Читать онлайн "дорога в некуда"

Дорогой читатель, думаю, мой рассказ тебе покажется банальным, но такова жизнь. Утром солнечным днем Байэл встает — дома никого. Он привык. Он как будто всю жизнь жил в этой звенящей пустоте, где единственным доказательством его существования были грязная тарелка в раковине да старые кроссовки у порога. Приготовив нехитрый завтрак, он наскреб в кармане двадцать сомов. Спешит. Сегодня первый урок подождет — его ждет компьютерный клуб.

В клубе Байэл — другой человек. Там, среди сигаретного дыма и матов старшеклассников, он рубится в стрелялки. Для него сейчас это единственный смысл жизни. Эти рейтинги, очки, фраги... там он крутой. Там у него есть право на выстрел.

После клуба он идет на учебу, еле успевая ко второму уроку. Он заходит в класс, стараясь быть тенью, но тени в этой школе не живут спокойно. Едва он садится за парту, как чувствует на себе пристальный, сверлящий взгляд. Это Арсен, его боло — родственник по маминой линии.

Звучит крипово, скажете вы? Нет, в наших школах это норма. Разделение здесь начинается не с выпускного, а с первого класса, с той самой первой линейки. Нас делят на тех, чьи родители «решают дела», и тех, кто просто существует. Арсен был из первых. Он не просто смотрел — он изучал Байэла, как нечто грязное, прилипшее к подошве его лакированных туфель.

В нашей школе всё держалось на негласном законе «шкурняка» и рэкета. Это начиналось еще в начальных классах: сильные забирали у слабых булочки, потом — деньги на обед, а к старшим классам это превращалось в систему. Если у тебя нет «крыши» или авторитетного брата, ты — кормовая база. Байэл был идеальной мишенью. Тихоня, который учится на тройки, вечно молчит, потому что сказать ему нечего.

— Эй, Байэл, — негромко, но отчетливо произнес Арсен, не отрывая взгляда. — После уроков за спортзалом. «Отметиться» надо. Ты же не забыл, чью землю ты топчешь?

Байэл не ответил. Он просто уткнулся в тетрадь. В классе все знали: если тебя зовут «за спортзал», значит, твои сегодняшние двадцать сомов были последними, которые ты потратил на себя. Это было разделение, заложенное в фундамент их жизни: одни диктуют условия, другие — молча глотают пыль.

Арсен сверлил его затылок, и Байэл чувствовал этот взгляд как физическую тяжесть. Он знал, что Арсен получает от этого удовольствие. Родственная кровь в этом здании не значила ничего. Наоборот, гнобить «своего», который ниже тебя по статусу, считалось особым шиком среди школьных хищников.

Байэл сжал ручку так сильно, что пальцы побелели. Ему хотелось закричать, как в игре, когда у тебя заканчиваются патроны, но в реальности кнопки «перезагрузка» не было. Был только второй урок, бесконечное молчание и страх, который медленно, капля за каплей, заполнял его изнутри.

После уроков Байэл пошел за школу. Там не было никаких пафосных названий, просто глухой угол между спортзалом и бетонным забором, заваленный сухой листвой и окурками. Место, где время замирало, а воздух становился тяжелым.

Арсен уже стоял там, прислонившись к стене. Он не выглядел злым, он улыбался — и эта улыбка была хуже любого удара. Байэл молча подошел и протянул руку. На ладони лежали те самые монеты. Его «свобода», его обед, его право чувствовать себя человеком в компьютерном клубе — всё это перекочевало в карман родственника. Арсен был сильнее, у него за спиной была поддержка, а у Байэла — только тишина.

— Арсен, сураныч… — Байэл сглотнул ком в горле. — Не говори маме, что я на первый урок не пришел. Ты же обещал.

Арсен лениво пересчитал мелочь, будто это были миллионы. Он был мастером манипуляций.

— Ладно, не бойся. Мы же родственники, кровь — не вода. Но завтра, Байэл, ты сделаешь за меня конспект. И сбегаешь в магазин за соком на перемене. Понял?

Байэл кивнул. Он был готов на любую услугу, лишь бы дома всё оставалось по-прежнему. Лишь бы мама не плакала. Он развернулся и быстро пошел прочь, в сторону клуба. Ему нужно было забыться. Снова.

Глава 2. «Эл эмне дейт?»

