя.

Талвин был в растерянности и не знал, как ему поступить, но к нему пришли мысли от хранителя сферы.

"Вы можете доверять ему. Я помогу ему в этом, в его просьбе."

Демон долетел до открытой поляны, на которой стоял небольшой дом. Зашел в него, а потом спустился по лестнице, которая вела вниз, и оказался в подземной городе. Это была лечебница. Тут было множество раненых, и всем нужна была помощь. Он, не теряя времени, направился к своему другу и очень быстро оказался с ним рядом.

Талвин вышел из пространства куба, и в руках у него была тёмная сфера.

Я не смогу выйти из этого пространства, иначе вы все пострадаете. Поэтому я буду действовать через тебя, Талвин сказала хранительница сферы

Он настроился на сферу и оказался внутри неё. Вся та же площадь, а рядом — огромное озеро, которое булькало и переливалось тёмным светом. В центре которого стояла полоска света. И тут на огромной скорости ему стали приходить образы о том, что случилось с пожирателем после того, как за ним гнались демоны.

Оказалось, в итоге он из-за огромных ран и потери сил проиграл последнюю битву. Его душа была помещена в хроносферу за его жестокие злодеяния.

Он мог ходить только назад и вперёд — два выбора. Один конец уходил прямо в тёмное озеро и сулил ему окончательной смертью, смертью души, бесповоротной. Вторая же часть не столь далеко уходила от озера, но ему дали выбор.

Условие было такое, что, если он исправится в своей голове, станет умнее и мудрее, сумеет превзойти себя текущего, ему будет позволено удлинить эту тропинку светом. Но всё зависит от него.

Поначалу это был просто квадрат. И время в нём было ускоренно во много раз, он долго размышлял о желании обезопасить себя. Чем ближе он находился к этому тёмному озеру, тем хуже ему становилось. И поначалу он решил постараться это приводило к тому, что он становился лучше. Искал во всём только хорошее, благодарил, желал всем хорошего.

Шло вроде бы неплохо. Уже десять шагов его отделяло от озера, и всё больше появлялось пространства. Цель его была в том, чтобы дойти до замка. Если он это сделает, его освободят.

Талвин смотрел со стороны на пожирателя, и тот его увидал. Он был в бешенстве, что из-за него он попал сюда. Один из виновников его неудачи. И тут его старания стали постепенно таять.

Он отвернулся от Талвина, сосредоточился и стал восстанавливать то, что утерял.

Появилась хранительница пространства и сказала, что раз он не относится именно к нашему течению, пришлось поместить его именно таким образом, ограничив от других. Никто его не видит кроме нас, он находится сам по себе. Лишь только в его руках его дальнейшая судьба.

Но не будем сейчас о нём, времени не так много, — голос Хранительницы сферы прозвучал в сознании Талвина мягко, но с оттенком строгой настойчивости. — От тебя потребуется пропустить через твоё духовное сердце огромный поток энергии.

Талвин замер, пытаясь осознать масштаб задачи.

— Как мне это сделать? — мысленно спросил он. — Я не уверен, что справлюсь.

— Слушай внимательно и представь, — продолжила она. — Твоё духовное сердце находится не внутри плоти, а чуть впереди груди. Оно похоже на прекрасный, но сейчас закрытый цветок. В самом центре этого цветка находится кристалл. Это твой стержень. Тебе нужно будет пропустить через этот кристалл энергию, идущую от меня. Стань проводником, Талвин. Не пытайся удержать её, просто позволь ей течь.

Она начала объяснять в подробностях: как правильно дышать, как концентрировать внимание на «лепестках», чтобы они не сгорели от напора. Талвин слушал, и в его голове выстраивалась сложная схема.

Когда он вышел из пространства сферы и открыл глаза, реальность лечебницы обрушилась на него своей тяжестью. На койках, бледные и неподвижные, лежали тела Пожирателя и раненого демона. Талвин не ожидал того, что произошло дальше: из сферы, которую он держал, хлынул ослепительный, кристально-белый свет в его сердце.

Он почувствовал это физически. Талвин увидел — не глазами, а внутренним взором — как его кристалл сердца начал светиться, принимая на себя этот поток. Свет шел через него к телу демона, а оттуда, обогащенный жизненной силой, перетекал к Пожирателю.

— Как же неприятно... — донесся до него брезгливый шепот Хранительницы. — Ты хоть знал, Талвин, что твой кристалл сердца настолько грязный? Энергия застревает в нем, как в болоте. Из-за этого потребуется гораздо больше времени.

Талвин присмотрелся и ужаснулся. Его кристалл, который должен был сиять как чистый алмаз, был почти полностью покрыт липкой, серой коркой. Лишь небольшие участки белого проглядывали сквозь эту «грязь» — накопленные обиды, забытые страхи, убийства.

«Неужели это всё — я?» — с горечью подумал он. Но выбирать не приходилось.

Чем больше он пропускал через себя свет, тем сильнее была «чистка». Свет буквально выжигал серую корку. Талвин чувствовал жжение в груди, но вместе с ним приходила странная легкость. Кристалл светлел. Процесс, длившийся около получаса, превратился в настоящую битву за чистоту. В какой-то момент тело Пожирателя медленно поднялось в воздух, удерживаемое потоками магии. С него, начала капать густая черная грязь. Она с шипением ударялась о пол, и по комнате пополз тяжелый, гнилостный запах.

По мере того, как кристалл Талвина очищался, энергия текла всё быстрее. Грязь с Пожирателя уже не капала, а лилась, пачкая койку и пол. Только через тридцать минут этот поток иссяк.

И тогда Талвин увидел нечто невероятное. Над телом израненного демона поднялось множество светящихся кружочков разного размера и цвета — фрагменты души, искры жизни. Они не спеша, полетели к телу Пожирателя, впитываясь в него.

Только теперь Талвин осознал, насколько сильно было ранено тело демона, служившее сосудом. Его внутреннее зрение содрогнулось: изнутри демон напоминал разбитый хрустальный сосуд. Вместо крови там пульсировал угасающий, рваный свет, который из последних сил пытался стянуть края страшных ран. Каждый вдох существа сопровождался влажным, мучительным хрипом.

«Как он вообще держался?» — пронеслось в голове Талвина. Лишь невероятная выносливость и чуждая, сложная анатомия позволили этому духу не покинуть оболочку окончательно до завершения обряда.

Тело Пожирателя вздрогнуло. Веки дрогнули, и глаза открылись — чистые, живые. Ссадины на его коже стали затягиваться прямо на глазах, оставляя лишь гладкую поверхность. Демон, уже в новом, исцеленном теле, опустился на землю. Его ноги еще плохо слушались, он слегка качался и чуть не упал, но успел отойти от лужи черной грязи и тяжело сел на стул.

— Спасибо вам, друзья, за то, что спасли меня, — сказал он. Голос его был глубоким и искренним. — Я этого не забуду.

В этот момент Талвин ощутил, что мир вокруг него взорвался новыми красками. Изменение было кардинальным. Новые ощущения, неведомые ранее чувства лавиной накрыли его. Кристалл сердца очистился, и, хотя лепестки «цветка» под ним всё еще оставались темными, у самого их основания теплился мягкий свет.

Его отвели в отдельную комнату, попросив подождать. Оставшись один, Талвин начал исследовать себя.

«Я вижу иначе», — подумал он. Краски стали сочными, живыми. В душе поднялась волна радости, как будто он нашел сокровище, утерянное в глубоком детстве. Он посмотрел на свои руки, пошевелил пальцами. Коснулся своей кожи — тактильные ощущения стали невероятно острыми.

Талвин сел в медитацию и позволил своему сознанию подняться вверх, над лечебницей. Он увидел деревья, залитые солнцем, услышал шелест травы — и это поразило его до глубины души. Радость от того, что он живет и может чувствовать, была настолько сильной, что он едва сдерживал слезы.

И вместе с этой чистотой пришло имя. Асияль.

Его любимая, про которую он почти забыл из-за Молочной реки.

«Где она сейчас? Что с ней? Почему её нет рядом? Как же я мог её забыть снова» — вопросы посыпались градом.

Он пытался вспомнить её лицо во всех деталях, но память капризничала. Несмотря на то, что он перестал пить из реки, многие образы всё еще ускользали, растворялись, как туман. В груди осталось только щемящее, теплое чувство — уверенность, что это его родной человек, его вторая половинка. События прошлого всплывали яркими вспышками и тут же могли пропасть, оставляя после себя лишь горькое послевкусие.

Мир вокруг стал ярче, словно природа ожила специально для него. Каждый луч солнца теперь казался даром. Его душа словно освободилась от тяжелых, ржавых оков. Талвин чувствовал, как его тело светится изнутри, наполняясь теплом. Каждый вдох был свободой.

В дверь вошли другие демоны, и Талвину пришлось прерваться. Лица вошедших были суровы: война снаружи не утихала, и каждая минута была на счету.

Делегация состояла из пяти человек. Главный, широкоплечий демон с короткими рогами и глубоким шрамом через всю щеку, представился начальником этого лагеря. Его голос был низким и вибрировал, как работающий двигатель. Он без лишних предисловий попросил Талвина рассказать, как к нему попала сфера, и обладает ли он какими-нибудь техниками, способными помочь в лечении раненых.

Талвин вкратце описал свой путь и то, как сфера стала его частью. Призадумавшись, он осторожно ответил:

— Мне нужно время, чтобы понять свои новые силы.

Делегация кивнула, еще раз поблагодарила за спасение их брата и вышла. Осталась только одна из них. Она была удивительно изящна: человеческое тело, облаченное в легкую броню, но лицо — почти кошачье. Огромные глаза с вертикальными зрачками казались бездонными озерами, в которых можно было утонуть.

— Очень здорово, что ты смог заполучить эту сферу, — мягко сказала она, и её голос напомнил Талвину мурлыканье. — Благодаря этому ты сохранил огромное количество жизней с обеих сторон. Война продолжается, но манторианцы уже отступают. Их главные силы разбиты, а главные орудия выведены из строя. Но рано радоваться — они перегруппируются и нападут снова.

Она сделала паузу, изучая его своим пронзительным взглядом.

— Если у тебя остались силы, предлагаю помочь раненым. Остальное обсудим позже.

Она отворила тяжелую дверь и вывела его в общий зал. Зрелище было тяжелым: ряды коек уходили вглубь, заполненные стонущими воинами. Пахло кровью, и терпкими лекарствами. Через пять минут один из наблюдателей подал знак — это был последний раненый из новой партии. Все присутствующие целители стали браться за руки.

Талвин мысленно обратился к Хранителю Куба, прося его о содействии. Но тот ответил холодным, механическим отказом:

— Прямое вмешательство Куба в процесс исцеления дестабилизирует кристалл планеты. Я не могу рисковать ядром мира ради нескольких жизней.

Единственное, что Хранитель позволил — это поделиться запасом нанороботов-медиков, вшитых в систему Куба, предупредив, что их ресурс ограничен.

Все встали в круг, замкнув цепь. Талвин почувствовал, как тепло из его сердца перетекает в ладони, соединяясь с энергией остальных. Он увидел духовным зрением, как пространство зала наполняется мягким золотисто зелёным сиянием. Воздух заискрился. На глазах рваные раны на телах бойцов начали стягиваться, а их прерывистое дыхание становилось ровным и спокойным.

