Читать онлайн "Живой"

Чаща. Это постылое слово крепко-накрепко засело на подкорке Ульяма. Да будь она проклята со всеми ее обитателями, естественными и противоестественными. Хотя, почему "противо", было бы "противо", то не существовало бы. Это у церковников есть естественные грехи и противоестественные. Соответственно порождения природы у них тоже естественные и противоестественные. Ну делят они всё так.

Сидят там у себя в теплых и чистых кельях и с умным видом скребут гусиными перьями в своих книжульках, которые никто не читает: Сие древо, коего простолюдины в землях близ Гамлета и Ландау именуют Траурным Игловником (лат. Acus Lugubris), суть есть порождение хладной и сырой заразы. Внешности оно прескверной: ветви его не к солнцу стремятся, как у прочих хвойных, но приникают к земле, подражая плакальщикам на похоронах или нищим в рубищах. Кора его темна, аки запекшаяся кровь грешника, и жестка, словно чешуя василиска.

Никто не читает, кроме Уильяма Кроули. Когда-то, после очередной, не очень удачно закончившейся, стычки с бандитами у него был постельный режим во врачевальне Гамлета, а у них несколько книг было. Вот он одну и раскрыл, ради смеха и скуки. Грамоте обучен, не просто человек, а целый шериф. В кожаном камзоле, с тяжелой, окованной железом дубиной, которой он дал грозное имя "слуга закона". А также с верным другом - ирландским волкодавом Фенрисом. Временами господина Вильяма, правда, раздражало то, что его пёс ест много. Но это мелочи жизни.

Вот и вспомнил, некстати, один из отрывков из книги. Или кстати, ибо как раз пробирался через заросли этого самого игловника, кутаясь в кожаный плащ и надев капюшон по самые глаза. Под аккомпанемент промозглого дождя.

Это отнюдь не яростный ливень с раскатами грома и резкими порывами ветра. Это висящая в воздухе ледяная изморось. Вода не падает с неба, а кажется, будто сам воздух конденсируется в холодный пот, оседающий на лицах, одежде и оружии. Будь Уильям поэтом он бы назвал все это "плачущей чашей". Но увы он всего лишь стареющий шериф далёкий от поэтического слога. Поэтому сейчас он проклинает все на свете: себя, людей вокруг, этот лес и мироздание в целом.

Кап... кап... кап... стук похожий на метроном. Хвоя намокает, тяжелеет и начинает испускать резкий, удушливый запах теплой смолы.

А потом ещё проверять лапы у пса. Не приведи Господь воткнется одна из игл и болезней не миновать если вовремя не обработать рану.

Тропа превратилась в чавкающее месиво, которое засасывает сапоги по самые щиколотки. Трудно шагать, суставы ноют от пронизывающей сырости, (да и не двадцать лет уже), которая легко проникает под шерсть и кожу, пробираясь к самым костям.

И надо всем этим стоит запах. Тяжелый, осязаемый запах мокрой собачьей шерсти, болотного газа, ржавого железа и грибной плесени, которая под дождем начинает расти с утроенной силой, покрывая поваленные стволы мерзким, зелёным одеялом.

В мокрой Чаще не слышно птиц. Есть только бесконечный, сводящий с ума шорох миллионов падающих капель, скрип размякшей древесины и хлюпанье грязи под ногами.

Но вскоре должен быть тракт. Не факт, что он не размок, но все ж более открытая местность, больше света, ориентир в конце концов.

Заросли игловника наконец начали редеть. Острые черные ветви неохотно расступались, напоследок цепляя плечи Уильяма, будто не желая выпускать его из своих удушливых объятий.

Впереди забрезжил грязно-серый просвет. Шериф сделал последний тяжелый шаг, вырывая сапог из липкого плена корней, и ступил на тракт

Дорога действительно размокла, превратившись в широкую реку бурой грязи, но здесь дышалось немного легче. Уильям откинул капюшон, подставляя лицо ледяной мороси, и шумно выдохнул.

- Ну что, Фенрис, живы пока, - негромко произнес он, оглядываясь на пса.

