Читать онлайн "Чёрный единорог"

Я лежал на своей любимой поляне в тени двухсотлетнего дуба в центре. Дремал, пригретый жарким полуденным солнцем.

Старый белый единорог вышел из зарослей и замер на границе леса и поляны. Опустил голову и повёл носом, фыркнул. Поднял тяжёлый уставший взгляд из-под тусклой чёлки. Бока подёргивались, хвост нервно бил по бокам, отгоняя летающих насекомых, норовивших сесть на него.

Я поднял голову и посмотрел на него. Его приближение не было неожиданностью — ведь он брёл ко мне долго, даже звал, но я не пошёл навстречу. Старый единорог не был добр ко мне тогда, почему я должен быть снисходителен к нему сейчас?

Мы оба знаем, зачем он пришёл. Он стар и умирает, ему жизнь совсем не в радость: боль, голод и слабость преследуют его. Старик жаждет избавления, и я — единственный, кто может ему его дать. Никто в лесу не посмеет убить единорога. Никто, кроме меня.

Но я не обязан это делать. Могу, но не обязан. Он это знает, поэтому замер на краю поляны — боится моего отказа. Конечно, у него есть и другой вариант: спрыгнуть с Орлиной скалы, чтобы разбиться. Вот только чтобы подняться на неё, нужны силы, а у него их нет.

Ждать естественного прихода смерти — долго ему ждать придётся: ещё не все зубы стёрлись, и стоять может, а рог уже отвалился. Сердобольные сородичи не дадут ему умереть быстро. Ирония жизни единорогов. Очень долгая жизнь длинною в несколько сотен лет, а смерть приходит в течение всего одного года. Обрушивается как лавина: одним утром вдруг просыпаешься — а рога нет. Значит, всё, закат близок.

Но это так кажется, что близок. Ведь в году много дней: сотни утр, когда не можешь подняться, потому что суставы болят, а мышцы одеревенели. Сотни ночей, в которые неведомый ранее холод пробирает до костей. Когда сияющая шерсть и шёлковая грива теряют своё сияние и блеск, превращаясь в грубые пряди, украшенные не локонами, а колтунами.

Мало кто может спокойно принять эти изменения и стоически пройти весь путь, с достоинством испустив последний вздох через год после потери рога. Я таких историй не знаю. Наверно, были.

Этот единорог прожил двести сорок семь лет до потери символа своей особенности, а потому пережить унижение старостью не смог. Был бы он зайчиком, век которого короток, как и умишко, — смог бы, а после веков полноценной исключительности — нет.

Могу отказать, но не буду. Поэтому я встал и кивнул, давая понять, что согласен на сделку. Старый единорог поднял голову и тихим ржанием выразил свою благодарность.

Я убил его быстро. Одним ударом в сердце.

Он осел, соскальзывая на землю, взгляд потух, а из раны вытекла серебристая струйка волшебной крови. Мерцающая лужица довольно быстро набралась вокруг его тела, дурманящий сладкий аромат разлился над поляной, привлекая нектарособирателей.

Я отвернулся, обошёл дуб и лёг с другой стороны, закрыв глаза. Мне надо время. Всё имеет свою цену. И сейчас я заплачу свою.

Я — Чёрный единорог, я — смерть. Не та, которой боятся, а та, которую призывают, о которой молят. Смерть как избавление, а не трагедия. Смерть, которую принимают с благодарностью. И всё же я — смерть. А потому одинок. Меня не сопровождают толпы зверят, стаи птичек и облака бабочек, как моих белых соплеменников.

У всего есть цена. Я убиваю — и через рог с каплями крови получаю их воспоминания, радости, боль, страхи и надежды. За пятьдесят три года своей жизни я повидал их много, а увижу ещё больше. Они получают избавление — я могу их съесть после смерти. Да, я не ем траву и ягодки, мне нужно мясо. И кровь. Такова моя цена.

Старый единорог боялся моего отказа, потому что я помнил его, хотя видел всего один раз в жизни. В самый первый свой день. Когда родился. Именно он вытолкал меня за границу поляны, на которой лежала моя обессиленная в родах мать. Затолкал подальше под куст. Наверно, чтобы я тихо там издох. Я не знал до сегодняшнего дня, почему он так поступил. Сегодня узнал из его воспоминаний.