Дом Байэла — это старая однокомнатная хрущевка. Ремонта здесь не видели с тех пор, как распался Союз. Обои в цветочек выцвели и местами отошли от сырости, а на потолке в углу красовалось желтое пятно от соседей сверху. В этой однушке каждый звук казался слишком громким.

Мать Байэла, Салтанат, жила здесь с ним один на один. Когда отец ушел — Байэлу тогда было всего семь — она как будто выключила в себе женщину. Она больше не покупала платьев, не красила губы. Каждый её день был похож на предыдущий. Она вставала в пять утра, когда на улице еще стояла синяя бишкекская темень, и готовила ему завтрак. Оставляла на краю стола 20 сомов и уходила.

Её работа была тяжелой и пахучей. Она торговала мыломоющими средствами на рынке. Стиральные порошки, едкая белизна, дешевое мыло — этот химический запах въелся ей в поры так глубоко, что даже после душа она пахла рынком. Салтанат давно забыла, что такое быть любимой или просто отдохнуть. Её единственным топливом была мечта: чтобы сын «вышел в люди». Чтобы он не был хуже детей её успешных братьев и сестер.

В Кыргызстане есть невидимый судья, который страшнее любого бога — «Эл эмне дейт?» (Что скажут люди?).

Салтанат жила под этим прессом каждый день. Она боялась, что родственники увидят их нищету. Боялась, что на тое (празднике) кто-то посмотрит на Байэла с жалостью. Она отдавала последние копейки, чтобы у него были чистые рубашки и целые туфли, лишь бы «эл» не сказал, что она плохая мать. Она не знала, что её сын уже давно не живет в реальности. Она не знала, что пока она вдыхает пары хлорки на рынке, Байэл тратит её последние деньги на виртуальные патроны, пытаясь убежать от мира, в котором он — никто.

Байэл вернулся домой поздно. Мама сидела на кухне, устало подперев голову рукой. На столе стоял остывший чай.

— Как школа, балам? — тихо спросила она, не поднимая глаз.

— Нормально, ма— ответил он, стараясь не дышать в её сторону запахом клуба.

Он соврал. В очередной раз. И эта ложь медленно, как яд, заполняла их маленькую квартиру.

Однажды вечером, когда Салтанат только пришла с рынка и пыталась оттереть запах хлорки с рук, в дверь постучали. На пороге стоял Арсен. Он выглядел безупречно: чистая куртка, вежливая улыбка, в руках — пакет с дорогими яблоками.

— Ассалому алейкум, эже, — мягко произнес он, проходя в тесную прихожую. — Апа передала вам гостинцы. Сказала, давно вас не видели.

Салтанат сразу засуетилась. Для неё визит родственника из «той» успешной жизни был событием. Она не видела, как Арсен, проходя мимо Байэла, незаметно толкнул его плечом и подмигнул, беззвучно артикулируя губами: «Деньги приготовил?».

Они сели пить чай. Арсен вел себя как идеальный сын: рассказывал об успехах в школе, о том, как он помогает отцу в бизнесе, как записался на курсы английского. Салтанат слушала его, открыв рот, и её глаза светились восхищением.

— Ой, какой ты молодец, Арсен, — вздыхала она, подливая ему чай. — Настоящая опора для родителей. Не то что некоторые…

Она бросила тяжелый взгляд на Байэла, который сидел в углу, уткнувшись в пустую пиалу. Ей было невыносимо больно. Почему её сын такой угрюмый? Почему у него вечно помятый вид и пустые глаза? Она ведь так старается, так пашет на этом рынке.

Когда Арсен ушел, оставив в квартире запах дорогого парфюма и фальшивого благополучия, Салтанат сорвалась.

— Ты видел его? — она со стуком поставила пиалу на стол. — Ты видел, какой он воспитанный? Весь в отца! А ты? Что из тебя вырастет, Байэл? Опять в школу сегодня опоздал, мне учительница звонила!

— Мам, я просто… — начал было Байэл, но она не слушала.

— «Просто»! — передразнила она. — Почему ты не можешь быть как Арсен? Почему ты вечно молчишь как рыба? Тебе Арсен — боло, он тебе как брат, бери с него пример! Он и учится, и людям нравится. А на тебя посмотришь — сердце кровью обливается. Что люди скажут? Скажут, Салтанат сына воспитать не смогла, двоечника вырастила!