Некоторым демоны раздавали странные, светящиеся изнутри фрукты.

— Это уже пятьдесят седьмой раз, когда манторианцы возвращаются сюда, — тихо сказала кошка-девушка, не разрывая цепи. — И каждый раз мы исцеляем своих. Но наши силы не бесконечны. Как хорошо, что этот раунд окончен... нам всем нужен отдых.

Талвин подошел к самым тяжелым больным, чьи тела были почти разрушены. Он выпустил нанороботов. Маленькие светящиеся искорки роем окутали раненых, проникая глубоко под кожу, восстанавливая ткани на клеточном уровне. Закончив работу, крошечные машины послушно вернулись к руке Талвина, скрывшись в кубе. После долгих уговоров Порталис решил помочь через свой куб и его возможности. Ранее он переживал что о нём узнают и не решался помогать.

Едва он опустился в глубокое кресло, усталость навалилась свинцовым грузом. Искусственный прилив сил, дарованный сферой, испарился, оставив после себя лишь пустоту. Талвин не заметил, как — он провалился в глубокий, беспамятный сон.

Проснулся он уже в чистой постели. Над ним бесшумно парил небольшой медицинский дрон, сканируя его тело тонкими лазерными лучами. Вскоре подошел доктор-демон.

— Твоё состояние критическое, Талвин, — начал врач. — Ты отравлен ядами манторианцев и перегрузкой сферы. Если ничего не предпринять, твои органы просто откажут.

Он вывел на экран проекцию организма Талвина, испещренную черными пятнами.

— Есть два пути. Первый — искусственная стимуляция через эссенцию холода. Тебе о ней уже говорили скорей всего. Это даст время, но не вылечит. Второй путь — радикальное очищение. Мы выжжем яд, но цена будет велика. Ты потеряешь часть своих сил, а твоя жизнь сократится скорей всего наполовину.

Доктор посмотрел ему прямо в глаза.

— Твоё тело выносливое, твой потенциал — около трёх тысяч лет. Из них ты прожил всего шестьдесят скорей всего. Очищение заберет у тебя полторы тысячи лет будущего. Если ты готов рискнуть, мы приступим. Но тебе придется тренироваться на пределе, чтобы выдержать трансформацию.

Талвин молча кивнул. У него не было времени на долгие раздумья он стал вспоминать что бывает при приступах. Доктор дал ему выпить густое, горькое зелье. Почти сразу боль в мышцах утихла.

— Теперь отправляйся в центральный штаб, — распорядился доктор. — Он недалеко от этого места глубоко под землей.

Талвина повели через сеть запутанных туннелей, стены которых были покрыты светящимся мхом и сложной электроникой. Его сопровождали до массивной арки телепорта. Сделав шаг в мерцающее марево, Талвин почувствовал мгновенную дезориентацию, а через секунду он уже стоял в другом месте. Они долго шли и оказались в огромном зале центрального штаба, где на гигантских экранах пульсировала карта их израненного мира.

В просторном зале, пронизанном мягким светом, уже ожидал Тиан. Талвин замер на пороге, невольно залюбовавшись преображением того, кто ещё недавно носил имя Пожирателя.

Перемены были поразительны. Ужасающие наросты, покрывавшие прежде его тело, исчезли без следа. Кожа приобрела ровный, здоровый оттенок, словно у человека, долгие годы живущего в гармонии с природой. Но больше всего поражали глаза: там, где прежде клубилась первобытная тьма, теперь сиял спокойный, приятный свет. Теперь в облике Тиана читалась не угроза, а безмятежность древнего мудреца, познавшего тайны мироздания.

Тиан шагнул навстречу Талвину. Его движения стали плавными, исполненными внутренней силы, а голос обрёл ту особую уверенность, которая рождается лишь из глубокого знания и непоколебимой решимости.

— Я буду обучать тебя, — произнёс он, и в этих словах звучала, а твёрдая обязанность. — Но прежде ты должен рассказать мне всё, что знаешь о Кубе.

Он сделал небольшую паузу, давая Талвину осознать важность момента, затем продолжил:

— Нам известно немного. Мы знаем, что это одно из древних устройств для перемещения между планетами. Ещё мы знаем, что с его помощью создавали искусственные кристаллы планеты. Я прав?

Взгляд Тиана был пристальным, испытующим — он словно пытался прочесть не только слова, но и скрытые мысли собеседника.

— Если это так, — медленно проговорил он, — то времени у нас в обрез. Перед нами два пути: либо вернуть Куб на место, в основной защитный каркас, который сейчас находится у манторианцев — задача сама по себе почти невыполнимая, либо отправить его обратно на ту планету, откуда он родом. Но и это сопряжено с колоссальными рисками и опасностями.

Тиан ненадолго замолчал, его взгляд устремился куда-то вдаль, будто он видел перед собой не стены зала, а картины далёкого прошлого. Ты можешь не доверять нам но для меня ты как родной. Не телом а по духу.

— Всё это я узнал из записей наших предков, — произнёс он наконец. — Когда их планета начала погибать от катастрофы… — Он не стал дожидаться ответа, будто и так знал всё, что творится в душе Талвина, и погрузился в воспоминания.

Собравшись с мыслями, Тиан начал свой рассказ — неторопливый, взвешенный, словно каждое слово имело большую значимость:

— Когда предки манторианцев впервые прибыли на нашу планету, мы, местные жители, испытывали серьёзное беспокойство. Однако после долгих переговоров согласились принять их — но лишь при строгих условиях. Им выделили определённую территорию, ограничили численность чтоб их не становилось очень много. В основном это были рабочие и учёные — те, кому предстояло изучать нашу планету и её обитателей, а нам — их.

Он сделал паузу, затем продолжил:

— Но всё изменилось, когда их родная планета оказалась на грани гибели. Началось массовое переселение. Многие погибли в пути, а выжившие вынуждены были подчиняться строгим правилам, согласованным обеими сторонами. Все их разработки, способные навредить нашей планете, были изъяты. Опасные технологии — уничтожены или сокрыты.

Тиан слегка покачал головой, словно удивляясь наивности тех времён.

— Вскоре выяснилось, что среди переселенцев почти не осталось учёных — в основном простые рабочие. Сопровождавшие их роботы также были конфискованы. Мы установили жёсткие условия: они должны были жить в гармонии с природой, следовать нашим традициям, развивать нравственность.

В его голосе проскользнула нотка ностальгии.

— Поначалу всё шло хорошо. Мы обменивались знаниями, они усердно учились. Это способствовало духовному развитию обеих сторон. Но со временем их изначальное стремление к власти стало набирать силу, вытесняя всё остальное. Правители манторианцев поддались жадности, утратили моральные ориентиры. Они отделились от нас и начали возводить собственные города.

Тиан сжал кулаки, и на мгновение в его глазах вспыхнул гнев, тут же погасший.

— Время шло, но им было мало достигнутого. Несмотря на все предупреждения, они продолжали искать доступ к запретным местам, где хранились самые опасные технологии их родной планеты — те, что могли разрушить наш мир. Их жажда власти не знала границ — они хотели подчинить всё и вся.

С тяжёлым вздохом он продолжил:

— Когда их численность возросла, мы вынуждены были защитить эти места. Было решено разместить в самых опасных зонах специальные сферы, предоставленные нашими лидерами. В них содержались преступники, имевшие шанс на исправление.

Его голос стал тише, почти шёпотом:

— Но и здесь они нашли способ извратить всё. Путём жестоких экспериментов они обнаружили, что, убивая и питая сферы энергией, можно частично подчинять их, получая взамен невероятную силу.

Тиан поднял взгляд к потолку, словно ища поддержки у небес.

— Мы заранее узнали о их планах нападения и подготовились. Хотя нам было запрещено атаковать первыми — чтобы дать им возможность выбрать свой путь и нести ответственность за свои действия, — все наши попытки урезонить их оказались тщетными. Они всё равно решили атаковать.

На его лице отразилась глубокая печаль.

— Их нынешний верховный советник… В прошлом он был моим братом. Когда он погиб в одном из сражений, его душа решила перевоплотиться в теле кого-то из богатых семей манторианцев, чтобы предотвратить катастрофические последствия. И в итоге он родился в роду одного из наследников.

Тиан опустил голову, словно неся на плечах груз тысячелетий.

— Но при каждом воплощении душа получает новую личность и теряет все прежние воспоминания. Как бы она ни пыталась достучаться до прошлого, ничего не получалось. Теперь он — пленник государственных программ, лишённый собственной воли.

Он вновь посмотрел на Талвина, и в его взгляде читалась тяжесть веков.

— Я думал, ты уже знаешь о Кубе и Кристалле планеты, — произнёс Тиан. — Промедление смерти подобно. Мы должны действовать, иначе этот мир будет уничтожен окончательно.

Его глаза впились в лицо юноши.

— Тебе доверили управление Кубом, поэтому ты идёшь с нами до конца. Но сначала… — Тиан сделал паузу, пристально глядя на Талвина. — Тебе нужно очистить тело от манторианского яда. Обычные лекарства бессильны против этой заразы. Для начала ты освоишь нашу базовую технику.

С этими словами он протянул кольцо из странного матового металла. Оно было тёплым на ощупь и едва уловимо вибрировало, словно живое. Когда Талвин надел его, по руке разлилось приятное тепло, постепенно достигнув груди.

— Это кольцо взаимодействует с твоим Кристаллом сердца, — пояснил Тиан. — Пойдём на тренировочную площадку.

Они двинулись вперёд по запутанным коридорам, стены которых украшали древние фрески, повествующие о забытых эпохах. По пути им открылись прекрасные сады, наполненные дивными ароматами. Среди зелени виднелись плоды невиданной красоты — их сочные оттенки манили взор, а запах пробуждал забытые воспоминания о детстве.

Талвин невольно остановился, очарованный этим великолепием. Его рука потянулась к одному из плодов, но Тиан мягко, но настойчиво подтолкнул его вперёд.

— Позже познакомишься с ними поближе. Сейчас не время.

Вскоре они достигли тренировочной площадки — просторного зала с высокими потолками, где в воздухе витал едва уловимый запах озона. Стены были испещрены странными символами, которые едва заметно мерцали при движении.

Тиан занял позицию в центре зала. Плавным, почти танцевальным движением он вытянул руку вперёд. Из металла кольца вырвалась ослепительно белая нить, мгновенно превратившаяся в стрелу света. Одним небрежным жестом он отправил её в полёт — и она вонзилась точно в центр мишени, высекая крошечные искры.

Талвин глубоко вдохнул, пытаясь повторить. Он сосредоточился, вытянул руку — но его нить вышла тяжёлой, словно он тянул что-то застрявшее внутри. Она оказалась неоднородной: белые участки чередовались с чёрными пульсирующими пятнами, которые извивались, будто живые.

Нить раздулась, превратившись в толстый жгут. Удерживать её стало невыносимо больно. Талвин выпустил энергию в сторону мишени, оставив за собой вязкую чёрную нить.

— Помогите мне избавиться от этой тьмы! — крикнул Тиан. Внезапно появились его помощники.

Они схватили чёрную нить, и Талвин почувствовал, как будто из него вырывают душу. Из пор и сердца начали выходить острые нити, формируя колючий клубок, похожий на морского ежа. От него исходил неприятный запах и застоявшейся крови.