Волкодав не ответил. Он замер на обочине тракта, вытянувшись в струну. Шерсть на его загривке поднялась дыбом, а из пасти донеслось низкое, утробное рычание. Ветер, дующий вдоль дороги, принес новый запах.

Это не был запах затхлого леса.

Это была свежая кровь и гарь.

Пес с глухим рычанием рванул на запах. Уильям поспешил за ним. Усталость как рукой сняло, похоже открылось второе дыхание.

Через милю по тракту на запад, полагаясь на нюх своего питомца шериф добрался до места и не на шутку встревожился.

Дым от тлеющей дощатой опрокинутой на бок повозки и поднимался вверх и исчезал без следа в сером небе. Вокруг нее лежало три человека. Один с арбалетный болтом в груди, не спасла его кожаная броня. Другие совершенно точно зарубленные в такой же плохой броне. Ещё один в полусидячем положении, прислонившись к предорожному дереву солидный мужчина с открытыми глазами. Казалось он просто сидит отдыхает, если бы не кровавое пятно на груди. Похоже на мушкетный выстрел. Или аркебузный. Или из мушкетона засадили картечью. Кто его разберёт после попадания. В руке мужчина сжимал разряженный арбалет.

Чуть поодаль нашелся труп с болтом из этого арбалета и похоже труп принадлежал нападавшему. Рядом сидел волк.

Он был стар. Настолько стар, что его серая шерсть казалась почти белой в тумане Чащи. Один его глаз был затянут белесой бельмовой пленкой, ухо разорвано в старых драках, а левая задняя лапа была неестественно вывернута.

Он не торопясь рвал плоть на теле мертвого человека. Вокруг него не было стаи. Такие старые калеки не выживают в стаях — их изгоняют. Он был одиночкой, падальщиком, живущим на обочине.

Фенрис замер, вытянувшись в струну. Шериф поднял дубину, но не сделал шага вперед.

Старый волк медленно поднял голову. С его морды на одежду мертвеца капала сукровица. Он уставился на пришельцев своим единственным зрячим глазом — желтым, умным и бесконечно усталым. В этом взгляде не было безумной ярости, только холодный расчет выжившего.

Зверь оценил ситуацию. Перед ним стоял крепкий мужчина с тяжелым оружием, от которого пахло порохом и сталью. И, что хуже, рядом с ним стоял сытый, сильный домашний пес, готовый порвать за хозяина горло любому. Драка для хромого одиночки означала верную смерть.

Шериф сделал один медленный, тяжелый шаг вперед. Подошва сапога с хрустом раздавила какую-то ветку. Фенрис издал короткий, предупреждающий рык.

Волк прижал уши. Он не зарычал в ответ. Вместо этого он издал тихий, хриплый звук, похожий на вздох, и медленно, волоча раненую лапу подался восвояси. Он ни разу не повернулся к Шерифу спиной, отступая задом в серую стену тумана.

Через секунду его силуэт растворился среди искривленных стволов деревьев, будто его и не было. Только капли свежей крови на траве напоминали о его присутствии.

- Умная тварь, - прошептал Шериф, опуская дубину, - понимает когда нужно уйти.

Его сердце колотилось, но не от страха, а от гнетущей тишины этого места.

Почему не пришли другие волки? Погода? Не успели? А этот волк, видимо, специально у дороги побирается ибо ни на что другое не годен.

Прочая живность его не беспокоила. Дрозд выклевывал у мертвецов глаза, а сорока искала золотое сверкающее кольцо, но ничего похожего не нашла.

Внезапно услышав что-то неуловимое пёс заметался между обломками. Он проигнорировал мертвецов и бросился к повозке. Фенрис начал неистово скрести лапами дощатую дверь скуля и оглядываясь на хозяина.

Шериф подошел и приложив усилие сломав последнюю целую петлю, откинул искореженную панель дерева. В нос ударил запах дорогого парфюма, смешанный со смрадом смерти. Внутри, в тесном пространстве он увидел женщину в богатом платье. На голове не была глубокая рана, волосы залиты кровью. Она была мертва, прижимая что-то к груди, будто пытаясь закрыть это своим телом до последнего вздоха.