Байэл сжал кулаки под столом. Ему хотелось крикнуть: «Мама, твой „золотой“ Арсен забирает у меня последние деньги! Он издевается надо мной каждый день!». Но он знал, что она не поверит. Для неё Арсен был эталоном, связью с тем миром, куда она так хотела попасть. Она бы просто сказала, что он придумывает оправдания своей лени.

— Иди с глаз моих, — устало махнула она рукой. — Иди уроки делай. Завтра чтобы из школы ни ногой, пока всё не выучишь.

Байэл ушел в свою комнату — за занавеску, которая отделяла его кровать от остальной части однушки. Он лег лицом к стене. В ушах всё еще звучал смех Арсена и разочарованный голос матери. Самый близкий человек в мире только что ударил его больнее, чем любой школьный рэкетир.

Он закрыл глаза и представил, как он снова в клубе. Там у него есть броня. Там никто не сравнивает его с Арсеном. Там он может просто нажать на курок и стереть этот мир в пыль.

Это были последние недели августа — того самого, который в Бишкеке пахнет пыльной полынью и предчувствием конца. Байэл сам не понимал, почему, но в это лето он перестал бегать в клуб так часто. Что-то внутри него, какой-то животный инстинкт, заставлял его быть рядом с матерью.

Он стал её тенью. Каждое утро, в пять часов, когда город еще кутался в серый смог, он вставал вместе с ней.

— Балам, поспи еще, — шептала она, стараясь не греметь чайником.

— Нет, мам. Я помогу.

И они шли. На рынок. Туда, где ряды контейнеров казались бесконечными лабиринтами из железа и человеческого пота. Байэл таскал тяжеленные баулы, набитые бутылками с хлоркой и пачками порошка. Пластиковые ручки врезались в ладони, кожа горела, но он молчал. Он видел, как мама, его всегда сильная, всегда ворчливая мама, вдруг начала съеживаться.

Она работала как заведенная машина. Она суетилась, лихорадочно переставляла товар, протирала пыльные полки тряпкой, которая давно пропиталась едким запахом белизны. Но в этой суете не было жизни — в ней был отчаяние.

Один раз, когда они обедали на картонной коробке прямо за прилавком, Байэл заметил, как она смотрит на свои руки. Они были серыми от постоянного контакта с химией, ногти потрескались, а пальцы дрожали так сильно, что она не могла удержать стакан с чаем.

— Мам, отдохни. Давай я сам доторгую, — он попытался забрать у неё стакан.

Она подняла на него взгляд, и Байэла прошиб холодный пот. Это были глаза человека, который тонет в ледяной воде, но уже перестал бороться.

— Время идет, Байэл... Скоро сентябрь. Тебе нужны туфли. Тебе нужна куртка. Как ты пойдешь в школу? Эл эмне дейт? Скажут: «Смотрите, сын Салтанат в обносках ходит, как нищий». Нельзя, балам. Нельзя позориться.

Она вдруг прижала обе руки к середине груди, прямо поверх старого фартука. Её лицо исказилось от внезапной вспышки боли, которая была глубже и страшнее любой физической раны.

— Опять... — прошептала она, задыхаясь. — Опять жжёт. Байэл, сынок, здесь как будто раскаленное железо застряло. Горит всё... Словно я изнутри превращаюсь в пепел.

— Мам, пойдем домой. К черту этот рынок! — он вскочил, опрокинув пластиковую бутылку. — Мам, пожалуйста!

Но она лишь покачала головой. В её глазах застыла какая-то странная, мученическая нежность. Она протянула руку и коснулась его щеки своей шершавой, пахнущей хлоркой ладонью.

— Ты такой взрослый стал в это лето... — её голос дрожал. — Прости меня. Я так хотела, чтобы ты гордился мной. Чтобы мы были как все. Чтобы у тебя было всё, как у Арсена... А я дала тебе только эти баулы и запах порошка.

В тот вечер, когда они возвращались домой, Байэл нес на плечах не только сумки. Он нес на себе всю тяжесть её непролитых слез. Он видел, как она смотрит на проезжающие мимо дорогие машины, на нарядных людей в парках, и как её «хрустальный взгляд» становится всё прозрачнее и холоднее.

Он чувствовал — над ними нависла огромная черная тень. Август умирал, забирая с собой последние крохи её надежды. Байэл еще не знал, что через три дня она пойдет к брату, и это «жжение» в груди станет невыносимым пожаром, который уничтожит их мир до самого основания.

Он просто крепче сжал ручки баулов и пошел за ней, стараясь попадать в её медленные, тяжелые следы на пыльном асфальте.