Рождение чёрного малыша — дурной знак, предвестник бед в оберегаемом единорогами лесу. Единственный способ избежать этого пророчества — гибель жеребёнка до его первой крови, то есть до первого убийства. Как только мать смогла встать, он увёл её, не дав даже взглянуть на моё, как он считал, мёртвое тело. Он раньше не сталкивался с подобной ситуацией, знал лишь из рассказов, а потому посчитал, что если меня не покормить, а спрятать подальше — я умру сам и лес будет спасён.

Но он не угадал. Во-первых, меня не обмыли после рождения, и я был весь обмазан не просто кровью, а кровью единорогов. Самой питательной и живительной кровью на свете. Она так чудно переливалась на моих копытцах, а как опьяняюще и маняще пахла! И конечно, я её слизнул, и не раз. Но этого ведь было недостаточно. Кровь ведь должна была попасть на рог, который вырастает только на следующий день.

И он вырос — сквозь пропитанную маминой кровью чёлку. Так, в то утро я и стал истинным Чёрным единорогом нашего леса. И лес это почувствовал, точнее его обитатели.

Первым ко мне пришёл старый заяц. Он был больше меня, худого и измождённого, голодного, брошенного под кустом. Мой рог был ещё слаб, а я не знал, что мне делать. Я испугался этого крупного длинноухого зверя. У него не было зубов, а уши опали и висели вдоль тела. Когда-то он был серым, но ко мне приполз подслеповатый и седой. Замер передо мной, а когда понял, что я не шевелюсь, вздохнул.

Он подошёл, поправил мою голову так, чтобы рог был направлен на его грудь. Отступил на несколько шагов, а потом сделал разбег и наскочил на торчащую из моей головы смерть. Дёрнулся пару раз и замер.

Меня окатило кровью и воспоминаниями жизни старого зайца. Это были самые страшные минуты в моей жизни. Потому что первый раз, потому что ничего не знал. Потому что это была целая жизнь, влившаяся в меня — маленького и неопытного — за несколько мгновений.

Я вздохнул и посмотрел на остывшее тело, облепленное бабочками. Даже в смерти белого единорога сопровождают бабочки, а не мухи. Наверно, это несправедливо.

У него была долгая и насыщенная жизнь. Насколько она может быть насыщена у существа, которое никогда не боролось за свою жизнь, которому никто и никогда не угрожал, а при встрече почтительно преклоняли голову? В чём была его забота? Наполнять лес силой. Вдыхать в него жизнь весной, поддерживать зимой, чтобы не угасла, а летом — чтобы всё было в меру. Решать споры между зверьём, определять границы угодий, следить за чистотой речных вод и направлять бобров на чистку. А ещё исцелять. Иногда.

Исцеление — это была особая роль. И не ко всякому живому существу этот дар применялся. Как я мог отказать в избавлении, так и белый мог отказать в исцелении. Потому их почитали, берегли и приносили дары.

Интересно мне было узнать, что моё появление не принесло никаких видимых проблем лесу, кроме того, что страдающие звери и птицы теперь могли получить быстрое избавление. Раскаивался ли он в том, что сделал со мной? Не особо, хотя иногда думал о том, что меня можно было бы оставить при себе и не изгонять. Однако попыток найти и позвать не сделал. Ни одной.

Постепенно сумрак ночи накрыл лес, просочился под дуб. Серебристая кровь медленно впиталась в землю. Есть его мне не хочется. Что делать с телом? Это ведь моё любимое место во всём лесу, а тут — это. Может, поступить с ним так же, как он со мной: оттащить подальше под куст. Пусть там лежит и становится перегноем. Куст будет благодарен. Может, какие целебные и полезные ягодки даст. Зверьё благодарно будет.

Всерьёз задумался над таким вариантом. Но чем больше думал, тем меньше он мне нравился: тяжело. Проще ямку выкопать и туда тело столкнуть, землёй закидать. Дуб тоже может быть благодарным.

Пока думал, на краю поляны проступили четыре белых силуэта. Соплеменники пришли проститься со стариком? Почему же не проводили, а отпустили одного сюда? Может, не знали о его планах? Возможно.

Они медленно приблизились к туше и обнюхали, потом посмотрели на меня и принюхались. Я фыркнул и отвернулся. Вот ещё, думают, я его ел. Лучше с голоду сдохну, чем этого есть буду.

Демонстративно отошёл за дерево и там лёг, закрыл глаза. Даже задремал. Проснулся от прикосновения. Рядом стояла единорожица и обнюхивала мою чёлку и гриву. Будь она обычной лошадью, я бы в темноте вряд ли рассмотрел её окрас, но она светилась, как и вся эта четвёрка. Белая с розовым отливом шерсть и грива с хвостом. Ясно, моя мать. Я помнил её из воспоминаний убитого мной единорога.