Тело Талвина сильно страдало. Через боль пробивалось странное чувство освобождения. Тиан, не отрывая взгляда от нити, произнёс:

— Мы поступили так без объяснений, потому что ты бы отказался. Как алкоголик, верящий в своё здоровье до последнего. Твою истинную сущность парализовало тёмной энергией, скрывая правду о состоянии.

В сознании Талвина раздался голос Зарка: — Пространство сердца открылось! Раньше я не мог даже заглянуть туда. Сейчас вижу всё как в тумане, но что-то мешает — древняя печать вызывает отторжение.

— Спасибо за помощь, — мысленно ответил Талвин, чувствуя облегчение в груди.

Тёмная жижа продолжала выходить, пока её поток не иссяк. В груди Талвина образовалась звенящая пустота. Она была непривычной, но удивительно приятной. Гнойник был вскрыт и очищен.

Талвин резко схватился рукой за то место, где находится ядро. Сняв майку, почувствовал что-то твердое в районе груди. Там, где раньше было ядро вывалился небольшой осколок.

Силы окончательно покинули его. Мир перед глазами поплыл, голоса Тиана и Зарка стали удаляться, превращаясь в неразборчивый гул. Талвин закрыл глаза и провалился в глубокий, обморок.

Когда он пришел в себя, первое, что он ощутил — это пугающую легкость в груди. Он судорожно провел рукой по коже: там, где раньше ощущался твердый выступ ядра, теперь был лишь гладкий, едва заметный шрам.

— Не переживай, Талвин, — тихо произнёс доктор с выражением спокойной уверенности на лице.— Не переживай, Талвин. «Твое состояние стабилизировалось», —тихо сказал он. — Нанороботы внутри тебя проделали колоссальную работу, они восстановили ткани и заживили шрам. Но это лишь физика. Твое основное повреждение глубже — на тонком плане.

— Что со мной? — голос Талвина звучал хрипло. — Такое чувство, будто из меня вырвали часть. Что-то очень важное ушло навсегда. Так это груз, который ты нёс. Ты так привык к нему что стал воспринимать своим.

— Ядро было твоим щитом, от всего этого. — Теперь его нет, и тебе придется учиться жить, опираясь на собственный свет. Еще много тебе предстоит вычистить. Отдохни еще немного. Скоро к тебе придут.

Талвин медленно закрыл глаза, и реальность больничной палаты начала растворяться, словно туман под утренним солнцем. Стены, приборы, запах — всё это постепенно теряло очертания, уступая место иному пространству. Его сознание, освободившись от оков физического мира, устремилось в уже знакомый образ — к той самой величественной горе, чьи заснеженные вершины пронзали небесную высь.

В прошлый раз он с трудом одолел лишь половину пути, изнеможённый, растерянный, едва способный сделать следующий шаг. Но сейчас… сейчас всё было иначе. Внутри него пробудилась новая сила — чистая, ясная. Она наполняла каждую клеточку тела, придавала уверенности, звала вперёд. Путь назад, в долину, был скрыт густым, почти осязаемым туманом, но Талвина это не пугало. Напротив — его манило то, что ждало впереди, на самой вершине. Неведомая, но притягательная цель.

Он начал восхождение.

С первых же шагов стало ясно: путь не будет лёгким. Резкий, пронизывающий ветер свистел в ушах, заставляя щуриться и прикрывать лицо рукой. Пальцы соскальзывали с обледенелых камней, покрытых тонким слоем инея, а из-под ног то и дело срывались каменные лавины — они с грохотом улетали вниз, исчезая в бездонной пропасти. За спиной висел рюкзак — поначалу едва ощутимый, но с каждым шагом он становился всё тяжелее, лямки врезались в плечи, мешая дышать, словно пытаясь остановить путника.

Через какое-то время силы начали иссякать. Мышцы горели от напряжения, дыхание сбилось, а перед глазами поплыли тёмные пятна. Талвин не выдержал. Он упал на колени, из груди вырвался глухой стон. С трудом, превозмогая усталость, он попытался сбросить рюкзак, но тот словно прирос к спине — ни сдвинуть, ни оторвать. Лишь после долгих мучений ему удалось расстегнуть крепления.

Талвин заглянул внутрь.

Там лежали два его верных ножа — их сталь холодно блестела в тусклом свете, обещая защиту и силу. Но остальное пространство рюкзака было заполнено странными предметами, каждый из которых пульсировал мягким, почти живым светом. Они переливались оттенками синего, зелёного, золотого — словно миниатюрные звёзды, заключённые в материю. Так же лежали пару писем которые приклеились к дну рюкзака что их невозможно было вскрыть или достать. Талвин смотрел на них, не понимая, что это, пока внутренний голос не прошептал:

«Это твой накопленный багаж. Твоя мудрость, твоё понимание мира, твои установки. Но здесь же и твои программы — привычки и клише, которые заставляют тебя действовать по шаблону, даже когда это вредит».

Он замер, осознавая смысл этих слов.

Повинуясь внезапному порыву, Талвин схватил рюкзак и раскрутил его над головой, собираясь швырнуть прочь — в пропасть, чтобы избавиться от груза прошлого. Но рюкзак, описав дугу, мягко вернулся и снова застегнулся у него на плечах, будто насмехаясь.

«Значит, я — это мой багаж», — подумал Талвин.

Он понял: нельзя просто выбросить часть своей личности, какой бы тяжёлой она ни была. Эти письма, эти светящиеся предметы — всё это составляло его суть. Без них он не был бы собой. Смирившись, он затянул лямки, вдохнул холодный горный воздух и продолжил путь. Теперь он шёл, размышляя о своих «программах» — о тех автоматических реакциях, которые годами мешали ему видеть правду, заставляли идти по проторённой дороге, даже если она вела в тупик.

Наконец, когда солнце уже клонилось к закату, воздух стал разрежённым и кристально чистым. Талвин сделал последний рывок — и выбрался на вершину.

Перед ним раскинулась идеально ровная поляна, с невероятно красивой травой. Вид сверху захватывал дух: далеко внизу зеленели бескрайние луга, змеились серебряные реки, а соседние заснеженные пики сверкали под лучами незнакомого, но ласкового золотого солнца. Чистое, незамутнённое чувство радости — такое же яркое и искреннее, как в детстве, — наполнило его сердце. На мгновение он забыл обо всём: об усталости, о сомнениях, о тяжести рюкзака. Осталась только эта безмерная красота и ощущение единства с миром.

Но внезапно небо над поляной посветлело, словно кто-то включил невидимый прожектор. Прямо из воздуха начал соткаться силуэт. Фигура была настолько яркой, что Талвину пришлось прикрыть глаза рукой, защищая их от ослепительного сияния.

— Кто ты? — спросил он, чувствуя, как от этого света по коже пробегают мурашки, а внутри зарождается странное, почти благоговейное волнение.

— Я — твой Ведущий, — ответил голос, удивительно знакомый, будто он слышал его тысячу раз, но не мог вспомнить где. — Один из тех, кто помогает тебе становиться лучше на твоём пути.

— Где я? Это реальность или сон?

— Это место — отражение твоего духа, — пояснил Ведущий. — Гора показывает твой путь к цели. Ты достиг этой вершины, но не думай, что путь окончен. Достижение вершины — это лишь возможность увидеть новые горизонты. Можно идти бесконечно вверх, познавая себя и мир. Но, к сожалению, лишь немногие решаются продолжать подъём. Большинство предпочитает плыть по течению в долинах или останавливаться навсегда, едва достигнув первого успеха.

Ведущий сделал шаг ближе, и свет стал мягче, позволяя Талвину разглядеть очертания мудрого и бесконечно доброго лица. В его глазах читалась тысячелетняя мудрость, но не тяжесть, а лёгкость — как у того, кто давно понял главную тайну бытия.

— Ты очистил своё сердце, Талвин. Ты сбросил старое ядро, которое больше не могло тебя вести.

— Многие увлекаются игрушками, как маленькие дети, — голос Ведущего звучал ровно, без эмоций, но наполненный чувствами, которые были не столь ясны, а скорее ощущались на уровне души. — Другие, так и не научившись ходить, предпочитают ползти, хотя им никто не мешает встать в полный рост. Всё в их руках, Талвин. Но воля — это мышца, которую нужно тренировать.

Ведущий обернулся к горизонту, где заснеженные пики тонули в сиянии, словно растворялись в золотом мареве.

— Я говорю про Космического Человека. Так мы называем разумных существ во Вселенной, которые были созданы с одной целью — становиться лучше, эволюционировать. Я не говорю о животных или существах, лишённых ментального тела. Я говорю о тех, в ком зажжена искра личности.

— Это сродни цветку, который тянется к свету. Если он перестанет тянуться, он засохнет. Многие стоят на месте, бесконечно совершая одни и те же ошибки. Есть и те, кто деградирует. И есть особая ветвь — «паразиты», стремящиеся всё разрушить, действующие только ради себя.

Ведущий посмотрел на Талвина, и его глаза на мгновение вспыхнули холодным огнём, словно в них отразилась вся суровая правда мироздания.

— Мы называем их Тёмными Учителями. Мы специально допустили их участие в великой игре. Почему? Потому что человечество слишком лениво. Тёмные помогают увидеть от противного — как не надо делать. Это необходимо, ведь чем ниже мир, тем меньше в него поступает чистого света. Энергия там становится вялой, стремящейся к застою и покою.

— Это как луч, заходящий в море, — продолжал Ведущий, и перед глазами Талвина возник образ бескрайней толщи воды. — На поверхности вода искрится и сияет, она полна жизни. Но чем глубже луч опускается в бездну, тем слабее он становится, пока в самом низу не воцаряется абсолютная тьма. Так и во Вселенной: чем дальше от Центра, тем меньше Света.

Ведущий подошёл вплотную — так близко, что Талвин ощутил исходящее от него тепло, похожее на дыхание весеннего солнца. Его сияние теперь не слепило, а мягко согревало, проникало в самую глубину души, наполняя покоем и удивительной ясностью, словно после долгой бури наконец то выглянуло солнце, освещая всё вокруг чистым, прозрачным светом.

— Отвечу на один твой давний вопрос, — произнёс Ведущий голосом, глубоким и размеренным, словно далёкий гул океанских волн. — Ты спрашивал про прибор «Статус». Почему в нём были палочки, пёрышко, камень? Зачем было так сделано, спрашивал ты очень давно…

Талвин невольно затаил дыхание, чувствуя, как внутри него что-то дрогнуло. Он внимательно всмотрелся в лицо Ведущего, пытаясь уловить малейшее изменение в выражении, прочесть между строк то, что оставалось невысказанным.

— Видишь ли, — продолжил тот, и его голос обрёл едва заметную назидательную ноту, — если дать такую вещь всем, то она, безусловно, станет хорошим ориентиром. Но в жизни этих ориентиров множество — куда больше, чем может показаться на первый взгляд. Они окружают нас повсюду: в законах природы, в простых истинах, которые мы каждый день стараемся донести. Однако человек зачастую не обращает на них внимания — из-за своей лени, из-за неумения думать глубже, заглядывать за пределы сиюминутных желаний.

Ведущий сделал небольшую паузу, давая словам осесть в сознании Талвина, и продолжил:

—Например многие знают, что им нужно заниматься спортом — но не делают этого. Или понимают, что нужно воспитывать волю, правильно питаться, следить за своим духом и телом — и всё равно пренебрегают этими знаниями. Ориентиров полно, было бы желание их увидеть, осмыслить, превратить в правила жизни.

