Читать онлайн "Осколки Истины. Смерть невинности"

Эта история содержит сцены, способные смутить даже видавшего виды пирата: жестокие драки, смерть безвременную и несправедливую, одержимость, насилие, грязные слова, которыми пираты обмениваются чаще, чем любезностями, и вещи, которые чистильщики творят с полукровками, лучше не описывать вовсе.

Если вы ожидаете лёгкой прогулки по цветущим садам Лириэ'Арнес — лучше сверните на ближайшем перекрёстке. Здесь ветер пахнет кровью, души продаются далеко не за ауреусы, а некоторые догмы порой высмеиваются. Но если вам по душе истории, где герои ошибаются, порой платят за свои решения кровью и не всегда выходят сухими из воды — добро пожаловать на борт, братцы.

«Топоним «Зельвальт’андор», сохранившийся в хрониках Предраскольной Эры, принято переводить как «Союз Шести Земель». Примечательно, что корень «Зель» присутствует в числительном «шесть» как у сильванорцев, так и у нефелийцев, что служит лишь одним из ключевых доказательств некогда существовавшего глубокого политического и культурного симбиоза между прото-сильванорскими и прото-нефелийскими народами в рамках структуры Империи Зельвальт’андор».

— Из трактата «Этимология утраченного: Происхождение государственности» Мал’Каил Куива’Нариен.

Заполонённая полукровками и людьми таверна на одном из Безымянных островов ревела и чадила, словно кузнечная печь, разогретая до предела.

Полукровки — живые памятники запретным союзам — копошились в дыму и углах таверны. Одни — с пятнистой кожей, другие с конечностями, что торчали под неестественными углами, у третьих и вовсе не хватало частей тел. Лишь те, в чьих жилах текла сильванорская кровь, сохранили благородные черты: высокие скулы, миндалевидные глаза, кожу цвета тёплого янтаря — дар божественных предков, не подвластный смешению кровей.

Воздух, густой от запахов прокисшего эля, едкого табачного перегара и пота, пропитывал насквозь деревянные стены, одежду и даже мысли тех, кто осмеливался переступить порог. Это логово давно стало пристанищем для отребья морей — разбойников, контрабандистов, беглых колдунов-полукровок. Таверна «У Старого Хью» была местом, где хоронили свои грехи на дне кружки и тонули в хриплом хохоте, пьяном угаре и звоне монет, предаваясь дикому веселью под пиратские песни и хруст осколков разбитой посуды.

Но сегодня даже здесь царила иная атмосфера. Близился Турнир Пяти Орденов — событие, от которого дрожали воды не только Разбойничьего Архипелага, но и всей Империи. В воздухе висело напряжение. Каждый выдох, каждый звон кружек шептал: «Урви-схвати-убей» и искрился алчностью. Даже завсегдатаи с обожжёнными ледяным пламенем Бездны душами ёжились под тяжестью всеобщего напряжения. Турнир манил не романтикой приключений — он обещал столько золота, что сердце замирало. Достаточно, чтобы перерезать глотку собственной матери. Хватит, чтобы предать родного брата. И с лихвой — чтобы продать душу дважды.

В углах, у стойки и за столами, покрытыми шрамами от кинжалов, бандиты сторожили момент, и их глаза, неотрывно следили за дверью. Ждали, когда явится хотя бы один из них — капитан с Меткой Удачи, чей жест, слово, даже взгляд станет сигналом. И тогда из этого пышущего жаром котла вырвется настоящая лавина — команда призраков, готовая растерзать саму Смерть ради тяжести монет в карманах… или вечного покоя на дне бескрайнего океана.

Внезапно в стену вонзился кинжал, да так, что перебитая клёпка отлетела в темноту.

— Долго ль мы ещё будем вымачивать якоря, ночной шип их дери?! — голос бородача, швырнувшего нож, звучал словно из бочки. — Капитаны стали рыбами-молчальниками, что ль?

За столом, испещрённым зарубками — памятью о тысячах драк, поднялся коренастый пират с лицом, будто перепаханным драконьими когтями. Левый глаз его прятался под бельмом, а вместо носа зияла дыра, прикрытая запёкшейся кровью и кожей.

— Во-во! Турнир через неделю, а новостей нет. Да и ставки делать не на кого! — рявкнул он, тыча в воздух обрубком пальца.

Тень у стойки колыхнулась, и в свет факелов выплыла женщина. Красно-рыжие волосы падали на плечи кровавым водопадом, а левая часть её лица, покрытого сетью вен, напоминала потрескавшийся глиняный горшок. Вторя ядовитому взгляду изумрудных глаз, у пояса её сиял острый клинок.