Это не вызывало никаких ощущений или сожалений. Я ведь пятьдесят с лишним лет переживал детскую и родительскую любовь в сотнях чужих жизней, а в моей такой не было. Эта лошадь мне никто. Она потянулась лизнуть меня в морду, но я отвернулся и недовольно фыркнул.

Кажется, они закончили прощаться и собирались уходить. Ну нет, приятели, давайте-ка дополним процесс расставания общественно полезным трудом. Я негромко заржал, привлекая их внимание. Смотрят, с недоумением, и вот новость: с пренебрежением. Но мне плевать и на них, и на их пренебрежение — я тоже так умею. А ещё умею ждать. Я моложе каждого из них. Посмотрим, с каким выражением они придут ко мне, когда рог отвалится.

Но это не сегодня, слава звёздам и Луне. Сегодня надо закопать этого. Я подошёл к телу и легонько ткнул копытом. А потом, чуть отойдя, топнул по земле, указывая место будущего захоронения. Они с недоумением уставились на меня. Я ещё раз требовательно топнул и заржал:

— Чего уставились? Я сделал то, что он хотел. Это — моя поляна и мой дуб. Ему не место тут лежать и гнить.

— Мы не умеем копать, — возмутился один, с голубоватым отливом.

— Не можете сами — зовите тех, кто умеет землю копать. У меня тоже не лапки с когтями, а копыта, — я снова топнул.

Да, я умею разговаривать. Это вообще не новость. Не люблю просто, да и не с кем обычно.

Они отошли и стали переговариваться, время от времени оглядываясь на меня и одаряя неодобрительными взглядами. Мне до их взглядов дела нет. Исцелять они меня не станут, если приду, так что обойдутся без моего почтения. Лицемеры, прикидывающиеся нежными святошами. А по сути чистоплюи, боящиеся запачкаться и использующие других для своих целей. Никаких иллюзий на их счёт не имею: видел в воспоминаниях старика, да и в отношении ко мне, новорождённому, тоже было достаточно очевидно, какова их «святость», когда никто не видит.

— Мы пришлём помощь, — наконец произнёс один из них и гордо поднял голову. Остальные повернулись, чтобы уйти.

— Э, нет, ребята, так не пойдёт. Я у вас помощи не просил, — я кивнул на тело. — Не помощь, а ваша обязанность. Ваша, назовём это, последняя дань уважения. Мне этот безрогий никто, я ему ничего не должен. А вы?

Они замерли от такой наглости. А мне нравилось видеть, как раздуваются их ноздри от ярости.

— Пусть один за помощью для вас сходит, — сделал ударение на слове «вас», — а остальные ждут. Потом закопаете вместе. А иначе…

Они замерли от этого «иначе». Чем таким я мог им угрожать? Им — великолепным Белым единорогам!

— А иначе, когда рог отвалится, можете сразу на Орлиную гору идти, даже не заворачивая ко мне.

Кажется, они собирались презрительно фыркнуть, но, скосив взгляд на мёртвого собрата, передумали. За помощью отправился зеленоватый. Ну как отправился: дошёл до края поляны и громко заржал в лес. Я прислушался. Отзовётся ли кто?

Из леса вышла росомаха. Поклонилась единорогу. Он качнул головой в нашу сторону, и она, переваливаясь с боку на бок, посеменила к нам. За ней из леса вышло и всё её семейство. Последний малыш был явно хромой и припадал на заднюю лапу, его мордочка искажалась от боли. А ведь повредил лапку он недавно, и сейчас ему помощь нужна.

Росомахе объяснили, что надо делать, и она со всем семейством приступила к работе. Яма росла довольно быстро, а я наблюдал за раненым малышом и моими собратьями. Они сгрудились в стороне, безразлично глядя на процесс. Злость начала подниматься во мне от живота. Они что, слепые? Не видят, как страдает малыш? Почему не помогут? Им ведь ничего не стоит исцелить такую травму!

— Почему не поможете малышу? — не выдержал и подошёл к своей матери.

— О чём ты? — непонимающе уставилась на меня.

— У него лапа болит, ему больно! Вы что, ослепли? — поразился я их безразличию.

— Да, точно, — рассеянно сказала она и неуверенно пошла в сторону ямы.

