Читать онлайн "В лапах сектантов."

Лиения отпускала меня наверх неохотно.

Я, конечно, понимал, что Лиения не живая в прямом смысле. Живыми бывают люди, кошки, вредные учителя математики и правители государств, у которых самомнение занимает больше места, чем армия. Но когда ты с десяти лет живёшь среди чёрных зеркальных башен, неоновых трасс, биолюминесцентных садов и дверей, которые открываются раньше, чем ты успеваешь вспомнить, куда шёл, поневоле начинаешь подозревать: страна тебя знает. Причём слишком хорошо.

В тот вечер я как раз собирался сделать нечто обычное: навестить родителей.

Нет, звучало это, конечно, невинно, даже трогательно. Обычный подросток идёт домой, к маме с папой, вероятно, чтобы поесть чего-нибудь нормального, выслушать пару вопросов про то, как дела, и сделать вид, что его жизнь не состоит из заседаний, секретных лабораторий, военных разработок и попыток не поссориться с другими правителями Церов.

Но вся прелесть была в слове «обычный».

Со мной оно уже четыре года как не дружило.

Я шёл по верхнему ярусу Лиении, засунув руки в карманы обычной тёмной куртки, купленной на поверхности. Без защитного слоя, без встроенных датчиков, без тонкой лиенийской ткани, которая могла бы выдержать то, от чего обычная куртка просто решила бы умереть красиво и хлопьями. На мне были джинсы, кроссовки и выражение лица человека, который не совершает ничего подозрительного, а значит, почти наверняка совершает.

Под ногами тянулась гладкая дорожка из чёрного материала, похожего на стекло, но не скользкого. В панорамном окне справа поднимались небоскрёбы Лиении: строгие, тёмные, с тонкими линиями света по рёбрам.

Жизнь гудела вокруг, но не шумела. Это было важное отличие. Города на поверхности шумели так, словно постоянно ругались сами с собой: машины, голоса, тормоза, реклама, лай собак, чьи-то вечные разговоры по телефону. Лиения же гудела собранно и уверенно, как огромный механизм, который не сомневается в собственной гениальности. Впрочем, я тоже обычно не сомневался, поэтому мы со страной неплохо ладили.

Дверь транспортной шахты открылась беззвучно, и я вошёл внутрь.

Лифт на поверхность не был обычным подъёмником, где обязательно пахнет пылью, чьим-то парфюмом и лёгкой безысходностью, а кнопка «закрыть двери» существует исключительно для моральной поддержки. Лиенийский механизм был вертикальной капсулой из тёмного прозрачного материала, внутри которого мягко двигались линии света. Он не дрожал, не скрипел и не создавал ощущения, что его собирали люди, ненавидящие человечество.

И всё же каждый раз, когда я поднимался наверх, у меня внутри появлялось странное чувство, будто я не просто еду из одного места в другое, а вылезаю из своей настоящей жизни в старую одежду, которая стала чуть мала, но всё ещё пахнет домом.

Капсула начала подъём.

За прозрачными стенами сначала скользнули нижние платформы, потом технические уровни, потом слои укреплённых пород, в которых прятались тоннели, коммуникации и системы защиты. Где-то внизу оставались лаборатории Лиении, залы управления, тренировочные комплексы, мои недописанные расчёты, которые я, конечно, назвал бы гениальными, если бы меня кто-то спросил, и куча людей, искренне надеющихся, что их правитель не вернётся с поверхности с новым приключением в зубах.

Наивные прекрасные люди.

Подъём занял несколько минут. Система глушения, маскировка, переход через внешнюю оболочку, короткая остановка. Гул Лиении ушёл вниз, а вместо него пришла тяжёлая тишина земли, корней и вечернего лесопарка.

Старый дуб стоял на окраине Москвы так давно, что люди, наверное, успели придумать про него несколько глупых легенд. Огромный, перекрученный, с широкой корой, в которой естественные трещины идеально скрывали контуры входа. Днём мимо него проходили собачники, подростки, велосипедисты и редкие пенсионеры с палками для скандинавской ходьбы. Никто не знал, что внутри дерева находится один из самых аккуратно замаскированных выходов из Лиении.

Лично я считал это вершиной вкуса.

Если уж строить тайный лифт в подземную высокотехнологичную цивилизацию, то только в дубе. В железной будке было бы скучно. В канализационном люке — унизительно. В торговом центре — слишком много свидетелей и запаха попкорна. А дуб имел стиль. Молчал. Он выглядел так, будто видел татаро-монгольское иго, ремонт московских дорог и мои попытки не опоздать домой, поэтому его уже ничем нельзя было удивить.

Дверь открылась внутри ствола, выпуская меня наружу через узкую щель между корнями. За спиной кора сомкнулась почти сразу, и дуб снова стал просто деревом, старым и немного мрачным, как директор школы после родительского собрания.

Поверхность встретила меня влажным воздухом.

После Лиении он всегда казался грубым и неотфильтрованным, будто кто-то смешал в одной невидимой кастрюле мокрые листья, бензин, далёкий дым, холодный асфальт, собачью шерсть и шаурму из ларька возле остановки. Самое обидное, что смесь работала. Не в смысле, что её хотелось съесть. Воздух был живой. Неровный, сырой, человеческий. Он не подстраивался под оптимальную влажность, не очищался до идеала и вообще не пытался быть полезным.

Я застегнул куртку и двинулся по тропинке, ведущей через лесопарк к жилым кварталам. Небо над кронами было уже тёмно-синим, но не совсем ночным. Москва редко темнела по-настоящему: над ней всегда висело оранжевое свечение, отражённое от облаков, окон и дорог. В Лиении искусственный свет был красивее, точнее, чище, но на поверхности у света была одна важная особенность: он был настоящим.

В этом было что-то глупое и симпатичное.

Я шёл быстро: до дома родителей было не так близко, даже если срезать через лесопарк. В другой вечер я, может, выбрал бы освещённую дорогу, где больше людей, камер и скучной безопасности, но сегодня мне хотелось побыстрее добраться до кухни, где пахнет нормальной едой.