— Не гони, прощелыга подкильная, — зашипела она, заставив вздрогнуть ближайших к ней выпивох. — Юнец До’Ленн’Тар из Алых Лепестков сломает спины всем этим щенкам, хоть он и мальчишка. Чистая кровь Илл’Танар течёт в нём! Бабка его — живая легенда, а мать долиной Лириэ’Арнес правит! Ставлю сотню ауреусов на сильванорского отпрыска!

— Бьюсь об заклад, кислые морды! — взревел парень с медными волосами, хлопнув кулаком по столу. — Сильванорский щенок раздавит всех остальных наследников как скорлупу! Слыхали? Шесть сундуков ауреусов и аргентусов на него поставила капитан «Громовержца»! Раз уж даже она на девку из своей расы ставить не стала… О многом говорит!

Хохот загремел по залу, сливаясь с перезвоном кружек, но вдруг стих. Из угла, где мгла была гуще смолы, поднялся полукровка с оплывшим лицом: левая щека текла книзу растопленным воском, а на лбу синевато светилось клеймо Истинного — древний символ, почти стёртый временем.

— А Амис’Драэль? — он провёл костлявыми пальцами по знаку на лбу, и голубые глаза вспыхнули. — Сосуд Божественного слова! Сам Многоликий через его уста говорит! — два пальца, прижатые к потрескавшимся губам, заставили самых суеверных потянуться к своим оберегам на шеях. — Свет Истинного да озарит его путь!

— Ну да, что те девки-то против них сделают? — фыркнул кто-то. — Аэлиндорнская серебряная дева или как там её? Торвенгарская? Тьфу! Проклятая она! И мамаша её наверняка нагуляла. Говорят, совсем на свою родню не похожа, да и уродка она. А другая… золотая девка аурелийская… в шелках запутается, пока бежать будет по Острову да юбки подбирать! Ха!

— А про род Куива’Нариен не слыхал никто, что ль? — старый полукровка с явными чертами пруденитской расы поднял голову, и его тёмная, будто графитовая кожа замерцала в свете факелов. — Отец его — не просто глава Ордена и Хранитель вечных знаний. Он — живой щит нашей Империи Зельвальт’андор. Умрёт старик — и мир осиротеет… — он прищурился, и в уголках почти беззубого рта заплясали тени. — А детишки его… Гении! Помяните слово моё: турнир Первооткрыватель Неизведанного, может, и не выиграет, но мир наверняка перевернёт!

Внезапно дверь со скрипом распахнулась, и все головы мгновенно повернулись к силуэту в дымке — но то оказалась лишь кучерявая девчонка с подносом. Почти ребёнок — малорослая, в платье, перешитом из парусины. Кудри обрамляли круглое личико, удивительно правильное для полукровки — должно быть, капля сильванорской крови защитила её от уродств.

— Эй, Хью! — заорал кто-то из толпы. — Говорят, «Серебряный Лис» в порту уже! Твоя воспитанница-красотка, может, нам работёнку подкинет? Поговаривают, кстати, что в ней сильная сильванорская кровь — потому и лицо словно у богини! Да я бы за ней и в пучину морскую нырнул, если бы только приказала… Она ведь один из капитанов с Меткой Удачи, в конце концов! А он, кстати… — голос дрогнул, и мужчина невольно оглянулся. — Говорят, этот ублюдок где-то рядом шныряет. Ох и смертей тут будет, если пересекутся эти двое…

— Лучше молитесь, чтоб он вас не завербовал. От Безумного Пса и сами исчадия Бездны бегут, в Истинного уверовав… — старик хрипло рассмеялся, вытирая кружку. — А что до Эвы…

Таверна затаила дыхание, когда дверь распахнулась, впустив ночной ветер и… её.

Эвендель вошла бесшумно, оставляя за собой шлейф из тревожных шепотков. Длинные чёрные волосы, выгоревшие до шоколадного отлива, рассыпались по спине тяжёлыми волнами. Каждый шаг, сопровождаемый звяканьем пряжек на высоких сапогах, подчёркивавших стройность ног, отдавался в тишине глухим эхом. Кожа, не тронутая золотым сильванорским загаром, а словно выточенная из алебастра, мерцала в полутьме, а за женским изяществом скрывалась сухая сила канатов и стальной стержень воли.