Он слегка склонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то вроде лёгкой усмешки — не насмешливой, а скорее сочувственной.

— Раз тебе досталась такая вещь, — медленно произнёс он, — было принято решение, чтобы ты не просто получил готовый ответ, а немного подумал. Чтобы осознал ценность подсказки через размышление, через поиск.

— Так получается, вы всё спланировали? — тихо спросил Талвин, и в его голосе прозвучала смесь тревоги, недоверия и жадного любопытства. — Всё, что со мной произошло? И кем было принято это решение? Кто стоит за всем этим?

Ведущий слегка улыбнулся — не раскрывая всех карт, но и не отталкивая.

— А ты сам подумай, — мягко ответил он. — И, думаю, поймёшь. В мире нет ничего случайного — каждое событие, каждый поворот судьбы имеет свою причину и цель. Просто иногда нам нужно время, чтобы это осознать.

Он сделал едва заметный жест рукой, словно подводя черту под этой темой, и добавил:

— Лучше я тебе другое расскажу. То, что поможет тебе лучше понять себя.

Ведущий чуть понизил голос, и в нём зазвучали строгие, но не жестокие ноты:

— Ты, когда был юн, совершил немало неприятных вещей. Пользуясь своим положением, ты отбирал то, что тебе не принадлежало, издевался над слабыми. Ты даже воровал у собственных родителей. Они закрывали на это глаза, любя тебя всем сердцем, но тем самым они учили тебя, что так поступать — нормально. А ведь тебе был нужен строгий урок, чтобы ты не пошёл по пути разрушения, который ведёт лишь к опустошению души и потере самого себя.

Талвин почувствовал, как жар стыда заливает его лицо. Воспоминания, давно погребённые под толщей лет и событий, начали проступать сквозь пелену забвения — смутные, но оттого не менее болезненные. Он опустил взгляд, не в силах выдержать пристального взора Ведущего.

— Теперь ты сам должен стать своим судьёй, — продолжил тот, и в его голосе зазвучала непреклонная, но справедливая сила. — В жизни не бывает случайностей, и твоя потеря памяти — не просто так. Это не наказание, а возможность начать заново, увидеть свои ошибки и исправить их. Это шанс переписать историю своей души — не убегая от прошлого, а принимая его как урок.

Талвин медленно опустил голову. Горькая правда о прошлом больше не жгла его изнутри. Теперь это был просто факт, холодный и беспристрастный, который требовалось принять как данность. В нём больше не осталось места для самобичевания — лишь спокойная готовность двигаться дальше.

— Теперь твоя цель — спуститься вниз, — произнёс Ведущий, указывая рукой на извилистую тропу, уводящую в долину. Его голос звучал мягко, но в нём ощущалась непреклонная твёрдость. — Сверху ты видишь всё в величественном отдалении. Мир прекрасен, но детали скрыты за ширмой высоты. Опускаясь, ты увидишь, как меняются краски: они станут ярче, контуры — чётче. На вершине детали кажутся маленькими и неважными, но именно из них соткана жизнь. Спускаясь, ты пересмотришь всё, чему научился, открывая мир заново, шаг за шагом. А также хочу сказать: раз ты встал на ноги сам, мы тебя больше не будем оберегать как раньше. Тебе нужно самому видеть дальше, правильно думать.

Талвин сделал первый шаг вниз. Он шёл медленно, порой останавливаясь, чтобы оглянуться на сияющую вершину. Она всё ещё манила его своим безмятежным величием, словно прощаясь с ним навсегда. С каждым метром воздух становился плотнее, наполняясь густыми ароматами трав, земли и свежести. Звуки природы — шелест листьев, пение птиц, отдалённый шум ручья — постепенно обретали объём и глубину.

Слова Ведущего эхом отзывались в его сознании, рождая поток мыслей. Талвин размышлял о том, как сложно будет донести увиденное и осознанное до других. Он понимал: большинство воспримет эти знания в штыки. У людей есть мощные программы защиты — ментальные барьеры, оберегающие привычный уклад жизни. Кому-то станет неприятно, даже отвратительно слушать о том, что требует перемен. Они будут спорить, отрицать, искать оправдания — лишь бы не столкнуться с необходимостью что-то менять. Другие, возможно, согласятся на словах, но тут же пропустят всё мимо ушей, сохранив статус кво. Ведь привычное — родное, близкое, безопасное. Зачем что-то делать, если можно оставить всё как есть?

Эти мысли терзали его, но он знал: путь вниз — это не отступление, а новый этап. Спуск требовал не меньше мужества, чем подъём.

Однако Талвин не успел дойти до подножия горы в своём видении. Реальность рывком вернула его назад — словно кто-то резко дёрнул за невидимую нить. Он открыл глаза, выходя из медитации. Комната вокруг выглядела обыденно: стены, мебель. Но внутри него всё изменилось.

Спустя пять минут дверь открылась, и в комнату вошёл демон. Его движения были плавными, почти текучими, но в них чувствовалась скрытая мощь — как в спокойном течении горной реки, под поверхностью которой таятся бурные потоки.

— Меня зовут Раван, — представился он, глядя на Талвина внимательным, изучающим взглядом. — К сожалению, Тиан сейчас занят важными делами, поэтому твоим обучением займусь я. Тиан это мой брат и он меня попросил помочь тебе.

Талвин быстро оделся, стараясь скрыть лёгкое волнение. Они отправились на полигон — огромное пространство, огороженное силовыми полями, где воздух дрожал от напряжения, а земля под ногами казалась живой, пульсирующей энергией.

— Попробуй ещё раз выстрелить лучом, — скомандовал Раван, его голос звучал ровно, без тени снисходительности.

Талвин коснулся кольца, настороженно ожидая худшего. Он боялся увидеть ту же грязную, неоднородную нить, что была раньше — тёмные пятна, пульсирующие, словно живые язвы. Но, к его удивлению, нить, выходящая из металла, оказалась почти идеально белой. Лишь на самом наконечнике стрелы дрожало маленькое тёмное пятнышко — остаток его прошлого, его личного «яда».

Он выпустил стрелу. Она с сухим щелчком пробила мишень, оставив в ней аккуратное оплавленное отверстие. Результат был далёк от совершенства, но это уже был прогресс.

— Неплохо для начала, — одобрил Раван, слегка кивнув. — А теперь я покажу тебе, чего можно достичь. Смотри внимательно. Я буду использовать лишь половину своей силы.

Раван не сделал ни одного лишнего движения. Он даже не поднимал руки — просто стоял, словно статуя, но вокруг него из самого воздуха начали соткаться световые стрелы. Сначала одна, затем две, десять, сотни. Они вибрировали, наполняя полигон низким гулом, похожим на отдалённый рокот грома. Постепенно некоторые из них начали притягиваться друг к другу, сливаясь и уплотняясь, пока не превратились в огромные сияющие копья, сверкающие ослепительным светом.

Вместо того чтобы бить в мишени, Раван направил всю эту колоссальную мощь вверх.

— Смотри! — крикнул он.

Огромное количество света вырвалось из его воли. Сотни стрел и копий устремились в небо, прошивая облака и уходя далеко в космос, оставляя за собой каскады искр. Это было величественное и пугающее зрелище — демонстрация того, на что способен устремлённый, когда его дух и энергия едины.

— Ты также можешь научиться этому, — сказал Раван, поворачиваясь к Талвину. — И создавать не только стрелы, но и мечи, топоры, щиты — всё, что только сможешь представить. Чем точнее будет твой мысленный образ и чем сильнее ты сможешь напитать его энергией, тем мощнее окажется твоё творение. Но всё это, Талвин, зависит от твоего усердия и искренности.

Раван прищурился, внимательно изучая Талвина. Его взгляд проникал вглубь, словно пытался разглядеть не только тело, но и душу.

— Я вижу, что твой источник энергии несколько отличается от нашего. Мы совершенствуем наши… энергоцентры. Для нас основой является кристалл сердца. Ещё с детства мы учимся напитывать его любовью, добротой, всем положительным, раскрывая его грани. Поначалу он выглядит как маленький кристаллик, затем постепенно увеличивается, обрастает новыми гранями, становится всё сложнее и сияет ярче.

Он покачал головой, и в его голосе прозвучала нотка сожаления.

— Твой кристалл, хоть и очистился, по нашим меркам лишь на уровне пятнадцатилетнего. Тебе ещё расти и расти, Талвин. А твоя пробивная сила сейчас — это лишь следствие того, что помимо света ты до сих пор подмешиваешь тьму. Это, конечно, не моё дело, но тебе нужно с этим что-то делать. Нам стоило огромных трудов спасти тебя после разрушения ядра. Это был могущественный артефакт, такого здесь, на нашей планете, нет. И аналогов тоже. Поэтому нам пришлось напитать твоё тело, твою энергоструктуру нашими энергиями. Этого запаса хватит примерно на неделю тренировок.

Раван указал на живот Талвина, и его палец замер в нескольких сантиметрах от кожи.

— Помимо этого, думаю, ты знаешь, что строение вашего тела отличается от нашего. У тебя есть специальный орган накопитель энергии, энергетическое ядро в форме полуовальной сферы. Оно находится в районе пупка. Но сейчас оно настолько сильно угнетено и загрязнено, что ты используешь от силы пять процентов его потенциала. Это в лучшем случае.

— Но как мне их очистить? — Талвин непроизвольно коснулся живота. — Мне так хочется вернуть то, что у меня было ранее. Но сейчас я чувствую, как сила возвращается лишь по крупицам.

— Для этого мы и хотим научить тебя владеть твоим светом, — ответил Раван, и в его голосе прозвучало искреннее сочувствие. — Не знаю, что ты такого натворил в прошлом, но подобное случается лишь тогда, когда человек совершает множество дурных поступков, нарушает огромное число космических законов. Вот тебя и догнало всё это нехорошее. Чем больше ты будешь наполняться светом, тем слабее станет воздействие этой грязи на тебя. Но помни: это не решит проблему окончательно. Тебе предстоит переосмыслить свою жизнь и прожить её в новом ключе — показывая на деле чего ты понял.

— И тут важно понимать одну вещь, — продолжил Раван, слегка наклонив голову. — Если ты начнёшь совершать хорошие поступки, не вздумай считать себя героем, которого все должны восхвалять. Это должно идти от чистого сердца, без желания получить что-то взамен. Чувства обязаны быть искренними, иначе всё это превратится в пустую проделку, в самообман.

Раван ненадолго замолчал, давая Талвину осмыслить сказанное, а затем плавно перешёл к новой теме:

— Кстати, о геройстве… Я знаю, что у тебя есть Куб, а в нём — искусственно созданный кристалл планеты. К сожалению, мы выяснили: родная планета этого кристалла больше не выдержит ещё одного такого воздействия. Если вернуть его туда, скорее всего, всё живое умрёт на ней из-за аномалий, которые вызывают остальные кристаллы. Один из возможных путей — отправить его в более нижний мир нашей планеты, в трёхмерное пространство, и оставить там, заякорив.

Он взглянул на Талвина с лёгкой улыбкой, словно пытаясь смягчить тяжесть новости.