Приблизилась к росомахе и кивнула на мелкого страдальца. Щенок приблизился и благоговейно уставился на рогатую лошадь. Она опустила голову и коснулась рогом его лапки. Серебристый свет появился в её груди, уплотнился и волной прошёл через шею, голову, сверкнул в глазах и ушёл в рог, излившись яркой вспышкой на травму малыша. Несколько мгновений — и он здоров.

Семейство сгрудилось вокруг исцелённого и стало его обнимать и облизывать. Розовая лошадь отошла в сторону и задумчиво наблюдала. Потом посмотрела на меня, но я отвернулся, давая понять, что обсуждать ничего не собираюсь. Помогла — ну и молодец.

Яму выкопали глубокую. Без особых почестей столкнули тело и закидали землёй. Немного постояли и скрылись в лесу. Только росомаха задержалась. Подошла ко мне и поклонилась. Наверно, она заметила, что это я за её малыша попросил. А может, так, на будущее — вдруг пригожусь. Я кивнул, и она побежала в лес, за ней — малышня.

Небо начало светлеть. Ночь заканчивалась.

Когда я проснулся, солнце почти дошло до зенита. День был жаркий, захотелось пить. И есть. Но есть было нечего. А вот вода тут недалеко.

Дошёл неспешно до реки. Чистая, прохладная вода. Видно каждый камушек на дне, но эта прозрачность очень обманчива: на самом деле река глубокая, мне выше груди, а в некоторых местах и выше головы — приходится плыть. Но я не часто бываю на другой стороне. Там лес заканчивается и начинается что-то другое. Там не наша земля, и я туда не хожу.

Напился и лёг на берегу, наблюдая за медленным течением. Здесь запахи сильнее, чем в лесу. Сочнее.

Стрекозы тонко звенят над водой, рывками передвигаясь в воздухе, как будто хотят улететь, но в пути забывают, куда собирались, и замирают, меняют направление и вновь забывают. Странные. Бабочки интереснее: танцуют так плавно и уверенно. Вот они точно знают, куда им надо. Точнее, знают, что точно там окажутся, а потому никуда не торопятся. Красивые.

К берегу подплыла большая в серебристой чешуе рыбина, вода вокруг неё мутнеет. Кровь. Тонкой струйкой вытекает из бока и полупрозрачной мутью окружает её тело. Пьянящий, хоть и разбавленный, аромат. Подхожу к самой воде и смотрю на неё. Кто-то ранил в бок. На укус не похоже. Может, зацепилась за что? Повёл взглядом по воде — никто её не преследует. Хотя нет, вон там плывут две. Но они на запах крови плывут. Она не их добыча, а значит, будет моя. Справедливо.

Не очень люблю рыбу. Но когда хочется есть — сойдёт и рыба. После убийства всегда подступает голод. Так что поморщился, но съел. Половину. Остальное сбросил в реку подплывшим двум хищникам. Управились быстро. Одна рыбина — трое сыты. Это тоже справедливо. Я рогом её не трогал, а потому воспоминаний не получил. И слава звёздам и Луне — там ведь ничего интересного точно нет. Глупая рыба, глупая жизнь.

Несколько раз пил воду, чтобы избавиться от привкуса тины во рту. Я водоросли не ел никогда, но однажды бобры выше по течению, глубоко в лесу, построили плотину. Уж не знаю, сами придумали или подсказал кто, но течение там было достаточное, чтобы нанесло обрывков травы, водорослей и веток. Всё это стало подгнивать, и вода в том месте испортилась — вот такой же привкус, как у рыбы. Я потом эту плотину разнёс — нечего воду портить. Больше не строили.

На любимую поляну вернулся на следующий вечер. Под дубом сине-голубым ковром проросли незабудки. Ну да, единорог при жизни был именно с таким отливом: голубоватым.

Сладкий насыщенный аромат укутал меня, когда я опустился на землю. Эта нежная сладость окончательно примирила меня с таким соседством. А ведь были мысли найти другую поляну для отдыха, оставив этот дуб. Засыпая, думал о том, что жёлуди тоже, наверно, будут необычными. Может, целебными? И я тоже смогу облегчать страдания, не убивая и не проживая чужие жизни. А с голодом я бы справился.

Лето заканчивается, я всё еще живу под тем же дубом, на ковре из незабудок. На дереве зреют жёлуди, и я собрал уже несколько, припрятал. Жду удобного случая, чтобы испытать их силу или убедиться в их обычности.