Это была последняя ночь их привычной жизни. Воздух в однушке застыл, липкий и горький, как полынь. Салтанат сидела на табуретке, и казалось, что она весит не больше тени.

Её взгляд... Байэл никогда не забудет этот взгляд. Хрустальный. Мертвенно-прозрачный. Она смотрела не на стену, она смотрела сквозь этот мир, прямо в холодную вечность. В её зрачках застыла невыносимая точка невозврата.

— Я три дня назад к брату ходила, — её голос был едва слышным шелестом, от которого у Байэла волосы на затылке зашевелились. — К твоему таяке. В лицо ему смотрела и видела в нем наше детство... Мы ведь из одной тарелки ели, Байэл. Одним одеялом в юрте укрывались, когда маленькие были. Одна кровь, один отец, одна мать... Одна жизнь на двоих была.

Она судорожно вздохнула, и в тишине кухни этот звук прозвучал как треск ломающегося льда.

— Он даже на порог меня не пустил, балам. Стоял в дверях своего дворца, брезгливо так на мои руки смотрел, побитые хлоркой. «Салтанат, — сказал он, — ты как кость в горле у нашей семьи. Мы на тоях среди уважаемых людей сидим, а ты позоришь наш род своим нищенским видом. Ты — неудачница. Не приходи сюда больше, не клянчи внимание. Твои проблемы — это твоя грязь, сама в ней и тони. Эл эмне дейт? Люди смеются, глядя на тебя».

Салтанат вдруг резко, до белых пятен под ногтями, вцепилась пальцами в свою грудь, скомкав старый халат.

— Жжёт, Байэл... Как же здесь жжёт! Словно он мне в самую душу плеснул кислоты. Родной брат... человек, с которым мы из одного чрева вышли, захлопнул дверь перед моим носом. Он убил меня в тот момент, сынок. Не словами, нет... равнодушием своим убил.

Она наконец повернула к нему голову, но её хрустальный взгляд так и не сфокусировался на нем. Она смотрела сквозь него.

— Я так устала быть для них позором. Я так устала гореть изнутри. Я уеду, Байэл. К родным... к папе с мамой. Там нет богатых домов, там нет этого «эл эмне дейт», там просто земля... холодная, спокойная земля.

Байэл почувствовал, как к горлу подкатывает ледяной ком ужаса.
— Мам, не надо... Пожалуйста. Давай уедем отсюда вместе? Давай всё бросим?
Но она лишь слабо, почти призрачно улыбнулась.

— Иди спать, балам. Иди. Завтра... завтра ты проснешься, и всё это закончится. Никакого жжения. Никакой боли. Только тишина.

Он ушел за свою занавеску, чувствуя, как внутри него всё кричит от предчувствия беды, но детский эгоизм и привычка верить, что «мама сильная», заставили его закрыть глаза.

А Салтанат осталась сидеть в темноте. Она больше не плакала. Она просто смотрела в одну точку, слушая, как в груди догорает последняя искра её жизни. В эту ночь в маленькой хрущевке на окраине Бишкека Бог отвернулся от них, оставив место только для той самой тишины, о которой она просила.

Байэл проснулся не от будильника и не от голоса матери. Его вытолкнуло из сна какое-то инстинктивное чувство холода. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в шторах, был необычно ярким, почти злым. Он высвечивал пылинки, танцующие в воздухе, и старую эмалированную кастрюлю на плите.

— Мам? — позвал он, не вставая.

Ответа не было. Обычно в это время Салтанат уже гремела посудой или торопливо обувалась в прихожей, бормоча под нос список покупок для рынка. Но сегодня квартира молчала.

Байэл медленно откинул одеяло. Босые ноги коснулись ледяного пола. Он сделал шаг к кухне, и сердце вдруг начало колотиться где-то в горле, преграждая путь воздуху.

На столе, на привычном месте, лежали 20 сомов. Ровные, чистые монетки. Рядом стояла пиала с остатками хлеба, накрытая салфеткой. Мама позаботилась о его завтраке. В последний раз.

Он поднял глаза.

Мир не взорвался. Земля не разверзлась под ногами. Всё осталось прежним: и облезлые обои, и желтое пятно на потолке, и запах застарелой хлорки. Только Салтанат больше не сидела на табуретке. Она была выше.

