Читать онлайн "Ржавый неон ( часть 3 )"

Январь в Лидсе не принес снега. Он принес лед, который намертво сковал грязную воду канала в Армли, превратив ее в мутное, матово-серое зеркало. Ветер с путепровода выл непрерывно, задувая под прогнившую крышу ангара Барни колючую ледяную пыль. Воздух внутри бокса номер четырнадцать был настолько холодным, что каждое дыхание вырывалось изо рта плотным белым облаком, которое тут же оседало инеем на кирпичных стенах.

Мартин стоял у железного стола, натянув на голову сразу капюшон худи и старую шерстяную шапку. На нем были три пары носков, но пальцев ног он не чувствовал уже с самого утра. Его руки в обрезанных перчатках были покрыты сетью глубоких, болезненных трещин от постоянного холода и тяжелой работы.

Он работал на трех работах. С шести до девяти утра он убирал мусор за заправками на Отли-роуд, отскабливая замерзшую жвачку и обрывки упаковок от асфальта. Днем бежал в университетскую библиотеку, где за жалкие гроши расставлял книги по полкам, стараясь не смотреть на студентов юридического факультета, среди которых он еще недавно был своим. А по вечерам, когда город погружался в ледяную тьму, Мартин шел на склад круглосуточного супермаркета «Asda», где до полуночи разгружал фуры с замороженными полуфабрикатами.

Каждый фунт, заработанный этой ценой, он приносил сюда, в ангар. Все до последнего пенни уходило на керосин для коптилки и на овсяные хлопья, которые они варили на воде прямо на железном столе.

Мартин бросил взгляд в угол бокса. Брэд лежал на соломе, завернувшись в три грязных одеяла. Он не вставал уже четверо суток. Его Fender Stratocaster лежал рядом, покрытый тонким слоем серой пыли. Без таблеток Уинстона и без алкоголя Брэд прошел через все круги ада абстиненции. Его тело больше не сводило судорогой, но на смену ярости пришла глухая, непробиваемая апатия. Он просто лежал, уставившись неподвижным, стеклянным взглядом в одну точку на закопченном потолке, и слушал, как воет ветер. Он перестал разговаривать. На вопросы Мартина он лишь едва заметно мотал базой или закрывал глаза, уходя в свой внутренний, разрушенный мир.

Дверь бокса скрипнула, и внутрь вошел Майки. Его широкие плечи были опущены, а лицо, обычно такое живое и веселое, казалось высеченным из серого замерзшего камня. На нем была старая дубленка, которую он нашел на благотворительной свалке у доков. За собой он волок тяжелый деревянный ящик, наполненный старыми кассетами и катушками с магнитной лентой.

Майки молча прошел к ударной установке, которая все так же стояла под грязным покрывалом, и опустился на свой барабанный стул. Он не стал брать палочки. Его ладони, покрытые багровыми шрамами от старых ожогов, были спрятаны глубоко в карманы дубленки.

— Кэп, — тихо позвал Майки. Его голос прозвучал глухо, надтреснуто. — Иэн прислал весточку через Барни.

Мартин замер, не выпуская из рук жестяную кружку с остывающим кипятком.
— Что случилось? Адвокат отца снова объявился?

— Нет, — Майки вытащил правую руку из кармана и положил на железный стол маленькую, потертую пластиковую кассету без футляра. На обрывке белого пластыря, наклеенного на пластик, рукой Мартина было аккуратно написано: «Rust & Neon. Репетиция. Ноябрь». — Иэн пустил наш трек на независимом студенческом радио Лидса. Вчера ночью. В три часа.

Мартин медленно подошел к столу, глядя на кассету так, словно это была неживая змея.
— Зачем? Мы ведь даже не доделали финал. Там нет баса Уинстона в конце, там просто дыра...

— Иэн сказал, что эта дыра и есть самое крутое, — Майки впервые за неделю едва заметно улыбнулся одними уголками губ. — Он пустил ее в рубрике «Звуки дна». И знаешь что, бро? Телефон на студии разрывался до самого утра. Люди звонили со всех окраин — из Холбека, из Брэдфорда, из Вудхауса. Они спрашивали, кто эти придурки, которые поют про черную воду канала так, словно сами в ней тонут. Ребята из музыкального колледжа сделали запись эфира на цифру и выложили в сеть. За ночь — две тысячи прослушиваний. Для Лидса это космос, Мартин.

