Читать онлайн "Московские жены"

Евдокию Московскую и Дмитрия Донского мы можем обозначить первой парой того социально-государственного уклада, который можно было бы определить как “московский матриархат”. Это был подростковый династический союз, но он стал, очевидно, крепкой дружбой и соратничеством. Если убрать поздние церковные «святочные» наслоения, мы увидим жесткий политический контракт, который спас проект под названием «Москва» в тот период, когда она могла быть просто стерта с лица политической карты. Их брак был прежде всего «пактом о ненападении». Венчание 13-летнего Дмитрия и 12-летней Евдокии (дочери суздальского князя) в Коломне было брачным обрядом прекращения кровавой междоусобицы, сделкой двух крупнейших игроков региона, закрепившая лидерство Москвы. Без этого союза тыл Дмитрия во время Куликовской битвы был бы открыт для удара «своих» же единоверцев.

Евдокия стала первой женщиной в Москве, которая официально распоряжалась казной и землями по завещанию мужа. Она задала стандарт: вдова великого князя — это действующий регент и верховный арбитр. Пока подрастали сыновья, именно её авторитет и её «московские связи» удерживали бояр от развала коалиции.

Затем Евдокия перенесла из Владимиро-Суздальского княжества, своей родины и от своего клана, икону Владимирской божьей матери. Перенос иконы был ее инициативой, пусть и с благословения духовника, и был оформлен легендой об отступлении войск Тамерлана сразу же после падения Ельца и 15-дневного стояния, потому что во сне тому привиделась Могущественная Жена и она же защитила земли Московские.

В обыденной реальности, Москва не была целью Тимура из-за тех же неудобных лесов для степных войск, холодного времени года и гнался он за своим соперником Тохтамышем, кроме того, был вынужден вернуться из-за известия о бунте в тылах. Но в сакральную канву московской религиозной историографии был вписан сюжет о «жестоком сопротивлении» Ельца, центра маленького удельного княжества между Москвой и Рязанью. Несмотря на то, что персидские хроники Тимура вовсе игнорируют этот эпизод, а археологические свидетельства и отсутствие кладов ставят под сомнение готовность города к долгой осаде, для московского героического нарратива было важно представить падение пограничной крепости как значимый акт. Образ удельного князя Федора Елецкого-Козельского, который хотя и был фактически лишь главой небольшого пограничного гарнизона, но при этом по происхождению был природным Рюриковичем черниговской линии — потому история не была забыта, и он даже почитался как мученик в локальном топосе. Но в религиозной истории эта 15-дневная задержка Тимура в этой местности (по неочевидной причине) дала Москве время для молитвенного свершения. Таким образом, локальное и быстрое разорение окраинного форпоста усилиями книжников превратилось в судьбоносный заслон, оправдывающий вмешательство высших сил. Так перенесенная икона стала религиозно-политическим щитом Евдокии. Икону, взятую «на время» для спасения города, Владимирскому княжеству так и не вернули. И этим актом Москва перетянула на себя фокус духовного притяжения, превратив бывшую владимирскую святыню в фундамент собственного идеологического господства.

До этого Москва и княжество росли и выживали за счет менее удобного для набегов расположения в лесах и меньшего богатства и плодородия, а также - приращения бюрократическим аппаратом для сбора налогов для тех же ордынцев. (В этом смысле Евдокия, конечно, "предала" свою вотчину как Покахонтас: муж стал важнее отца и братьев.) Но тут стоит еще обратить внимание на формирование Москвы как вертикали бюрократии под какую-нибудь империю для сбора налогов, и позже для покупки и сбора войск.

Позже Евдокия правила в матриархатной традиции - то есть была главной судьей споров своих сыновей насчет вотчин - по завещанию своего почившего супруга. Её уход в монастырь (основание Вознесенского монастыря в Кремле) было не бегством от мира, а созданием своего центра власти. Она превратила монашество в форму высшей политической пенсии, где женщина сохраняла влияние, не нуждаясь в физическом присутствии мужчины. Разумеется, она не стала выходить снова замуж - так она бы потеряла власть и получила бы больше соперничества нового мужа с сыновьями. Она жила в монастыре, где у нее был штат, архив и казна и распоряжалась делами. Когда ей вменили в вину, что к ней ходят бояре и молодые люди, она - по рассказу летописца, рванула на себе одежды, обнажив иссушенное тело с веригами на нем, и тем показав, что она святая. В переводе с языка православного летописца это означало, что она - женщина, родившая 12 детей и питавшаяся в соответствии со своим рангом и временем - неким демонстративным жестом отвергла обвинения в неподобающем поведении и выставила на позор самих позорящих. Очевидно, дальше за ней следить перестали или не затевались на обвинения, потому что было бы себе дороже.

Именно Евдокия, как кажется теперь, задала в Москве власть женщин знатных родов в женских монастырях, которые держали у себя документы, сокровища и принимали гостей, мирили и уравновешивали имеющиеся споры. То есть обладали реальной властью, пока мужчины были на многочисленных войнах и мягко говоря, не все из них возвращались, что мужья, что сыновья.

Собственно, о Евдокии Московской начали вспоминать только в последние десятилетия - и то, со стороны историков православия. Но именно Евдокия Московская создала паттерн: московская княгиня — это не дополнение к мужу, а соавтор государственности. Именно на её прецедент потом опирались и Софья Палеолог, и Софья Алексеевна.