Она висела прямо на фоне окна. Её силуэт в утреннем свете казался черной тенью, застывшей между небом и землей. Халат, в котором она вчера жаловалась на жжение в груди, теперь казался слишком большим для её исхудавшего тела. Лицо было повернуто к окну — туда, в сторону гор, в сторону того самого «дома», о котором она бредила последние дни.

Байэл не закричал. У него просто выключили звук. Он стоял и смотрел на её ноги, которые не касались пола всего на несколько сантиметров. Эти ноги в дешевых китайских шлепках, стоптанных на пыльных дорогах «Дордоя».

В этот момент он понял, что жжение в её груди наконец-то утихло. Оно перетекло в него. Словно она передала ему эту эстафету боли, этот раскаленный уголь, который теперь будет выжигать его внутренности до конца дней.

— Мама… — наконец выдавил он. Это был даже не голос, а предсмертный хрип его детства.

Он подошел ближе, его руки дрожали так, что он не мог коснуться её края халата. На полу лежала опрокинутая табуретка — та самая, на которой она вчера сидела с «хрустальным взглядом».

Рядом с монетами на столе он заметил клочок бумаги. Неровным, прыгающим почерком, который оставляют только люди с разрывающимся сердцем, было написано всего три слова:

Байэл взял дрожащими пальцами этот клочок тетрадного листа. Каждая буква жгла глаза, как соль.

*«Кечирип кой, балам (Прости меня, сынок). Я хотела как лучше. Я всю жизнь жила только ради того, чтобы выбить нас в люди, чтобы ты не знал нужды, чтобы мы не были хуже других. Я не справилась. Сил больше нет, огонь в груди всё выжег.

Прошу родных, братьев моих: не оставляйте Байэла. Приютите его, он остался один. Он тихий, он мешать не будет. Ради памяти наших родителей, не бросайте его на улице.

Балам, будь человеком. Не забывай меня. Читай Коран, балам, делай дуа за мою грешную душу. Только твои молитвы теперь меня спасут. Кечир...»*

Байэл рухнул на колени прямо там, среди пыли и солнечных зайчиков. Он прижал эти несчастные 20 сомов к лицу и завыл — без слез, с сухими глазами, обращенными к той самой точке на стене, в которую она смотрела вчера.

Тело Салтанат повезли в родное село. Старый «бусик», подпрыгивая на ухабах, вез гроб по разбитым дорогам, а за ним тянулась кавалькада дорогих внедорожников. Родственники решили: похороны должны быть пышными. Чтобы никто в ауле не посмел сказать, что городские братья забыли сестру.

Во дворе старого родительского дома развернули огромные палатки. Всё было заставлено столами, которые ломились от еды, словно это был не траур, а «той» в честь возвращения блудной дочери. Казаны дымились, десятки зарезанных баранов превращались в горы мяса. Запах жира, свежей крови и горячих боорсоков забивал всё вокруг.

Байэл стоял у забора, глядя на это безумие. Он не плакал. Шок сковал его так сильно, что он казался каменным изваянием среди этой суеты.

— Эже-е-е-ей! — вдруг раздался истошный вопль.

Это тетки из города, завидев группу сельских соседок, синхронно завыли «кошок». Они падали на колени, били себя в грудь, разрывая воздух криками. Но стоило сельчанкам пройти внутрь дома, как плач обрывался на полуслове. Тетки поднимались, отряхивали пыль с дорогих платьев и как ни в чем не бывало начинали обсуждать: «А мясо-то у местного барана жестковато, в городе лучше берут».

Мужчины сидели в тени старого урюка. Таяке (дядя) восседал в центре, принимая соболезнования с лицом библейского мученика. Но как только «чужие» отходили, он расслаблялся.
— Слышали анекдот про таможенника? — негромко спросил он, и круг мужчин взорвался приглушенным смехом. Они смеялись, потирая жирные от бешбармака ладони, а в десяти метрах от них, в холодном доме, лежала Салтанат.

К вечеру, когда основная толпа наелась и разошлась по домам, старшие родственники собрались за «главным» столом обсудить будущее Байэла.

— Ну, пацан-то при нас остался, — начал один из дядь, лениво обгладывая кость. — В записке Салтанат писала… просила приютить.

Таяке нахмурился, его взгляд стал жестким.
— Мало ли что она в горячке написала. У меня в Бишкеке бизнес, Арсену репетиторов оплачиваю, стройка дома встала. Куда я его? К себе в зал на диван?