— Тебя также хотели увидеть Луиза и Эльза, две сестры. Они оказали нам огромную помощь в этой войне — наши верные друзья, выступающие в качестве смотрителей со стороны Звёздного Альянса.

Внезапно выражение лица Равана изменилось — оно стало более серьёзным, почти настороженным.

— А ещё, помимо этого, тебя уже довольно давно хочет видеть, как он сам утверждает, твой слуга.

Раван поднял руку, и неподалёку, на краю леса, вспыхнула яркая вспышка света, тут же погасшая. Из чащи начал выходить человек. Он был облачён в глухие чёрные одежды, а его лицо и глаза полностью скрывала маска.

— Как я рад снова вас видеть, Наследник! — прозвучал из-под маски пронзительно радостный голос. Человек стремительно приблизился, упал на колени и начал почтительно приветствовать Талвина.

— Как я рад снова вас видеть, Наследник! — повторил он, не сдвинувшись с места, его голос по-прежнему звенел от восторга. — Вы, конечно же, не знаете меня. Я прислан вашей матерью, дабы сопроводить вас к ней. Ранее я вёл вас, но произошла небольшая катастрофа, и вы попали в пространственную аномалию, после чего я очень долго не мог вас найти.

Он поднял лицо к Талвину, и в приглушённом голосе зазвучала нотка торжественности:

— Когда наступило время, вся та несправедливость, что ложилась на ваших дедов, на вашу мать, хлынула к вам в пятнадцать лет. Этот груз несправедливости чуть вас не погубил. Но благодаря вашей внутренней природе вы смогли бы выжить после всего этого — даже если бы вам не помогали. Я ни в коей мере не хочу вас оскорбить, Наследник, но те, с кем вы жили всё это время, не являются вашей родной семьёй. Вас лишь временно отправили к ним, чтобы вы оставались там до того случая, что произошёл с вами.

Талвин почувствовал, как внутри него нарастает волна ярости. Слова незнакомца ранили глубоко, причиняя почти физическую боль. Не верить — казалось единственным выходом, иначе весь его мир, вся его жизнь грозили рассыпаться в прах. Как его родная мать могла так поступить? Отдать его, словно вещь?

— Я не хотел вас обидеть, почтеннейший, — голос слуги смягчился, будто он уловил бурю эмоций, бушующую в душе Талвина. — Всё, что я хотел, я уже рассказал. Больше не смею вас злить. Времени для решения ваших дел осталось немного, и я приду чуть позже.

Под человеком в чёрном образовалась круглая дыра, похожая на идеально отполированное зеркало. Он упал в неё, и поверхность сомкнулась, не оставив ни малейшей ряби. Лишь маленькая искорка света взмыла вверх и исчезла в небесной выси.

«Постой!» — мысленно воскликнул Талвин, тяжело дыша. «Зря я так проявлял эмоции, — подумал он с горечью. — Из-за этого я не смог до конца узнать, что произошло и кто такая моя настоящая мать».

В душе остался неприятный осадок — смесь гнева, сомнения и растерянности.

На следующий день Талвин наконец встретился с Эльзой и Луизой — подругами, с которыми его разлучила череда неожиданных событий. Луиза первой нарушила молчание, её голос звучал растерянно, а взгляд избегал прямого контакта:

— Привет… Ты прости, что я бросила вас тогда. «У меня просто не было выбора», —произнесла она, нервно теребя край рукава.

Талвин мягко улыбнулся, стараясь развеять её тревогу:

— Всё нормально, Луиза. Я не сержусь. Мне уже рассказали, что ты делала, чтобы помочь демонам. Ты вообще молодец — смог отразить такой огромный горящий валун, летящий прямо на нас говорила она!

Талвин слегка покраснел от похвалы, — Как тебе это удалось? — спросила она, с неподдельным интересом глядя на Талвина. — Ты использовал какую-то особую магию?

— Мне помогла вот эта палка, — спокойно ответил Талвин и, достав из кольца, протянул её Луизе.

Девушка осторожно взяла палку в руки, внимательно изучая её. Её глаза расширились от удивления:

— Какое интересное оружие! Я никогда не видела ничего подобного… Оно очень похоже на оружие из списка небесных артефактов. И если я не ошибаюсь, твоё оружие находится в нижнем списке небесных оружий.

— А что это значит? — не совсем понимая, спросил Талвин. — Я не слишком разбираюсь в таких вещах.

Эльза, до этого молча наблюдавшая за разговором, вмешалась с энтузиазмом:

— Не знаю, правда это или нет, но раньше существовала очень сильная цивилизация, которая решила создать оружие, способное помогать развитию живых существ. Наверное, у твоей палки есть какой-то секрет. Например, делаешь удар — а вокруг все вдруг становятся добрыми и вместо драки начинают договариваться. Это просто пример одного из возможных действий.

— И что же она умеет на самом деле? — с любопытством спросила Эльза, глядя на палку в руках Луизы. — Если не секрет, конечно.

— Вроде бы, если ударить этой палкой, можно попасть в особое пространство, где души развиваются, — пояснил Талвин.

— Очень здорово! — восторженно воскликнула Эльза. — А ну ка, ударь меня скорей! — радостно потребовала она, хлопая в ладоши.

Талвин с явной опаской отнёсся к этой идее, но всё же решил проверить. Он замахнулся, но в последний момент палка остановилась в нескольких сантиметрах от головы Эльзы, словно наткнувшись на невидимую преграду.

— Я так и думала, что так будет, — констатировала Эльза, покачивая головой. — Нужно особое время и место, чтобы всё сработало. Иначе можно будет всех подряд бить, и все станут мудрее — это было бы слишком просто, правда? У артефакта есть свои ограничения, — добавила она с улыбкой.

— Только я всё ещё не совсем понимаю, что за Звёздный Альянс, в котором вы состоите? — спросил Талвин, переводя взгляд с одной подруги на другую.

Луиза вздохнула, собираясь с мыслями, а затем начала объяснять:

— Это организация, созданная для того, чтобы помогать планетам соблюдать мирное существование. В неё входит пятьдесят четыре планеты. Раньше одни уничтожали других, а иной раз даже стирали с лица вселенной целые миры. Было принято решение не допускать подобных катастроф. Нарушителей обычно уничтожают тайно, чтобы они не доводили ситуацию до крайности. Или делают так чтоб не случилась катастрофа.

Эльза подхватила рассказ, дополняя его деталями:

— Каждая планета — как часть огромного пазла. Чем больше разрушений, тем некрасивее становится общая картина, и это влияет на всех остальных. Энергии начинают течь по-другому, от этого страдают остальные миры: появляется больше болезней, срок жизни населения планет начинает сокращаться, развитие останавливается.

— Сильные разрушения на планете манторианцев привели к тому, что на нашей родной планете те, кто умел исцелять, стали намного хуже это делать, — продолжила Луиза. — Нам пришлось прилететь на эту планету скрытно, чтобы предотвратить катастрофу.

— Гравитационный металл, который ты встречал, — это осколки огромного механизма, создающего гравитацию на планете, — пояснила Эльза. — Более десяти таких механизмов были разрушены на Мантории и попали сюда. Оттого их так мало.

— Нашей главной задачей было устранение одного из кораблей, — добавила Луиза. — И у нас это получилось. Даже удалось почти полностью вывести из строя второй летающий остров. У них был план взорвать один из реакторов ближе к поселениям демонов. Это привело бы к цепной реакции на других островах. Магнитное поле планеты могло выйти из строя, и начались бы сильные разрушения и катаклизмы по всей планете. Манторианцы просто этого не знали.

— В худшем случае местные пространственные магниты могли разрушиться, — подхватила Эльза. — Если такое произойдёт, жить на планете станет очень трудно. А восстановления могут продлиться тысячелетиями.

Талвин нахмурился, обдумывая услышанное, а потом задал вопрос, который давно его волновал:

— Почему же только вас двоих отправили? Где остальные из вашего Звёздного Альянса?

Луиза ответила не сразу, её голос стал серьёзнее:

— Нас не так много из-за строгих ограничений. Дело в том, что можно помогать, но нельзя делать всю работу за других. Иначе это будет грубым вмешательством, а оно запрещено. Ты, наверное, представил, как мы прилетаем на кораблях и уничтожаем всех нарушителей? В таком случае мы не дадим им шанса самим осознать свои ошибки и будем не лучше их. Или можно прилететь и запугивать своей силой. Но тогда это тоже грубое вмешательство. А цель всего развития — в том, чтобы они сами дошли своим умом, что не нужно творить зло. Сами нашли баланс и гармонию.

Талвин помолчал несколько мгновений, а затем решился задать вопрос, который давно его мучил:

— Вы можете мне помочь отправиться на другую планету? — спросил он, глядя прямо в глаза подругам. — Мне нужно увидеть своих родителей. А ещё я хотел бы попросить о встрече с вашими главными, если это возможно. Я ищу минерал, который может поглощать энергию. Это нужно для спасения одной планеты.

Эльза и Луиза переглянулись, обменявшись многозначительными взглядами.

— Нам нужно посоветоваться, — одновременно произнесли они, и в их глазах читалась готовность помочь.

Чтобы подготовиться к очищению, Талвину дали неделю. Каждый день он выходил на полигон, тренируясь в стрельбе энергией. Поначалу успехи выглядели более чем скромно: из кристалла вылетали лишь тоненькие, едва заметные ниточки света. В то время как другие бойцы выпускали мощные, широкие стрелы или целые каскады зарядов, он чувствовал себя начинающим, почти беспомощным.

Но на третий день дело пошло лучше. Энергия стала послушнее, нити — толще и ярче. И тогда к Талвину подошли с вопросом о Зарке:

— Он всё ещё внутри твоей души. Хочет ли он остаться или желает выйти наружу? Мы можем помочь ему.

Талвин погрузился в раздумья. Всё это время Зарк неустанно пытался пробить защиту древней печати, сковывавшей энергоканалы Талвина. Они действовали сообща, но тщетно — печать оказалась невероятно могущественной, словно возведённая из непробиваемой энергии.

Тогда Зарк изменил стратегию: спустился ниже, к солнечному сплетению Талвина. Там он вновь столкнулся с аналогичной печатью. Не отступая, продолжил путь вглубь — и снова встретил ту же непреодолимую преграду. Лишь в самом низу, в корневом энергетическом центре, им удалось добиться прорыва. Прежде тусклый, центр засиял ярким, пульсирующим красным светом. Это принесло Талвину ощутимую прибавку жизненных сил — энергия потекла свободнее, наполняя тело новой мощью.

Зарк, взвесив все «за» и «против», решил: пора покинуть пространство души Талвина. Демоны провели несложный, но торжественный обряд. Они окружили Талвина плотным кольцом, и их тела засияли ослепительным светом. Спустя минуту перед Талвином стоял уже не часть его образ, а вполне осязаемый Зарк.

Перемена поражала. Тело Зарка излучало внутреннее сияние, а хитиновые пластины отливали благородным серебром, словно отполированный рыцарский доспех. Он вырос до двух метров, превратившись в величественного гибрида — наполовину человека, наполовину насекомого. В его облике читались сила и достоинство, внушающие невольное почтение.

Не сдерживая эмоций, Зарк крепко обнял Талвина:

— Спасибо тебе, брат, за спасение!

Его голос стал глубже, мощнее, наполнился новой силой. Зарк искренне признал: благодаря Талвину он прошёл колоссальный путь, сбросил оковы прошлого и обрёл невиданную мощь. Теперь он находился на среднем уровне развития — и это наполняло его искренней радостью.