Когда Шериф осторожно коснулся её застывших рук, они бессильно разошлись.

Там, в коконе из окровавленного бархата и тончайшего кружева, лежал младенец.

Маленькое существо было бледным, как фарфоровая кукла. Его крошечные кулачки были сжаты, а на щеке запеклась капля материнской крови. В этой обители разложения, среди растерзанных тел и торжествующей тьмы Чащи, ребенок был невозможным, пугающим пятном чистоты. Младенец открыл глаза. Они были пронзительно ясные, не понимающие ужаса окружающей обстановки и издал тихий, едва слышный всхлип.

Фенрис лизнул крошечную ручку, и его хвост один раз коротко ударил по доскам повозки. Шериф замер.

- Господь милосердный, - прошептал Шериф, и это была не молитва, а осознание приговора, - дружище, зачем ты его отыскал?

Он поднял ребенка. Тот был теплым. Последний теплый предмет во всем этом проклятом лесу. Шериф спрятал сверток под свой тяжелый кожаный плащ, прижимая его к груди, ближе к сердцу.

- Молчи, малый, - пробормотал он, оглядываясь на темнеющие деревья, - Если хочешь выжить в Ландау, научись молчать и лгать раньше, чем начнешь ходить. Пойдем, - сказал Уильям псу, унося с собой тайну, которая могла спасти одну женщину. Но после нужно вернутся, чтобы позаботится о павших.

***

Ландау встречала их не светом окон, а удушливым запахом торфяного дыма и затхлости. Дома здесь строили низкими, с тяжелыми, нависающими крышами, которые в темноте казались сгорбившимися спинами калек. Грязь на единственной улице густая, липкая, она чавкала под сапогами, как будто земля пыталась утянуть пришельца в свои недра.

Тишина здесь была особенная, не мирная, а напряженная. Окна были плотно занавешены тряпьем, а двери заперты на засовы. Ландау боялась ночи, боялась леса.

Шериф шел по центру улицы, прижимая к груди сверток, спрятанный под тяжелым кожаным плащом. Фенрис держался чуть поодаль, настороженно водя носом: он чувствовал, как за щелями в ставнях за ними следят десятки глаз.

В сумерках деревня казалась кладбищем, где покойники вдруг решили подняться, чтобы подсмотреть за живыми. Мимо промелькнул силуэт пьянчуги. Он замер, прищурился, пытаясь рассмотреть Шерифа, но, заметив оскал Фенриса, тут же юркнул обратно в темноту, перекрестившись дрожащей рукой. Фенрис как и всякий пес не любил пьяниц и запах алкоголя. Интересно, а как относятся к этому волки? Им все равно или тоже звереют? Говорят приматов (и я не о людях) можно научить пить. А у Джерома Клапка Джерома была история про кошку-пьяницу.

Шериф свернул в переулок к дому Клары. Это был самый крайний дом у леса, чьи стены почернели от времени и сырости.

Когда он постучал три коротких, два длинных, то дверь приоткрылась мгновенно, будто Клара стояла за ней всё это время, прислонившись лбом к холодному дереву. В узкой полоске тусклого света, пробивающегося из дома, лицо женщины казалось выточенным из воска. Глубокие тени залегли под её глазами, а губы были искусаны в кровь.

Она посмотрела на Шерифа, затем на Фенриса.

- Ты пришел глумится? - её взгляд метнулся к углу комнаты, где на столе, накрытое домотканым полотном, покоился ее сын, мертвый, - уходи.

- Даже не пробовал, - шериф шагнул внутрь и захлопнул дверь, отрезая их от враждебного Ландау. За ним вошёл пёс. И тут же сделал те движения которые делают все уважающие себя псы с мокрой шерстью. Он обтрусился, обдал Клару капельками воды.

Тем временем Уильям осторожно развернул край своего пропитанного кровью плаща. Младенец, почувствовав тепло, слабо пошевелился и издал тихий, дрожащий вздох.

- Это ребенок... Бог ты мой...