— У меня тоже места нет, — быстро вставила тетя Гулнара, пряча в сумку пакет с деликатесами. — Муж скажет: зачем нам лишний рот? Тем более, он городской, избалованный. В ауле коров пасти не будет.

— Да и вообще, посмотрите на него! — Таяке кивнул в сторону Байэла. — Парню пятнадцать лет. Лось здоровый. В его годы наши деды уже семьи кормили. Он в городе вырос, квартиру мать ему оставила — пусть там и живет. Большая птица — сама летать должна.

— Правильно, — поддакнули остальные. — Он уже взрослый. Сам за себя постоит. Мы, конечно, будем навещать… на айт приедем.

Они единогласно проголосовали за его «взрослость», лишь бы не брать на себя ответственность. Они закапывали не только Салтанат, они закапывали её последнюю просьбу, засыпая её жирным мясом и пустыми словами.

Прошло десять дней. Десять бесконечных дней «аш» — поминок, когда двор не затихал ни на минуту. Байэл всё это время был как в тумане. Он механически подавал чай аксакалам, выносил мусор, слушал одни и те же дежурные соболезнования. Тело матери уже давно лежало в сырой земле на холме, но шоу для родственников продолжалось. Они ели, пили и обсуждали свои дела, пока на десятый день из города не приехала черная машина.

Из неё вышли двое. Не родственники. Мужчины в кожаных куртках с холодными, как у рептилий, глазами. Коллекторы.

Они не стали заходить в дом. Они просто подозвали таяке (дядю) и Байэла к воротам. Разговор был коротким.

— Салтанат задолжала крупную сумму, — сказал один, лениво листая папку с документами. — С учетом процентов и просрочек — квартира в городе теперь не ваша. Мы её отжали за долги. Документы переоформлены. Парню ловить там нечего, замки мы уже сменили.

Дядя Байэла побледнел. Не от жалости к племяннику, а от страха, что долги могут повесить на него.

— Послушайте, — засуетился таяке, оглядываясь, не слышат ли соседи. — Мы тут ни при чем. Мы — уважаемая семья. Она сама всё это заварила, мы даже не знали! Мы не можем и не будем это оплачивать! У нас нет таких денег для чужих долгов!

Коллектор усмехнулся, глядя на накрытые столы, ломящиеся от мяса.
— Видим, как у вас денег нет. Баранов режете десятками, а по счетам платить — в кусты?

Дядя взорвался. Его трясло от злости и унижения перед «эл эмне дейт». Он ткнул пальцем в сторону кладбища, и его голос сорвался на визг:

— Да мне плевать! Она умерла! Понимаете? Нет её больше! Если вам так нужны ваши вонючие деньги — идите на холм, откапывайте её и из неё долги свои вытряхивайте! Мы за неё не в ответе! Всё, что у неё было — это её позор, забирайте его себе!

Байэл замер. Эти слова ударили его сильнее, чем весть о смерти. Родная кровь, брат его матери, предложил коллекторам «откопать её», лишь бы спасти свой карман.

Коллекторы переглянулись, брезгливо сплюнули под ноги и молча пошли к машине. Для них всё было ясно: квартиры нет, семьи нет, ловить здесь больше нечего.

Таяке, тяжело дыша, повернулся к Байэлу. В его глазах не было сочувствия — только ярость из-за того, что его покой нарушили.

— Видишь? — прошипел он. — Видишь, что твоя мать натворила? Она нас всех опозорила! Теперь и квартиры у тебя нет. И не смотри на меня так. Я тебе сказал — ты взрослый. Иди в город, ищи работу, живи где хочешь. Ко мне не суйся, у меня своих проблем выше крыши.

Байэл ничего не ответил. Он медленно достал из кармана записку матери и те самые 20 сомов. Он посмотрел на дядю, который только что продал память о сестре за спокойную жизнь, и в его душе что-то окончательно лопнуло.

— Хорошо, таяке, — тихо произнес Байэл. — Я уйду.

Он собрал свой рюкзак. Десять дней назад у него была мама и надежда на родных. Сегодня у него не было даже крыши над головой.

Он шел по пыльной дороге прочь из аула, не оборачиваясь. За спиной оставались горы, могила матери и люди, которые ели из одной тарелки, а потом предложили её осквернить. Байэл не знал, где будет спать сегодня ночью. Но он точно знал одно: он больше никогда не будет просить.