Тем временем Талвин решил уделить внимание своим ножам. К его удивлению, их стало три. Очевидно, часть энергии от разрушенного ядра отца перетекла в оружие, когда осколок оказался в руке Талвина. Он порывался улучшить ножи, но внутренний голос настойчиво твердил: сейчас это не главное. Нужно сосредоточиться на ином.

«Почему я должен забыть о них? — мысленно возражал Талвин. — Они столько раз выручали меня!»

Но ответ оставался неизменным: чтобы двигаться вперёд, необходимо довериться внутреннему чувству, следовать новому, очищенному пути.

Тэч, всё это время пребывавший в кольце Талвина, не испытывал ни страха, ни беспокойства. Сразу после освобождения Зарка он выбрался наружу и принялся изучать окружающий мир с любопытством ребёнка. Он носился по полигону, с восторгом разглядывая каждое устройство.

Демоны, несмотря на скромное количество механизмов, обладали поразительно продвинутыми технологиями. Особенно Тэча увлекли летательные аппараты — огромные конструкции, напоминающие медуз с длинными щупальцами и тарелкой наверху. Эти суда могли преодолевать межпланетные расстояния с немыслимой скоростью.

Несмотря на строгие запреты, Тэч сумел договориться: ему разрешили изучать аппараты — под личную ответственность Тиана. Демоны, оценив его незаурядный интеллект и безобидную натуру, согласились.

Талвин тренировался до полного изнеможения. Каждое новое действие — будь то выстрел или создание энергетической формы — требовало колоссальной концентрации. Когда внутренний кристалл перенапрягался, наступало странное состояние: физической боли не было, но воля словно испарялась. Не хотелось ни думать, ни двигаться — только бездумно смотреть в одну точку, теряя ощущение времени.

В первый же день Талвин перестарался: на следующий день он не мог практиковать магию. Чтобы не терять драгоценное время, он переключился на физические упражнения — укреплял тело, пока разум восстанавливался.

Однажды Талвин отправился на прогулку и решил внимательнее изучить место, где росли диковинные деревья. Его вновь окутал их волшебный аромат. И тут из пространственного кольца сама выскочила его палка. Она стремительно полетела к деревьям и коснулась земли.

Едва палка соприкоснулась с почвой, из неё начали расти ветви. Они стремительно тянулись вверх, словно ожившее чудо. Дерево выросло за считанные минуты, достигнув трёхметровой высоты. Оно сияло и переливалось, меняя серебристый блеск на золотой. Вскоре на одной из ветвей созрел плод похожий на большой овальный кокос.

Один из демонов, наблюдавших за этим чудом, сорвал плод и протянул Талвину:

— Видимо, само дерево хочет поделиться с тобой силой.

Талвин попытался откусить кусочек, но плод оказался твёрдым, словно камень.

— Что же мне с ним делать? — растерянно спросил он.

Эона внимательно изучила плод, провела над ним своим щупальцем, вслушиваясь в его энергетику.

— Время ещё не пришло, — ответила она. — Я чувствую огромную силу внутри, но ему нужно дозреть и привыкнуть к энергии владельца. Талвин осторожно переместил плод в правую руку — поближе к ножам. При этом готовый сразу же вытащить его обратно. И тут произошло нечто неожиданное: ножи, словно живые, будто обрадовались новому соседу. Они не попытались поглотить плод, а, напротив, принялись изучать его, исходя мягким, переливистым свечением. В воздухе заструились тонкие энергетические нити, связывающие ножи и плод в единый узор.

Времени оставалось катастрофически мало. Никто не мог точно сказать, сколько продлится путешествие к центру планеты — тот самый путь, что необходим для «заземления» кристалла планеты. Начались сжатые, почти лихорадочные сборы. Тиан и его верные соратники приняли решение лично сопровождать Талвина в этом опасном походе. Их присутствие должно было стать защитой для операции.

Путь предстоял не просто трудный — он был сложен на уровне самой структуры мироздания. Планета напоминала гигантскую луковицу: шар внутри шара, слой за слоем. Раз в месяц, в строго определённый момент, проходы между этими слоями совпадали, открывая кратчайший путь в нижний или высший мир.

Чтобы подняться в верхние миры, требовалось повысить свои вибрации до тончайших, эфирных частот. Чтобы спуститься в нижние — напротив, перестроиться на более плотные, тяжёлые энергии. Сделать это было крайне непросто: требовались не только знания, но и колоссальная внутренняя дисциплина.

Существовало множество мелких лазеек, тайных троп, но основных входов было всего два. И главное условие: нужно было успеть к моменту их совмещения. Лишь тогда спуск становился относительно безопасным.

— Подошло время к очищению от мшистого мора, — произнёс один из целителей, когда Талвин уже начал готовиться к спуску. Его голос звучал спокойно, но в нём угадывалась нескрываемая тревога. — Талвин, ты должен быть готов к этому испытанию. Смешение сока небесных плодов с твоей кровью — это единственный способ избавиться от вируса и вернуть тебе нормальную жизнь. Мы подготовим всё необходимое, чтобы ты не чувствовал боли во время операции. Постарайся расслабиться и довериться нам. Всё будет хорошо, и скоро ты сможешь снова быть самим собой.

Талвин очнулся лишь на следующий день. Известия, которые он получил, не принесли облегчения: целители смогли уничтожить большую часть вируса, но в одном из лёгких он всё же остался.

— Какая-то непонятная энергия мешает нам исцелить тебя до конца, — объяснили демоны, и в их голосах звучало искреннее разочарование. — Твоя рука, которая наполовину стала скелетом, создала своего рода щит, в котором вирус смог укрыться. Извини, это максимум, что мы можем сделать сейчас.

Когда Талвину стало чуть лучше, он попытался пройтись — и с горечью осознал, насколько ослаб. Если раньше он мог приседать с тонной груза и бегать с невероятной скоростью. Его физические показатели вернулись к уровню, который был до мшистого мора, а возможно, стали даже ниже.

Видя его расстройство, демоны предложили ему попробовать один из своих плодов — похожий на тот, что когда-то съел Имдан Предатель. Талвин взял его в руки. Плод оказался невероятно вкусным — настолько, что описать этот вкус словами было попросту невозможно. Это было не просто физическое ощущение: его словно окатило мощной волной любви, нежной и чистой, как первый рассвет. Талвин замер, оглушённый тихой радостью, которая заполнила каждую клеточку его существа.

Его щёки порозовели, а внутри разлилось тепло, которое невозможно было объяснить рационально. Он кожей чувствовал, как укрепляется его ментальное тело. Кристалл сознания и кристалл сердца вспыхнули ярким, чистым светом, становясь гораздо сильнее, чем прежде.

Перед самым выходом Талвину подарили ещё один плод с небесного дерева. Но не успел он даже подумать, как его тут же выпросила Слизень — и с аппетитом съела, оставшись в полнейшем восторге. Само же дерево, выросшее из палки Антуана, на прощание поделилось с Талвином небольшой веточкой. Он бережно убрал её в своё пространственное кольцо, ощущая, что это не просто подарок — это символ.

Пока они готовились к отправлению, демоны окружали Талвина, щедро делясь мудростью веков. Их история была полна боли, ошибок и, в конечном итоге, обретенной мудрости.

— Мир, который ты видишь сейчас, — начал Раван, его голос звучал размеренно, словно он рассказывал древнюю легенду, — это результат многовековой борьбы. Раньше здесь враждовали три могущественные цивилизации: зверолюди, инсектойды и ящеролюди. Представь себе: бесконечные войны, кланы, ненавидящие друг друга, племена, чьё существование сводилось лишь к уничтожению врага. Планета была залита кровью и замучена разрушением.

Талвин слушал, поражённый. В его воображении возникали картины яростных битв: сверкающие клинки, рёв боевых рогов, клубы дыма над сожжёнными поселениями. Он словно видел всё это своими глазами — и сердце сжималось от боли.

— Но затем, — продолжил Раван, и в его голосе появилась нотка надежды, — они обрели мудрость. Устав от всего этого. Не сразу, конечно. Это был долгий, мучительный путь. Через потери, через осознание бессмысленности ненависти. Они объединились. В один цельный народ, построенный на доверии и уважении.

Он сделал паузу, словно давая Талвину прочувствовать глубину этих слов.

— Духовные наставники — светлые существа — вели нас к этому уровню. Это были не просто учителя, а проводники, чья любовь к жизни была безгранична. Они надеялись, что и манторианцы тоже, со временем, смогут развиваться вместе с ними, обрести гармонию. Но…

Раван печально покачал головой, и в его глазах отразилась древняя печаль.

— Из этого ничего не вышло. Манторианцы оказались слишком злыми, импульсивными, зацикленными на своих страхах и желаниях. Неспособными к мирному сосуществованию. Они предпочли остаться в своей невежественной ярости.

Он поднял взгляд к небу, словно ища там ответы.

— Сейчас мы, даймоны, уверены в своём пути. Мы прошли очищение, мы обрели единство. И мы знаем, что нам осталось совсем немного до перехода на новый, звёздный уровень развития. Мы уже видим врата.

— А что манторианцы спросил Талвин? Раван посмотрел на него, и в глубине его пронзительно ясных глаз проступила тень горечи. Он медленно выдохнул, будто готовясь выложить перед собеседником груз давних наблюдений.

— Начал он, и голос его звучал ровно, но в нём угадывалась скрытая боль. — Если смотреть по меркам космического развития, они сейчас словно пятилетние дети. Причём не просто дети — капризные, избалованные, не желающие слышать ничьих советов. Я говорю прежде всего о тех, кто стоит у власти, о вершителях их судеб. Остальные же… — он помедлил, — те и вовсе едва достигли уровня четырёхлетнего возраста.

Раван провёл ладонью по лицу, словно стирая наваждение.

— Они даже не задумываются, что их используют словно скот, которого можно забить в любой момент. Видят, как убивают их сородичей, и молчат. Каждый думает: «Это происходит с кем-то другим, меня это не коснётся». Слепота, рождённая страхом и эгоизмом.

Его плечи чуть опустились, а взгляд устремился куда-то вдаль, сквозь стены комнаты.

— Когда они жили на родной планете, их развитие можно было оценить как семилетний возраст. Они едва научились разбираться в простейших механизмах — и тут же ринулись ломать то, что было им не под силу. Грубо, без понимания, разрушая всё на своём пути, лишь бы заполучить желаемое. Словно ребёнок, который падает на пол посреди улицы, кричит, бьётся в истерике — лишь бы ему дали конфетку. И неважно, что мать плачет, что вокруг манторианцы смотрят с осуждением. Главное — конфетка в руках и не важно какими методами. А что будет потом — уже не имеет значения.

Он замолчал на мгновение, и в этой тишине прозвучала невысказанная скорбь.

— Еле остались живы после своих экспериментов. Но даже это их ничему не научило. Они стали ещё более жадными, ещё более слепыми. Мы пытались их воспитывать, направлять, открывать глаза — но было уже поздно.

Раван глубоко вздохнул, и этот вздох был очень печальным.

— То, что ждёт их теперь… — он помолчал, подбирая слова. — Надеюсь, они запомнят это навсегда. Вся тяжесть их преступлений, вся инерция бездействия обычных людей — всё это однажды накроет их с такой силой, что они не смогут устоять. И это произойдёт очень скоро. Это лишь один из возможных путей которые я вижу.