Мартин смотрел на кассету, и внутри него, в самом центре груди, где уже месяц царила ледяная, выжженная пустыня, вдруг что-то слабо, болезненно екнуло. Две тысячи человек. Триста работяг из Холбека рассказали своим друзьям, те — своим. Их музыка, их грязный, злой индустриальный звук, рожденный в этом ледяном склепе, оказался нужен кому-то еще. Они не были невидимками. Их крик в темноте услышали.

Но радость угасла так же быстро, как и появилась. Мартин перевел взгляд на пустой басовый комбик Уинстона у правой стены. Аппарат стоял неподвижно, покрытый тонкой коркой инея. Гнездо входа все так же зияло черной мертвой дырой.

— Играть некому, Майк, — тихо произнес Мартин, и его голос сорвался на шепот. — Иэн может крутить эту кассету сколько угодно. Но Gelestial Garden больше нет. Мы не можем выйти на сцену втроем. Без баса «Ржавый неон» звучит как сухая ветка. Нам нечего дать этим людям, кроме этой старой записи.

Майки опустил голову, его широкие плечи снова поползли вниз. Он знал, что Мартин прав. Они пробовали искать замену всю прошлую неделю, но Лорен ушла, а остальные были слишком сытыми для этой грязи. Уинстон Блэк унес с собой ритм их жизни, и этот ритм невозможно было восстановить никакими силами.

Вдруг из угла, из кучи грязной соломы, послышался сухой, тяжелый шорох.

Мартин и Майки одновременно повернулись.

Брэд медленно, с трудом сбрасывал с себя одеяла. Его движения были тяжелыми, заторможенными, словно он поднимался из глубокой могилы. Он сел на матрасе, его длинные спутанные волосы закрывали лицо, а худые плечи под грязной джинсовкой мелко дрожали от холода. Он поднял голову. Его глаза, провалившиеся и обведенные черными кругами, лихорадочно блестели в неверном свете керосинки.

Брэд протянул худую, грязную руку, нащупал гриф своего Fender Stratocaster и с силой сжал его. На его ладони, прямо по линии старой мозоли, снова проступила тонкая полоска свежей крови — кожа лопнула от напряжения, но он словно не заметил боли.

— Мы сыграем, — прохрипел Брэд. Его голос был настолько сухим и сорванным, что Мартин едва разобрал слова. — Слышишь меня, Флэмстоун? Мы сыграем этот чертов трек. Втроем. Мне плевать на бас Блэка. Я выкручу низы на своем Stratocaster так, что у них зубы повылетают. Если люди хотят слышать, как мы дохнем здесь — они это услышат.

Брэд поднялся на ноги. Его шатало, он едва удерживал равновесие, опираясь о кирпичную стену бокса, но он не отпускал гитару. Он подошел к комбику, воткнул кабель — из динамика раздался громкий, яростный, скрежещущий щелчок обратной связи, который разорвал ледяную тишину ангара Армли.

Мартин смотрел на него, и слезы, которые он так долго сдерживал на своих трех работах, наконец покатились по его бледным щекам, мгновенно замерзая на ледяном ветру. Они были измотаны, они были нищими, у них не было басиста, но в этом темном январском анабиозе Gelestial Garden только что сделали свой первый, отчаянный вдох перед боем.

Мартин посмотрел на окровавленные пальцы Брэда, на серые шрамы Майки. Внутри него словно щелкнул тумблер. Он резко поднялся, схватил пальто и выбежал из ангара в плотный, морозный туман.

Красная телефонная будка у путепровода Армли пахла мокрой бумагой, застарелым табаком и мочой. Одно из стеклянных перекрытий было выбито, и ледяной январский ветер швырял внутрь колючую крупу.

Мартин судорожно рылся в карманах. Пальцы в перчатках без пальцев не слушались. Он вытащил горсть монет — последние пенсы, оставшиеся от разгрузки фур в «Asda». Монеты с тяжелым, сухим стуком посыпались в прорезь автомата. Железо проглотило кэш с глухим урчанием.

