Читать онлайн "Шеренга"

Триптих: Шеренга

Три лепестка раскрывают бутон. Четвёртый — ты. А шеренга — это когда лепестки стоят друг за другом.

1. Книга

Элионора Борисовна вошла в класс и положила на стол журнал. Краем журнала придавила край листа, который загибался.

— Встали. Выстраиваемся в коридоре. По росту.

Они выстроились. Борзых — первый, вытянулся, даже плечи расправил. Нечитайло — последний, вжав голову в плечи.

— Запомните, — сказала Элионора Борисовна. — Это раз.

Через месяц — по фамилии. Амраев — первый. Ира Саитова — последняя. Буква «С».

Ира не двинулась. Только пальцы сжала на резинке штанов.

— Зачем? — спросил Петька Лутовин.

— Чтобы вы увидели, — сказала Элионора Борисовна. И ничего не добавила.

Через четверть — по успеваемости. Яровая — первая. Лутовин — предпоследний. Ира Саитова — тридцать шестая из тридцати восьми.

Кто-то хихикнул. Ира стояла тихо. Не опуская головы. Не поднимая. Только дышала — глубже, чем обычно. Рядом Петька вдруг перестал усмехаться и смотрел в пол.

Потом было построение по силе.

— По какой силе? — спросил Вовка Лебедев.

— Каждый сам решит, — сказала Элионора Борисовна.

Галка Яровая встала первой. Вовка Шубин — рядом. Ирка Волкова — третьей. Петька Лутовин пошёл в конец: «Я слабый, чего притворяться». Серёга Гапоненко покачал головой, когда его позвали в середину: «Мне и здесь хорошо».

Ира Саитова не двинулась с места. Она стояла там, где оказалась, — между серединой и концом. У её ног лежал забытый кем-то огрызок яблока — она отодвинула его носком туфли.

И тогда Петька вернулся и встал рядом.

— Ты сильная, — сказал он. — Ты бабушке каждый день уколы делаешь. Я бы не смог.

Ира посмотрела на него удивлённо. Яблочный огрызок остался лежать между ними.

— Это не сила, — сказала она тихо. — Это просто надо.

Элионора Борисовна прошла вдоль шеренги. Остановилась возле Иры. Посмотрела на неё, на Петьку — и пошла дальше.

Потом было построение по популярности.

Галка Яровая встала первой. Вовка Шубин — вторым. Серёга Гапоненко остался где стоял.

— Иди сюда, — сказал Шубин.

Серёга покачал головой: «Мне и здесь хорошо».

Ира Саитова стояла в самом конце. Рядом — Петька Лутовин.

— А ты почему здесь? — спросила Ира.

— А мне здесь нравится, — сказал Петька. — Здесь хотя бы видно, кто есть кто.

Потом было построение по помощи.

— Выстроитесь по тому, кто кому помог, — сказала Элионора Борисовна. — За все годы.

Они молчали. Слышно было, как в коридоре хлопнула дверь. Потом заговорили — сначала тихо, потом громче.

Серёгу Гапоненко благодарили. Он кивал и краснел.

А Ира Саитова оказалась в начале.

— Это ошибка, — сказала она тихо. — Я ничего особенного не делала.

Но нашлись ребята — много ребят. Они вспомнили: как Ира приносила тетрадки заболевшим, как угощала пирожками, как сидела с чужой младшей сестрой, как давала списывать, как утешала, как молчала, когда надо было промолчать, и говорила, когда надо было сказать.

— Ты не помнишь, — сказал Вовка Лебедев. — А мы помним.

Ира хотела возразить, но запнулась. И замолчала. И это молчание было ценнее, чем любая благодарность.

Элионора Борисовна прошла вдоль шеренги. Остановилась рядом с Ирой. Положила руку ей на плечо — легонько, на секунду.

В конце года она сказала:

— Последнее построение. Выстроитесь так, как вам самим хочется.

Они стояли и не знали, куда идти.

— Можно я скажу? — спросил Серёга Гапоненко. — Мы всё время строились. И каждый раз кто-то был первый, а кто-то последний. Но это неправда. Нет первого. И нет последнего. Есть мы. Все.

Он замолчал и покраснел.

— А давайте встанем в круг, — сказал он.

Никто не засмеялся. Но никто и не двинулся. Полминуты тишины — и Петька первым шагнул в центр. За ним — Вовка. Потом все.