Он поднял глаза на Талвина, и в его взгляде читалась не только печаль, но и твёрдая убеждённость.

— Я рассказываю тебе это потому, что и наша цивилизация когда-то прошла через подобное. Каждый, кто стремится к Свету, должен не только помнить о своих ошибках, но и учиться на чужих. Видеть, как другие падают, чтобы не повторить их путь.

Талвин слушал, погружаясь в поток этих слов. Он чувствовал, как они пытаются проникнуть вглубь его сознания, стать частью его существа. Казалось, ещё немного — и он примет их, сделает своими, сольётся с этой мудростью. Но каждый раз на пути возникала невидимая стена — то ли страх, то ли недоверие, то ли ещё не зажившие раны прошлого.

Мы не любим говорить про себя много. Лучше увидеть и прожить сравнивая и делая выводы. Ты наверное уже понял что никто из нас не мусорит и старается не делать плохого.

Пришло время и нужно было выдвигаться. Талвин нашел Тэча в одном из ангаров. Тот с большим интересом изучал сломанного робота. Ты пойдёшь со мной к центру планеты спросил он. Я бы очень рад, но мне так хочется поскорей всё понять и изучить. Боюсь, что потом времени будет не так много. Ты когда вернёшься я с тобой полечу на другую планету. Хорошо желаю тебе удачи всё хорошенько понять и изучить. На том они и расстались. Талвин, Тиан и двое его спутников — «верные соратники», о которых упоминал Раван, — отправились в путь. Их цель — далёкая пещера на западе, скрытая в складках горного хребта.

Они шли долго. Извилистые коридоры пещеры то сужались до узких щелей, где приходилось двигаться боком, то расширялись в просторные залы, украшенные причудливыми кристаллами. Стены постепенно меняли цвет: от тёмно серого базальта до нежно розового кварца, светящегося изнутри мягким, почти живым светом.

Наконец, когда усталость уже начала сковывать мышцы, а дыхание стало прерывистым, стены вокруг засияли. Это не было резкое свечение — скорее, плавное, нарастающее, словно рассвет, пробивающийся сквозь туман. В полу медленно проявился круг диаметром около трёх метров — светящийся проход, пульсирующий, как сердце.

— Это портал, — пояснил Тиан, подходя ближе. Его голос звучал спокойно, но в глазах читалось напряжение. — Наш безопасный путь вниз.

Не колеблясь, они шагнули в сияющий круг.

Туннель подхватил их, унося в недра планеты. Они летели сквозь толщи горных пород, мимо скрытых подводных озёр. Мимо проходили бушующие потоки лавы — жёлтые реки, кипящие в каменных руслах.

Полёт казался долгим. Время теряло смысл в этом бесконечном движении вниз. И вот, когда замкнутое пространство туннеля начало казаться невыносимым, оно вдруг распахнулось — и перед ними разверзлась бескрайняя пустота.

Талвин ахнул от изумления.

Перед ним простиралось огромное пространство, залитое слабым, но пронизывающим светом. Вдалеке, словно мираж, виднелись колоссальные конструкции — кольца, сотканные из сияющего металла. Рядом с ними парили огромные круглые острова, словно оторвавшиеся от земной тверди и застывшие в невесомости.

Они продолжали медленно снижаться, и с каждым метром картина становилась всё более невероятной.

— Этот туннель создан из закалённого эфира, — начал объяснять Тиан, указывая на прозрачные стены, сквозь которые были видны проплывающие мимо слои горных пород. — Это невероятно прочный материал. Его не берёт даже лава. Он словно стекло, но крепче любого камня.

Он сделал паузу, давая Талвину время осмыслить увиденное, затем продолжил:

— Те круглые острова вдали — это пространственные магниты. Они удерживают слои планеты один над другим, словно этажи огромного здания. И через них проходит энергия, идущая от звезды. Таких узлов здесь великое множество — они образуют сеть, которая поддерживает равновесие всей планеты.

Глаза Талвина были полны изумления. Он не мог оторвать взгляда от этого чуда инженерной мысли, от этой симфонии света и материи.

— Странно… — прошептал он. — Я всегда считал, что внутри планеты — только лава да пласты камня. Никогда не думал, что здесь может быть… такое.

Тиан улыбнулся — тепло, понимающе.

— Да, в первый раз это всегда поражает. Мы тоже были ошеломлены, когда узнали правду. Но подумай сам: разве разумные Создатели стали бы тратить столько ресурсов, чтобы просто заполнить недра лавой и твёрдым ядром? Любой, кто строит дом, думает о практичности, о том, как сделать его удобным и функциональным. Почему же многие считают, что внутри планет — твёрдое ядро? Здесь целый мир. Со своей жизнью. Со своими законами.

Они опускались всё глубже. Внезапно свет исчез, и вокруг вспыхнули яркие проекции — звёзды. Они сияли так реалистично, что Талвин на мгновение поверил, будто оказался в открытом космосе.

— Это голограммы, — пояснил Тиан, заметив изумление на лице Талвина. — Их создали искусственно. Чтобы те, кто живёт на ярусах, могли изучать небо, ориентироваться по звёздам и просто радоваться их свету. Это даёт им простор мысли, стремление к чему-то большему.

Он указал вверх, где в темноте мерцало подобие солнца — неяркое, но тёплое.

— Солнце тоже здесь лишь проекция, иллюзия. Настоящая энергия идёт через специальные преобразователи. От самой звезды тянется канал, который соединяется с верхним этажом планеты. Там энергия преобразуется — и лишь потом спускается ниже, адаптированная для каждого слоя.

Видя, что Талвин жадно впитывает каждое слово, Тиан продолжил:

— Чтобы большой космический корабль смог прилететь на этот этаж, ему нужно пройти через огромные каналы. И поверь, они хорошо охраняются. А если попытаться подняться выше нашего уровня, на следующий слой, ты ничего не увидишь. Наши органы зрения не приспособлены для восприятия тех частот. Материя там вибрирует иначе — для нас она словно призрак. Мы не сможем её потрогать, не сможем даже осознать её форму. Чтобы попасть туда, нужно либо съесть множество небесных плодов, либо пройти долгий путь совершенствования преобразования своих тел.

Спуск продолжался. Постепенно внизу начали проступать очертания — сначала размытые, затем всё более чёткие. Горы, покрытые густыми лесами, бескрайние моря, извилистые реки, сверкающие в свете невидимого солнца.

Это был целый мир, скрытый глубоко внутри планеты. Мир, о котором большинство даже не догадывалось.

В какой-то момент Талвину показалось, что они вот-вот разобьются о поверхность — но туннель пронёс их дальше, в самую глубину, сквозь невидимую преграду. И тогда перед ним открылся новый горизонт — ещё более удивительный, ещё более непостижимый.

— Почему мы не остановились? — выдохнул Талвин, и голос его дрожал, будто натянутая до предела струна. В нём смешались напряжение, недоумение и подспудный страх перед неизведанным.

— Это место не подходит, — отозвался Тиан, не отрывая сосредоточенного взгляда от пульсирующего света впереди. — Чтобы заземлить кристалл, нам нужно достичь самого основания ядра планеты. Здесь… слишком много жизни. Слишком много энергии. Она может отреагировать непредсказуемо на чужеродное внедрение. Любое неверное движение — и последствия будут необратимы.

Пейзаж за границами туннеля вновь переменился. Теперь вокруг простирались пласты породы, переплетённые с потоками лавы. Но это была уже не та ярко жёлтая, лава верхних слоёв — здесь она приобрела густой, кроваво красный оттенок, будто сама земля истекала кровью. Жар становился ощутимым, проникал под кожу, заставлял дыхание сбиваться.

И вдруг — ослепительный свет. Они вылетели в пространство, от которого дух захватывало. Перед ними раскрылось истинное ядро планеты.

От него, подобно венам живого существа, тянулись раскалённые нити лавы. Они извивались, закручивались в причудливые спирали и устремлялись вверх, в кору, словно пытаясь дотянуться до поверхности. Внизу, в мерцающем сиянии, парили кристаллические горы. Их свет исходил изнутри, отражался от странной прозрачной плёнки, сквозь которую путники только что пролетели.

Чем ближе они подлетали, тем отчётливее Талвин различал огромные летающие кристаллы. Они были выстроены в виде обручей разного размера, которые с невероятной грацией вращались вокруг центрального ядра. Это зрелище завораживало — словно танец древних звёзд, заключённый в сердце планеты.

А потом они влетели прямо в лаву.

Талвин закрыл глаза, ожидая неминуемой гибели. Ему казалось: ещё секунда — и они окунутся в это пекло, сгорят заживо, превратятся в пепел. Но жара не коснулась их. Они пролетели сквозь слои камня, перемешанного с кристаллами, и внезапно всё закончилось — мягко опустились на твёрдый, прохладный пол.

Как только Талвин пересёк границу портала, на него обрушилась волна чистого, всепоглощающего ужаса. Это был не просто страх — это была паника, проникающая в самые глубины сознания, сковывающая каждую клеточку тела.

Его кожа мгновенно покрылась холодным потом. Он в панике попытался вскарабкаться на гладкую стену тоннеля, но пальцы соскальзывали, не находя опоры. Рухнув на спину, он задрожал, словно загнанный зверь. Глаза метались по сторонам, пытаясь отыскать угрозу, которую он не мог увидеть, но чувствовал каждой фиброй души.

Перед ним возникло нечто. Самое страшное существо, которое он когда-либо видел. Оно давило не только жутким обликом, но и мощнейшей психической атакой. Талвин ощущал, как его сознание трещит под натиском чужой воли, как разум пытается защититься, но тщетно.

Тиан мгновенно оказался рядом. В его руках блеснул обруч из светящегося металла. Одним движением он надел его на голову Талвина.

Сразу стало легче. Удушающая паника отступила. Но отголоски страха всё ещё преследовали: странные скрежещущие звуки, резкие гнилостные запахи, ощущение незримой, всепроникающей опасности продолжали терзать его чувства.

— Обычно они не подходят так близко, — нахмурился Тиан, внимательно осматриваясь по сторонам. — Не ожидал, что нападут сразу.

Они прошли немного вперёд, и вдруг из воздуха выплыл светящийся шар. На глазах Талвина он начал трансформироваться, принимая человекоподобную форму. Существо было соткано из чистого света, его одеяния текли, постоянно меняя очертания, словно живая вода.

— Приветствую тебя, Хранитель, — Тиан склонил голову в глубоком поклоне, приложив руку к груди. В его голосе звучали уважение и почтение. — Нам нужна твоя помощь. Мы здесь, чтобы обезопасить планету от искусственно созданного кристалла. Его энергия нестабильна и грозит разрушением.

— Не узнал тебя сразу, Тиан, — отозвалось существо мелодичным, переливающимся голосом. — Ты сильно изменился. Я распознал тебя лишь по слепку твоей энергетики. Мы стали бдительнее — в последнее время на нас часто нападают. Все хотят захватить ресурсы нашего этажа. Злобных воров здесь теперь в избытке.

Тиан повернулся к спутникам, жестом приглашая их приблизиться.