Мартин набрал одиннадцать цифр номера общежития Эдинбургского университета. Этот номер он выучил наизусть еще в ноябре, когда Уинстон аккуратно вписывал его в свой блокнот.

В трубке раздались длинные, холодные гудки. Каждый из них отдавался в затылке Мартина тупой болью. Дун... Дун... Дун...

— Алло, — раздался на том конце провода сухой, ровный голос.

Уинстон. Звук его голоса в этой промерзшей будке показался Мартину галлюцинацией. Там, в Эдинбурге, не было ветра. Там пахло чистыми книгами, центральным отоплением и дорогим кофе.

— Уинс... — Мартин прижал трубку к уху обеими руками, его зубы дробно застучали. — Уинс, это Мартин.

На том конце наступила короткая пауза. Было слышно, как шуршит страница тяжелого учебника по эконометрике.

— Я знаю, Мартин, — спокойно ответил Уинстон. — У тебя тридцать секунд. Международные звонки с таксофона дорогие, а у тебя нет денег. Что случилось? Отец?

— Нет, Уинс, послушай! — Мартин заговорил быстро, захлебываясь словами и холодным паром. — Иэн... Иэн пустил «Ржавый неон» в эфир. Вчера ночью. На студенческом радио. У нас две тысячи прослушиваний в сети за двенадцать часов, Уинс! Нас ищут. Холбек гудит. Нас зовут на живой сет в следующую субботу...

В трубке снова воцарилась тишина. Мартин слышал только мерный, гипнотический стук ледяной крупы о железную крышу будки. Кап. Кап. Кап.

— Две тысячи — это хорошая конверсия для локального рынка, — наконец произнес Уинстон. Его голос оставался абсолютно плоским, лишенным каких-либо эмоций. — Но это не меняет макроструктуру, Мартин. В Лидсе триста тысяч студентов. Две тысячи — это погрешность.

— Уинс, Брэд поднялся! — закричал Мартин, срывая голос и прижимаясь лбом к холодному, грязному стеклу будки. — Он не пьет, Уинс! Его ломает, у него пальцы в кровь, но он взял гитару! Он готов играть втроем! Но нам нужен твой бас... Тот переход на седьмом ладу... Помнишь? Песня сыпется без него! Приедь, Уинс. Всего на одну субботу. Запишем трек на студии Иэна и всё. Пожалуйста...

— Мартин, — перебил его Уинстон. И в его голосе прорезалась та самая непреклонная, свинцовая тяжесть, которая поставила точку в их подвале два месяца назад. — Мой первый экзамен по макромоделированию — в пятницу утром. Моя стипендия привязана к рейтингу. Если я пропущу хоть одну лекцию, меня лишат гранта.

— Да к черту твои рейтинги, Уинс! — слезы наконец брызнули из-за стекол очков Мартина, оставляя грязные дорожки на бледном лице. — Мы тут сдыхаем от холода! Мы варим овсянку на воде! Но мы не бросили инструменты! А ты... ты просто удрал в свой чистый кампус!

— Я не удрал, Мартин. Я ушел, — тихо, но отчетливо произнес Уинстон. — Я ушел, потому что не хочу всю жизнь разгружать фуры и спать на сырой соломе. Я вытащил вас из долгов Клейна. Я отдал вам последние четыреста фунтов. Я сделал всё, что мог. Дальше — сами.

— Ты сухарь... Ты просто чертов робот, Блэк! — Мартин задыхался от обиды и бессилия.

— Возможно, — ответил Уинстон. — Брэду нужен хлорпромазин, Мартин. Рецепт в твоем левом кармане пальто. Купи ему таблетки. Без них он разобьет себе голову до субботы. Прощай, Мартин.

В трубке раздались короткие, частые гудки. Пип... Пип... Пип...

Автомат со щелчком выплюнул остаток монеты — жалкие два пенса, которые покатились по грязному полу будки и исчезли в щели между досками.