Но больше всего приковывали глаза. Два рубина, горящих в полутьме, в которых читались холодный расчёт и насмешка. Уши изгибались, как лезвия лунных серпов, лишённые перепончатых кружев, что украшали ушные раковины чистокровных сильванорцев. Острые пики, изысканно хрупкие, венчали её голову короной тайн — неразгаданных, ядовитых, и влекущих.

Десятилетиями Остров Разбойников ломал зубы об эту загадку. Чья же кровь? Шёпот лианами вился в портовых кабаках: мать — вероятно, жрица, что возносила молитвы у алтарей древней богини Илл’Танар и воевала, как подобает женщинам-сильваноркам; отец — человек-скиталец, чьё имя стёрли из летописей. Но Эва давно сожгла эти страницы.

Она не дочь легенд о чьих-то похождениях — она и есть легенда. Путеводная звезда, что светила лишь тем, кто осмеливался потеряться в тумане. Сплетни стали прахом под каблуками её сапог, что топтали предрассудки. Пусть гадают, чьей крови в ней больше. Она уже давно отполировала душу до блеска, чтобы в ней отражалась лишь морская пучина — безродная и свободная. Как и она сама.

Капитан остановилась, окинув зал пронзительным взглядом. Полукровки, эти уроды с лицами, будто вылепленными из глины пьяным богом, невольно отводили глаза. Рядом с ней их шрамы казались особенно отвратительными, белые веснушки, украденные у аурелийцев, — грязью, тёмно-рыжие волосы, взятые у сильванорцев, — грубой пародией на шелковистые пряди, что обычно полнились изысканным блеском и магией, кривые массивные носы, выдававшие остатки крови аэрн’тале, — насмешкой над красотой. Эва же была воплощением того, чего они были лишены: изящества, гармонии и силы.

— Эй, дед! — её голос прозвучал слегка надрывно, но без спешки. Звук обволакивал слушателей — спокойный, глубокий, с едва уловимой хрипотцой. — Старый ворчун, глянь-ка! Живой до сих пор! — сдавленно рассмеялась Эва, упираясь ладонями в покрытую трещинами стойку.

Старик, сгорбленный под непосильным бременем лет и забот, издал хриплый вздох, в котором слышалась вся тяжесть мира, и его морщинистое лицо, вечно подёрнутое гримасой недовольства, исказилось ещё сильнее.

— Вашими молитвами… — буркнул он, поставив на стойку кружку. — Чтоб тебя шторм унёс… Что ещё за шуточки? Помирать не собирался, знаешь ли… Ну, спрашивай уже! Знаю ведь, зачем пришла.

Кружка с грохотом опустилась на дубовую стойку, распугав дремлющих мух. Эва не моргнув приняла его взгляд — ястребиные глаза старика, что не потеряли своей синевы за долгие годы жизни, тонули в тенях, но она знала: под этой коркой ворчливости теплится что-то вроде отеческой тревоги. Много лет назад, когда Эвендель ещё не была капитаном, а Пёс ещё не носил шрамов от клинков многочисленных врагов, именно Хью налил им обоим по их первой в жизни кружке медовухи со словами: «Пейте за дружбу».

— Когда он здесь был? — начала она мягче, чем планировала, и тут же поправилась, приняв деловой тон.

Старик швырнул в раковину грязный стакан и посуда звякнула о камень.

— Три дня назад. Стоял на том же месте, что и ты, жрал похлёбку да глазки строил Маренке, — он махнул рукой в сторону кухни, где вечно краснеющая толстая кухарка громыхала котлами. — Спрашивал, как ты, живая ли. На Острове он. Где ошивается, не знаю, наверняка неприятностей ищет на свою дурную башку.

Эва выпрямилась, играя монетой аргентуса между пальцев. Серебро упало на стойку с мелодичным звоном — плата, как и всегда, больше положенного.

— Налей-ка ядрёного, дедуля. Не дашь же ты мне умереть от жажды, пока я пытаюсь избежать встречи с ним?

Хью фыркнул, но бутылка с горячительным напитком уже была в его руке. Он знал: эти двое встретятся у его же стойки даже лет через десять, всё так же пряча за колкостями дрожь голосов, и ему, проклятому старому хрычу, опять придётся слушать их бесконечное «а он спрашивал? а она говорила?». Но пока он наливал, уголок его рта дёрнулся в едва заметной улыбке — ведь именно ради таких моментов он и держал таверну все эти годы.