В его голове крутилась только одна мысль: «Откопайте её...». Мир вокруг перестал быть цветным. Теперь он видел его только в черно-белых кодах. И в этом коде для его «родни» больше не было места.

Байэл поднял руку, ловя попутку до Бишкека. Впереди была неизвестность, холод и жажда расплаты, которая грела его лучше любого бешбармака. Эпизод: Последний шанс на «семейность»
Через месяц после похорон, когда Байэл уже доедал последние корки и ночевал в подсобке компьютерного клуба, он решился. Голод и отчаяние пересилили гордость. Он пришел к офису своего таяке (дяди).

Таяке вышел на крыльцо, потирая пухлую шею. Увидев племянника — похудевшего, в грязной куртке, с лихорадочным блеском в глазах — он не обнял его. Он окинул его взглядом, как дефектный товар.

— А, Байэл... Пришел всё-таки? — дядя несмешливо усмехнулся, прищурившись на солнце. — Что, «взрослая свобода» оказалась не такой сладкой, как ты думал?

— Мне нужна работа, таяке, — тихо сказал Байэл, глядя в землю.

Дядя помолчал, делая вид, что раздумывает, хотя в его глазах уже промелькнул расчет.
— Ладно. Слушай сюда. У меня на складе один грузчик-экспедитор в аварию попал, месяц в больнице проваляется. Кадров сейчас нет, сезон. Можешь поработать за него. Будешь пахать с шести утра до полуночи. Разгрузка, погрузка, учет. Справишься — посмотрим. Может, человеком станешь.

Весь месяц Байэл работал как проклятый. Он спал на складе на тюках, вставал раньше солнца, разгружал фуры до кровавых мозолей. Он надеялся: «Вот сейчас я покажу, что я свой, что я полезен, и дядя меня признает». Он даже начал представлять, что, может быть, его позовут на ужин, посадят за стол...

Ровно через тридцать дней, когда основной объем работы был сделан и вернулся старый сотрудник, таяке вызвал его в кабинет.

Дядя сидел в кожаном кресле, пересчитывая пачку денег. Байэл стоял напротив, затаив дыхание. Это была его первая зарплата. Его спасение.

Таяке медленно поднял глаза, спрятал деньги в сейф и тяжело вздохнул.
— В общем так, Байэл. Я посмотрел отчеты... — он поморщился, как от зубной боли. — Ты не справился.

Байэл остолбенел.
— Как не справился? Я все фуры разгрузил, ни одного боя, учет в норме...

— Ты мне тут не пререкайся! — рявкнул дядя, хлопнув ладонью по столу. — Ты медленный. Из-за тебя сроки горели. По доброте душевной тебя взял, думал, сестренке помогу хоть так, а ты... балласт. В общем, работник мой вышел. Ты свободен.

Байэл сглотнул ком в горле.
— А... расчет? Я месяц отпахал без выходных.

Дядя рассмеялся. Громко, обидно, запрокинув голову.
— Расчет? Балам, я тебя кормил этот месяц? Кормил. Ты на складе моем жил? Жил. Свет жег? Жег. Считай, что мы в расчете. Я тебе еще и сверху должен был бы выписать штраф за медлительность, но ладно — родня всё-таки. Скажи спасибо, что в милицию не сдал за то, что без прописки в офисе ошивался.

Он вытащил из кармана мятую купюру в 200 сомов и кинул её на край стола, как кость собаке.
— На дорогу до вокзала. И больше сюда не приходи. Не позорь меня перед партнерами своим видом.

Байэл смотрел на эти 200 сомов. В этот момент в нем что-то окончательно разорвалось. Это была не просто несправедливость — это было осознание, что с ним так можно. Потому что у него нет защиты. Потому что он — никто.

Он не взял деньги. Он просто развернулся и вышел.

— Эй! Гордый, что ли? — крикнул ему в спину дядя. — Посмотрим, как ты через неделю приползешь!

Байэл не приполз. Именно после этого эпизода он пошел на кирпичный завод, а потом на «Дордой». Теперь, когда он встречает Бека и отталкивает его, мы понимаем почему: он боится снова оказаться тем наивным мальчиком, которого можно безнаказанно кинуть. Он усвоил урок своего байкешки: в этом мире либо ты хищник, либо ты обед. Глава 6. Школа выживания: От крови к глине
После того как дядя вышвырнул его из офиса, не заплатив ни сома и бросив в лицо жалкие 200 сомов «на дорогу», Байэл перестал верить в людей. Эти деньги он не взял — оставил на краю стола. Он ушел в ночь, чувствуя, как внутри него умирает последняя капля тепла. Голод пригнал его на окраину города, к дымящимся трубам кирпичного завода.