— Позвольте представить. Это Зелос, один из наших верных соратников. А это Талвин — носитель Кристалла, ради которого мы здесь. Те, кто живёт здесь, принадлежат к эволюции Лиералия. Они — древние защитники ядра планеты, а их мир — живая сеть энергии. Здесь же находится центральный компьютер всей планеты, её разум. Но туда мы, конечно, не пойдём. Доступ туда разрешён лишь избранным. Однако мы воспользуемся одним из главных центров, чтобы оставить Кристалл.

Они долго шли по коридорам, которые извивались, словно живые вены, пронизанные мерцающими линиями энергии. Стены были гладкими, как отполированный кристалл, местами подсвечивались изнутри мягким янтарным светом. Талвин не переставал поражаться тому, насколько разумной и продуманной была эта внутренняя архитектура. Каждый изгиб, каждый переход словно дышали, жили своей жизнью.

Наконец они оказались в гигантской пещере высотой около трёхсот метров. В самом центре к потолку тянулись вытянутые кристаллы, светящиеся ярко голубым светом. Их сияние наполняло пространство неземным, почти священным светом, отбрасывая причудливые тени на стены.

— Здесь мы и оставим твой кристалл, Талвин, — сказал Тиан, указывая на идеально ровную платформу в центре пещеры.

Вдруг издалека донёсся голос, окликающий Талвина по имени. Знакомый, но изменившийся.

Обернувшись, он увидел одного из подопытных Антуана — Тони.

— Это я, Тони! Узнаёшь? — Тони бежал навстречу, и на его лице светилась широкая, искренняя улыбка.

— Тони? Конечно, узнаю! — Талвин не мог скрыть изумления. — Но ты… ты так изменился!

Действительно, прежний измождённый вид исчез. Теперь на лице, шее и руках Тони виднелись небольшие светящиеся камни, вросшие прямо в кожу, словно часть его самого. Они пульсировали мягким сиянием, и Талвин чувствовал от них чистую, живую энергию.

— Что с тобой случилось? Как ты здесь оказался после того случая с Антуаном и экспериментами? — Талвин был ошеломлён метаморфозой знакомого. Не думал тебя тут увидеть.

— О, это долгая история, — усмехнулся Тони, проведя рукой по одному из светящихся камней на своей щеке. — Сначала я как и ты шагнул в телепорт и попал на эту планету, но на её трёхмерный план. Честно говоря, мне там совсем не понравилось. Коренные жители оказались очень злыми и странными — даже страннее меня, представляешь? А их правители так и вовсе ненормальные. Сплошные опыты, психологическое издевательство. Я чувствовал себя там не в своей тарелке.

Тони огляделся по сторонам, и его глаза, теперь сияющие изнутри, загорелись ещё ярче.

— Я долго искал камни, чувствуя их зов. Помнишь после эксперимента я стал их чувствовать и мог поглощать их энергию. Это было как невидимая нить, тянущая меня куда-то глубоко вниз. И однажды наткнулся на странный портал, — он кивнул в сторону тоннеля, по которому они прибыли. — Так я оказался здесь. Я быстро подружился с местными, с Лиералия. Они такие мудрые, такие спокойные! И они разрешили мне питаться этими кристаллами. Они здесь невероятно вкусные! — Тони мечтательно прикрыл глаза. — И их тут так много, что для меня это настоящий рай. Я чувствую, как становлюсь всё сильнее, Талвин. Можно сказать, я нашёл свой дом. Я наконец то понял, чего мне не хватало.

Талвин искренне порадовался за Тони. Тот выглядел счастливым и умиротворённым — совсем не таким, каким был в плену Антуана. Они обменялись несколькими словами, но времени на долгие разговоры не было.

Пришло время заземлить Кристалл Планеты.

Талвин мысленно переместился в пространство Куба и вступил в диалог с его управляющим. Тот подтвердил: всё готово. Оставалось лишь расчистить площадку в центре пещеры.

Передав это Зелосу, Талвин наблюдал, как тот призвал соратников лиералия. С невероятной грацией и быстротой существа приняли форму светящихся сфер и приступили к работе. Это напоминало волшебство: камни и неровности исчезали сами собой, словно растворяясь в воздухе, а земля под ними разглаживалась. Уже через несколько минут площадка превратилась в идеально ровную, гладкую поверхность — будто её отполировали до зеркального блеска.

Талвин осторожно поместил Куб в самый центр новой платформы. И тут началось преображение: артефакт стремительно рос. Его грани расширялись, корпус вытягивался вверх — пока не достиг ста метров в высоту.

В корпусе открылась дверь, и из неё медленно поплыл искусственный Кристалл Планеты. Талвин с тревогой заметил: кристалл перегружен. По его поверхности пробегали яростные всполохи, а исходящие волны энергии были пугающе нестабильны — словно живое существо, терзаемое внутренней бурей.

Кристалл медленно долетел до удерживающих опор. Они тут же активировались, крепко фиксируя его в центре всей конструкции. Лиералии — таинственные мастера света — приступили к тонкой настройке оборудования.

Мягкое голубое сияние окутало Кристалл. На глазах у всех глубокая, уродливая трещина на его поверхности начала медленно, но верно затягиваться — словно живая рана, исцеляющаяся под заботливыми руками.

Талвин почувствовал облегчение и надежду. Он понимал: его долг перед этим миром вот-вот будет исполнен.

— Мы соединили его, наполовину стабилизировав структуру, — доложили Лиералии. Их голоса сливались в один мелодичный хор. — Но потребуется ещё время для полной адаптации. Заземление прошло успешно, но кристалл всё ещё перегружен.

Куб начал уменьшаться, словно сдуваясь, а затем трансформировался. Управляющий явился перед Талвином в виде мерцающей голограммы.

— Моя миссия здесь выполнена, и я намерен остаться с тобой, — произнёс он, и голос звучал уверенно. — Я могу служить тебе верой и правдой.

В этот момент Куб окончательно преобразился, превратившись в небольшой, изящный космический корабль. Это была не просто машина — живое воплощение высоких технологий, слившихся с природной грацией.

Его нос, острый, как наконечник древнего копья, плавно расширялся к середине, создавая мощную, обтекаемую форму. По бокам пульсировали подобия малых крыльев — не из металла, а из живой, трепещущей красной энергии. Они не только обеспечивали подъём, но и создавали вокруг корпуса непроницаемое защитное поле.

Корма завершалась изящным хвостом из трёх широких пластин. Они не застыли в пространстве, а перетекали друг в друга плавными, волнообразными движениями — словно гибкие лепестки, готовые в любой миг скорректировать курс.

— Это спасательный челнок, — пояснил Управляющий, его голограмма материализовалась у самого корабля. — Специально созданный на экстренные случаи.

Отказываться было глупо, да и предложение звучало заманчиво. Талвин кивнул. Корабль мгновенно уменьшился до размеров ладони обратно превращаясь в куб и завис за плечом Талвина — словно верный спутник. Теперь после того как кристалл был извлечён он мог сам летать.

Тиан настороженно покосился на куб, но промолчал, лишь сжал губы.

— Нам нельзя долго здесь находиться, — напомнил Тиан, оглядываясь на всё ещё нестабильный кристалл. — Наши тела привыкли к другим энергиям. Чем дольше мы здесь, тем сильнее воздействие.

Они двинулись обратно к выходу, к порталу, который должен был вернуть их на поверхность. По пути Талвин вспомнил об обещании, данном Кайшину.

— Я спрашивал раньше про редкий минерал, способный пробивать почти любую материю и поглощать другие вещества. У вас случайно нет такого? — обратился он к Зелосу.

Зелос на мгновение задумался. Его лицо, сотканное из света, слегка помрачнело.

— Есть кое-что, подходящее под описание, — медленно произнёс он. — Это отработанный материал, который крайне непросто хранить. Он опасен: килограмм такого вещества, положенный на пол, проест дыру в сто метров глубиной. Со временем его можно очистить и использовать снова, но чем чаще это делаешь, тем токсичнее он становится. Если накопить его слишком много, он может создать микроскопическую чёрную дыру, закрыть которую будет очень трудно. Мы складируем его, хоть за год его получается совсем немного. Но зачем он тебе?

— Мой учитель, Кайшин, борется с вирусом, уничтожающим его родную планету, — ответил Талвин, чувствуя, как его решимость крепнет. — Он хочет создать средство для его уничтожения.

— В другой ситуации я бы ни за что не отдал посторонним такую вещь, — серьёзно сказал Зелос. — Это слишком опасный материал. Но я знаю Тиана, и я вижу, что Хроносфера признала тебя своим хозяином. Мы отдадим тебе всё, что накопили, нам он без надобности. Вот только тебе самому не стоит его забирать прямо сейчас. Твоя энергетика сейчас очень нестабильна, и, если ты останешься здесь хотя бы на неделю, после всех проверок мы сможем тебе его отдать.

— В противном случае я отдам Тиану, и он займётся транспортировкой.

— Ничего не поделаешь так долго не смогу тут находиться, — ответил Талвин, понимая, что спорить бессмысленно. Он сделал дубликат пластины и отдал Тиану. Она содержала координаты пространства, где находился Кайшин, и поможет ему найти его.

Через десять минут к ним подошли Лиералии и вручили три маленькие шкатулки. Зелос поместил на них по камню, который встал в специальный паз — это были особые замки. Их может открыть только тот, кого ты представишь.

Талвину нужно было лишь представить перед собой образ Кайшина — и его образ отпечатается в камнях, настроив их на нужную частоту. Когда всё было готово, они отправились обратно к платформе перемещения.

Пока шли, периодически земля под ногами тряслась.

— Это нормально? — спросил Тиан, настороженно оглядываясь.

— Пока что новый кристалл нестабилен, и такое может быть, — ответили им Лиералии. — Но скоро всё наладится.

Они попрощались с Зелосом и поднялись вверх, обратно в мир, где звёзды были голограммами. Куб Порталиса переместился на спину Талвина — и это стало походить на небольшой ранец.

Они летели, как и раньше, наблюдая всю красоту внутренней планеты. Но вдруг всё изменилось: стало сильно трясти.

Огненное ядро планеты в одном месте выгнулось внутрь, а затем выстрелило мощным потоком. Удар прошёл рядом с каналом, в котором находился Талвин. Канал раскалился, стал красным, а через секунду остыл — как будто ничего не было. Ядро резко крутанулось и вернулось обратно. Движение было не слишком сильным, но вызвало волну разрушений.

Малые каналы потрескались и стали обваливаться. Канал, где был Талвин, треснул сверху — отвалился кусок. Тиан хотел схватить Талвина, но не успел: осколок отшвырнул его в другую сторону.

Талвин вылетел через брешь, а других унесло дальше. Тиан пытался лететь вниз, но давление было слишком сильным, и он всё выше отдалялся. Устояли только каналы более десяти метров в диаметре — их канал был повреждён частично.

Каналы, по которым текла лава, треснули, и лава под давлением забила во все стороны. Одна из таких струй была чуть ниже — Талвин падал прямо в неё.

В последний момент он вспомнил про Левиана — и тот воздушным потоком отклонил их в сторону. Чуть ниже был ещё один поток, и времени на уклонение уже не оставалось.

Эона взяла удар на себя, увеличившись в размере. Она сильно закричала, но осталась в сознании: весь бок был прожжён, а часть лавы застыла на теле.

Сверху летел огромный осколок канала и ударил Талвина в спину. После этого он потерял сознание.