Наёмники с бинтами, пропитанными сукровицей и ложной храбростью, пираты в сапогах, стоптанных до дыр в портах Безымянных островов, барды с лютнями, чьи струны помнили лишь похабные баллады, — все застыли, будто чары морской девы сковали их. Эвендель полулежала на исцарапанной клинками и когтями стойке, и шёпот полз по залу, цепляясь за дым факелов: «Щас скажет… Слыхал, в прошлый раз взяла только ублюдка-полунефелийца да беглого аурелийского щенка, который от собственной тени шарахается!..»

Она лениво вертела кружку, и тишина упала тяжёлым саваном, когда капитан встала. Серебро на её треуголке звякнуло, будто колокольчики на лодыжках танцора из сильванорских земель, и взгляды — жадные, настороженные, полные суеверного страха — прилипли к её спине, пока она шагала к выходу.

— Спасибо за компанию, дед.

Старик кивнул, вытирая ту же кружку, что и полчаса назад. Он-то знал: её улыбка, ленивая и чуть насмешливая, всегда появлялась, если она что-то задумала.

— Эй, капитан! — рябой детина вскочил со скамьи, опрокинув свою кружку. — А добровольцев когда набирать будешь? Хоть слово! Турнир же на носу!

Эвендель замерла на пороге, обернувшись, и серебристые цепочки на треуголке засверкали в свете факелов.

— Ха! Не по Тильде шёлк да бархат1, крысы помойные. Моя команда — не бордель, чтоб с улицы всякую шваль подбирать. А такой сброд как вы, мне и даром не нужен! — бросила она, и звучный смех её растворился в звоне дверного колокольчика.

Эва прищурилась, всматриваясь в туманную полосу прибоя. Ветер с Осколочных рифов невидимой рукой отбрасывал назад её длинные волосы, обнажая волевой подбородок и острые скулы, но она не шевелилась. Сегодняшняя встреча важнее грядущего шторма. Информатор обещал карту маршрутов орденских караванов, но сорок минут ожидания уже начинали разъедать терпение.

Она выросла в хаосе, выточенном из соли и стали. Остров Разбойников — клочок земли, где море выплёвывает на берег не ракушки, а обглоданные кости. Воздух здесь воняет гниющими водорослями и свежепролитой кровью, а небо вечно затянуто дымом горящих факелов и костров.

Дети тут учатся метать ножи раньше, чем складывать буквы, — Эва в восемь лет уже носила на поясе клинок с рукоятью, обмотанной кожей морской змеи. «Дядюшка» Торгар вручил ей его со словами: «Режь смело. Или сдохнешь слишком быстро». В двенадцать её ударила по лицу куртизанка Лорайн, что позже нашлась в гавани с перерезанным горлом и монетой во рту. Удар выбил последний молочный зуб, зато научил Эву никогда не доверять улыбкам.

В пятнадцать шальная пуля из фитильного ружья пробила предплечье, когда она ходила в море на борту «Чёрной Розы», будучи штурманом. Уже тогда ставший капитаном Вальдеон орал так, будто это его самого подстрелили: «Ты что, сука, творишь?!» — и, не дожидаясь ответа, вырвал дымящийся огнеплюй2 у матроса, чья дрожащая рука спустила курок. «Запомни, скот: я не терплю ошибок», — рявкнул он, всадив пулю в лоб провинившемуся. Тело грохнулось на палубу, а Вальдеон не моргнув вышвырнул его за борт. «Кто тронет её — убью нахер!» — орал он, обводя взглядом остолбеневшую команду, а уже через месяц он вручил Эве свой лучший кортик — с рукоятью, украшенной яшмой цвета крови.

Теперь же, когда «Серебряный Лис» вонзался в волны, оставляя за кормой пенную рану, в портах шептались, пряча глаза: «Гадюка в бархате». Её имя обросло легендами — будто её команда «Призраков Полуночи» умеет становиться невидимой, корабль скользит по воде на крыльях, а поцелуй Эвендель сводит с ума сильнее любого дурмана. Но правда была куда проще: она выжила там, где другие сгнивали заживо, потому что научилась завоёвывать доверие и кусаться первой.

Корабль её действительно был чудом — стальными мускулами под шкурой из полированного белого сильванорского дуба, с носом, изображавшим стремительно бегущего лиса. В лунные ночи серебристая краска на корпусе переливалась, словно чешуя дракона, заставляя верующих в Матерь Приливов вспоминать молитвы. Двадцать пушек, спрятанных за резными панелями, команда из верных головорезов, — и всё это неслось по волнам быстрее, чем ветер успевал наполнить чужие паруса.