- Клара, он голоден. Тебе больно из-за молока. Вы нужны друг другу.

Клара протянула руки. Её пальцы дрожали, когда она коснулась крошечного лица найденыша. Она не плакала, ибо слез не осталось. Она просто смотрела на ребенка, как на единственное спасение в мире, сошедшем с ума.

В этот момент снаружи, где-то далеко в Чаще, раздался протяжный, тоскливый вой, который эхом отозвался в стенах дома. Фенрис ответил ему низким, вибрирующим рыком.

- Мне пора. У меня ещё есть дела.

Уильям осторожно прикрыл за собой тяжелую дверь дома Клары. Засов с той стороны задвинулся не сразу, но все же встал на место с глухим, окончательным щелчком.

На улице уже густели сумерки. Ледяная морось почти утихла, превратившись в сизый, неподвижный туман, который медленно выползал из лесной низины, затапливая улочки Ландау. Воздух стал холодным и резким.

Шериф глубоко вдохнул, пытаясь избавиться от стоявшего в легких запаха лаванды, крови и горького материнского молока, и тут же заметил шевеление у угла дома.

Три или четыре угловатые тени шмыгнули за поленницу. Местная детвора. Деревенские мальчишки, вечно голодные, грязные, с вечно шмыгающими носами. Они всегда крутились там, где происходило хоть что-то интересное. А возвращение промокшего шерифа с огромным свертком под плащом было для них событием мирового масштаба.

- Чего вылупились? — хмуро буркнул Уильям, поправляя на плече ремень своей тяжелой дубины, - марш по домам, пока уши не открутил. Живо!

Мальчишки брызнули в рассыпную, как испуганные воробьи, шлепая босыми пятками по холодной грязи. Но Фенрис, который всю дорогу шел, напряженный как струна, вдруг с радостным, басовитым тявканьем рванул следом. В три прыжка он настиг самого мелкого карапуза в слишком большой для него холщовой рубахе и аккуратно ткнул его носом в спину, отчего тот с писком покатился по мягкой, мокрой траве, и принялся шумно, с упоением лизать ему лицо.

Уильям замер, прижав руку к лицу.

- Фенрис, скотина ты этакая, назад, - безвольно прошептал он.

Но было поздно. Увидев, что страшный «зверь шерифа» никого убивать не собирается, остальные мальчишки притормозили. Через секунду они уже с визгом и хохотом облепили волкодава. Фенрис крутился волчком, подставлял чесать бока, катал мелкого на спине и преданно заглядывал в карманы в поисках чего-нибудь съедобного. В серых сумерках этот шумный, живой клубок из детского смеха и собачьего лая выглядел почти сюрреалистично.

Шериф смотрел на них, и тяжелая, горькая складка у его рта на мгновение разгладилась. Он подумал о том, что еще полчаса назад этот пес вытащил из окровавленного кружева нового жителя этого проклятого места. Может быть, этот мелкий через пять лет будет так же бегать здесь и играть с Фенрисом. Если, конечно, они все выживут.

- Ладно, будет вам, - Уильям подошел ближе и коротко свистнул. Пес моментально отпрыгнул от детей и сел у ноги хозяина, преданно высунув язык. Мальчишки, запыхавшиеся и грязные, смотрели на шерифа с восторгом и легким опасением, - Домой бегите, орлы. Темнеет уже. Чаща не терпит неосторожность.

На этот раз они послушались. Убегая, они оборачивались и махали Фенрису руками, а тот тихонько помахивал хвостом им вслед.

Уильям проводил их взглядом, пока их силуэты не растаяли между серыми избами Ландау. Смех утих, и на деревню снова навалилась тяжелая, сырая тишина.

Шериф повернулся в сторону общинного сарая. Ему нужна была лопата.

Нужно было вернуться на тракт. Пока окончательно не стемнело, пока волки и мародеры не растащили то, что осталось от повозки, Уильяму Кроули предстояло вырыть несколько могильных ям.

И сделать это так, чтобы земля над ними казалась нетронутой.

Тайны в Ландау жили долго только тогда, когда их закапывали глубоко в землю.