Часть 1. Кирпичный ад
Завод встретил его красной пылью и запахом гари. Здесь не было имен — только клички и номера смен. Байэл в свои шестнадцать пахал наравне со взрослыми мужиками, в основном бывшими зэками.

Там он и встретил Бека. Ему было двадцать пять, и он казался чужаком в этом грязном месте: высокий, статный, с красивым лицом и руками, полностью забитыми татуировками. Когда Байэл от усталости рухнул под тяжестью формы, Бек был единственным, кто подошел и молча помог поднять груз, одарив парня доброй, почти детской улыбкой.

Но этот момент тепла быстро прервали. Один из рабочих, грузный «байкешка» в засаленной кепке, оттащил Байэла в сторону.
— Слушай сюда, малый, — прошипел он, больно сжимая плечо парня. — Ты к нему не подходи. Этот Бек — пинч. На зоне его сломали, он опущенный. Если кто увидит, что ты с ним трешься или он тебя коснулся — ты для всех здесь станешь таким же. Станешь «воздухом», об который ноги вытирают. Ты этого хочешь?

Байэл посмотрел на Бека, который снова улыбнулся ему издалека, не зная о разговоре. Байэлу стало тошно. Ему было жаль этого красивого, сильного парня, но страх за свою шкуру оказался сильнее. Чтобы не стать изгоем, Байэл начал демонстративно отворачиваться, когда Бек проходил мимо. Он выбрал безопасность вместо человечности.

Часть 2. Железный город «Дордой»
Через год, когда Байэлу исполнилось семнадцать, он выправил паспорт и ушел с завода. Заводская закалка сделала его жилистым и злым. Он пришел на «Дордой» — гигантский рынок-лабиринт, где аренда ржавой тачки стала его пропуском в новую жизнь.

Здесь он стал настоящим хищником. «Жол! Жол бергиле!» — хрипел он, расталкивая толпу, толкая перед собой баулы весом в центнер. Он научился ненавидеть всех вокруг, потому что знал: никто не поможет, если ты упадешь.

В один из невыносимо жарких дней, когда марево стояло над контейнерами, Байэл встретил его снова.

Бек шел по рядам, прижимаясь к железным стенкам. Его татуировки на мощных руках поблекли от пыли, но лицо осталось прежним. Увидев Байэла, Бек замер. Его глаза вспыхнули — он узнал пацана с завода. Он увидел в нем что-то родное, что-то, что напоминало ему о моментах, когда он еще чувствовал себя человеком.

Бек рванулся навстречу, широко раскинув свои сильные, забитые татухами руки для объятия. Он сиял, он был готов обнять Байэла при всех, просто радуясь, что тот жив.

Но Байэл замер. Его руки мертвой хваткой вцепились в ручки тачки. Он быстро оглянулся: вокруг были другие тачкисты, хозяева точек, серьезные мужики. Если они увидят его с «пинчем»... если по рынку поползет слух... Его вышвырнут, его тачку перевернут, его паспорт не защитит его от позора.

— Не подходи ко мне, — отрывисто бросил Байэл, глядя в сторону. — Я тебя не знаю. Проходи мимо.

Руки Бека застыли в воздухе. Его мощные плечи поникли, а улыбка медленно сползла с лица, превратившись в горькую маску. Он посмотрел в холодные глаза Байэла и увидел в них тот же брезгливый страх, который видел всю жизнь.

— Понял, — тихо сказал Бек. Его голос был пустым. — Прости... Ошибся я. Думал, ты вырос, а ты просто стал как они.

Бек опустил голову и начал боком, вжимаясь в железо, растворяться в толпе. А Байэл стоял, чувствуя, как его собственные ладони на ручках телеги дрожат от невыносимого стыда. Он только что предал единственного человека, который любил его просто так.

— Жол! — заорал он вдруг, срывая голос в хрип. — Жол бергиле, эй!

Он с дикой силой толкнул тачку вперед. В этот день он окончательно убил в себе ребенка. Он стал частью этого мира — мира, где выживают только те, кто умеет вовремя оттолкнуть протянутую руку. Грязь кирпичного завода и холод «Дордоя» наконец-то слились в нем в одну непробиваемую броню.