Информатор… Призрак в плаще, сотканном из слухов. Ни имени, ни лица — только записки, завёрнутые в пергамент с печатью из воска и крови, переданные разными посланниками. Он знал маршруты кораблей, расписание смены караула, даже меню капитанов. Встречи назначались в заброшенных зданиях, на кладбищах кораблей, в пещерах, где призраки матросов шептались с волнами. Эва уважала его осторожность. На острове, где даже крысы доносят друг на друга, доверять можно только ветру да собственному кинжалу.

Эвендель шагала по Острову, будто пробиралась сквозь смердящие внутренности дохлого кита. Улицы — гнойные трещины в теле порта, зажатые лачугами из кривых досок и отчаяния. Воздух был плотным, липким бульоном, сваренным из прогорклого жира, испражнений и сладковатого назойливого запаха гниющей рыбы. Эва дышала ртом, мелко и часто, но эта вонь всё равно въедалась в язык.

Толпа кишела вокруг. Не люди — шаркающие тени с глазами-щёлочками, высматривающие кошелёк или незащищённую спину. Бродячие псы, больше похожие на крыс, лижущие бурые разводы на камнях. Она выбирала, куда ступить, то ставя сапог на относительно чистый булыжник, то перепрыгивая лужи, в которых плавало нечто неопознанное и пугающе цветное.

Из переулка вывалилось сцепленное месиво из двух тел. Одно — с лицом, изъеденным оспой. Другое — просто мишень. Блеснуло лезвие… короткий, мокрый звук… болезненный хрип:

— Сдохни, тварь, провались в Бездну!

Тело осело к её ногам, как мешок с отрубями. Из разреза на животе, тёплого и дымящегося на холодном камне, выползли сизо-розовые петли. Тошнота подкатила к горлу едким комом. Эва сглотнула, закусив внутреннюю сторону щеки до крови. Сочувствие — слабость. Слабость — смерть. Старая, выжженная в мозгу истина Безымянного Острова.

Злость, жгучая и бесполезная, клокотала в груди. Не на убийцу — тот уже растворился в сумеречной ткани переулка, не оглянувшись. Ярость на весь этот проклятый мир. На себя. На то, что её ноги, способные унести за горизонт, раз за разом возвращались в эту вонючую пасть. На тоску, которая жгла нутро сильнее пламени. Мысли против воли ринулись прочь, в сказку. В земли, о которых шептались иногда пьяные картографы в тавернах. Туда, где магия — не инструмент для разрезания глоток, а сама плоть мира. В место, где реки светятся изнутри, как жидкое серебро, а деревья выше облаков хранят в стволах целые города, и воздух там пахнет вечным цветением и мёдом. Ведь на юго-востоке империи — там, где в небе плачет Гарпия, рассыпая слёзы звезд, — каждый камень помнит песню жизни, а реальность тонка, как лепесток, и готова обернуться чудом для того, кто осмелится в него поверить.

«Там я могла бы дышать», — пронеслось в голове, остро и болезненно.

Но она была здесь. На Острове Разбойников, где магия — это ржавый клинок в потной ладони. Здесь сказки имеют вкус тухлой селёдки и запах мочи. Мечтать о свете в таком месте — всё равно что пытаться зажечь факелом море.

Бесполезно, унизительно и глупо.

Эва посмотрела на кишки, уже собиравшие мух, и подняла взгляд на тёмный провал переулка, куда скрылся убийца. Спокойно, почти рассеянно, она сделала шаг вперёд, и каблук её сапога с хрустом и мягким чавканьем вдавил скользкую петлю в грязь. Звук был до отвращения знакомым — так они в детстве давили тараканов в трюмах.

Капитан не вздрогнула. Просто почувствовала, как по спине пробежала холодная волна неприятия этого места. Этой себя в этом месте.

— Жри, Остров, — прошипела она. — Жри до отвала. Твой обед остывает.

Прижав рукав грубой рубахи к носу, она ускорила шаг, отряхивая с себя липкую паутину увиденного. Где-то заскулила собака — звук жалкий и бесконечно одинокий. Бежать было некуда. Даже море здесь воняло дешёвым ромом, кровью и отбросами. Смерть на Безымянных Островах была делом быстрым и некрасивым. К утру от того несчастного останется лишь чуть более тёмное пятно на брусчатке да пара обглоданных костей, которые сметут в воду вместе с прочим мусором. И мир даже не вздрогнет.

1Не по Тильде шёлк да бархат — устойчивое выражение в Зельвальт’андоре, означающее, что кто-то претендует на то, что ему не по статусу (аналог «Не по Сеньке шапка»).

2Огнеплюй — авторский термин, обозначающий любой тип огнестрельного оружия в данном мире.