Круг получился неровный, тесноватый, непривычный. Ира вошла последней. Петька молча отодвинулся, давая ей место между собой и Вовкой.

— Ну вот, — сказал Вовка Лебедев. — Теперь все на своих местах.

Элионора Борисовна стояла в стороне и смотрела.

— Спасибо, — сказала она. — Вы всё поняли.

Ира Саитова стала целительницей. К ней приезжали люди со всей страны. Искали защиты, совета, исцеления. Она никому не отказывала.

Говорят, у неё в приёмной висела картина — круг из детских рук, нарисованный мелками. Но это только говорят.

Она не рассказывала про школу. Почти никогда.

Но один раз сказала: «У нас была учительница. Она научила нас строить шеренги. А потом мы встали в круг. И я поняла: в круге нет последних. И нет первых. Есть только те, кто рядом».

Теперь её нет. Но тот, кто прочитает этот рассказ и узнает в ней себя — или её — поймёт: она осталась. В круге.

2. Веранда. Сдвиг

Был поздний вечер. На столе горела свеча в глиняном подсвечнике. Две чашки. Печенье давно съели. На скатерти — крошки, которые никто не сдул.

Он (мягко, глядя на пламя): — Я расскажу вам одну историю. Про класс, который строили в шеренги.

Он замолчал. Свеча качнулась. Потом заговорил — коротко, почти сухо.

Она (тихо, глядя на свои руки): — Значит, человек — не место в шеренге?

Он: — Человек — это всё сразу. И рост, и фамилия, и оценки, и сила, и слабость, и помощь. Но он — не сумма.

Друг (чётко, с расстановкой, и отодвигает крошку пальцем): — А что же тогда?

Пауза. Слышно, как потрескивает фитиль.

Он: — Тот, кто встал в круг. Когда перестал быть первым или последним.

Она (кладёт руку на стол, смотрит на огонь): — Я чувствую это. Но не могу объяснить.

Пауза. Крошка лежит на прежнем месте.

Друг: — А это работает не только с людьми?

Он: — Со всем. Везде, где мы говорим «это плохо» или «это хорошо», мы встаём в шеренгу. Круг — это способ видеть.

Она (вздыхает, проводит пальцем по крошке, но не сдувает): — Значит, многомерность — это не про то, чтобы быть везде. Это про то, чтобы перестать выбирать одну шкалу.

Друг (кивает, чуть заметно): — И тогда ты видишь, что первый и последний — одно и то же.

Он: — Только на миг. Но этого достаточно.

Молчат. Пламя свечи чуть колышется. Крошка по-прежнему на столе.

3. Пробуждение

Шеренга. Ты стоишь в шеренге. По какому признаку — неважно. Рост, зарплата, количество лайков, оценки в школе, должность. Ты знаешь, кто первый. Ты знаешь, кто последний. Ты знаешь своё место.

Боль. Тебе больно, если ты не первый. Тебе тревожно, если ты первый — потому что можно упасть. Шеренга — это всегда страх.

Многомерность. Но ты — не одно место. Ты многомерен. По росту ты первый, по успеваемости — последний. По силе — в середине. По помощи — в начале. Ты не сводишься к одной шкале.

Круг. А теперь представь: нет шеренги. Есть круг. В круге нет первых и последних. Есть только ты и тот, кто рядом.

Дыхание. Ты помнишь класс. Помнишь построение, где тебе было больно. А теперь — вы в круге. Тот, кто был первым, стоит рядом. Тот, кто был последним, — тоже. Ты в круге. Даже если сейчас тебе кажется, что ты в шеренге.

Возвращение. Ты можешь выходить из шеренги и входить в круг. Не навсегда. На миг. Этого достаточно. Каждый миг в круге меняет тебя. Ты начинаешь видеть: другие тоже не сводятся к своему месту.

Тишина. Ты помнишь тот миг, когда всё изменилось? Когда ты вдруг увидел, что первый и последний — это одно и то же? Он был. Он есть. Он остался в твоей плоти, в твоём дыхании.

Ты — тот, кто встал в круг. Даже если сейчас тебе кажется, что ты всё ещё в шеренге.

Три лепестка раскрывают бутон. Четвёртый — ты. А шеренга была — чтобы ты научился видеть круг.