Мартин медленно опустил руку с трубкой. Он стоял посреди этого ледяного склепа из красного пластика и железа, глядя на проезжающие мимо двухэтажные автобусы. В окнах автобусов сидели чистые, сытые люди, которые ехали в свои теплые дома. А здесь, на окраине Армли, под черным январским мостом, окончательно умирало все, ради чего он бросил свою прошлую жизнь. Уинстон Блэк не вернется. Железный узел их музыки был развязан навсегда. И этот финал был настолько серым и безнадежным, насколько вообще может быть безнадежна зима в Западном Йоркшире.

Ледяной воздух, врывающийся сквозь разбитые стекла потолка ангара, казался осязаемым. Он пах замерзшим железом, старым мазутом и гарью от догоревшей керосинки. Мартин вернулся из телефонной будки шатаясь, его пальцы, судорожно стискивавшие воротник старого пальто, онемели окончательно. Он не стал ничего говорить — его пустое, покрытое изморосью лицо и смотанный пластырь на разбитых очках сказали все за него.

Уинстон не вернется. Ритм-секции больше не существовало.

Брэд сидел на перевернутом деревянном ящике, намертво вцепившись в гриф своего Fender Stratocaster. Его тощие плечи под грязной джинсовкой ходили ходуном. Без транквилизаторов Уинстона абстиненция возвращалась медленными, удушающими волнами. На его бледном лбу выступили крупные капли холодного пота, а взгляд метался по углам бокса номер четырнадцать, словно он искал в темноте призраков.

— Пошел он на хер, — прохрипел Брэд. Голос его сорвался на сип. — Мы сыграем втроем, Флэмстоун. Давай «Ржавый неон». Я перестрою гитару. Я опущу шестую струну в ре-минор. Я выжму этот чертов низ, от которого у копов из депо зубы сводило. Включай аппарат!

Мартин молча подошел к микрофонной стойке. Его руки дрожали так сильно, что он дважды промазал мимо выключателя. Единственная сорокаваттная лампа над их головами тускло замигала, бросая на закопченную кирпичную стену три кривые, длинные тени.

Майки сел за барабаны. Он не стал поднимать палочки с пола. Он просто взял две старые, тяжелые колотушки, обмотанные грязным фетром. На его бледном лице, испачканном в угольной пыли, застыло выражение глухой, безнадежной покорности обреченного.

— Давай, Майк! Счет! — крикнул Брэд, резко ударив по струнам. Гитара выдала тяжелый, рваный, перегруженный аккорд, который глухо отозвался под высокими сводами пустого зернохранилища. Из-за отсутствия баса этот звук казался сухим, тонким, похожим на треск ломающегося льда.

Майки нанес первый удар в бочку. Бум. Звук вышел плоским и безжизненным. Затем — удар колотушкой по малому барабану. Бах.

Мартин закрыл глаза, вцепившись в стойку микрофона обеими руками. Его пальцы под грязным пластырем горели от боли, но он заставил себя набрать в легкие ледяной, пахнущий гарью воздух.

«Здесь неон не горит... Он просто тлеет в лужах...» — запел он. Его высокий, ангельский вокал прорезал тишину ангара, но без басовой опоры Уинстона голос Мартина казался беззащитным, висящим в пустоте между кирпичными стенами.

Брэд вступил на втором такте. Он яростно, со злостью бил по струнам сверху вниз, пытаясь дублировать нижний регистр, который раньше вел Уинстон. Его пальцы ложились на седьмой лад с такой силой, что дерево грифа противно поскрипывало. Мозоль на его правой ладони снова лопнула, тонкая струйка свежей крови потекла по светлому пластику звукоснимателя, капая на грязный линолеум.

— Глубже... Надо глубже! — орал Брэд посреди песни, не прерывая игры. Его лицо покраснело, вены на шее вздулись, став похожими на синие толстые веревки. — Майки, держи долю! Твою мать, ты мажешь!

Майки увеличил темп, его колотушки летали над установкой с бешеной скоростью, но грязный, хаотичный звук гитары Брэда ломал всю структуру. Перегруженный комбик Уинстона начал захлебываться, выдавая вместо музыки сплошной, нечленораздельный гул и свист обратной связи.

На середине третьего куплета Брэд внезапно замер.

Его рука с медиатором застыла в воздухе, так и не коснувшись струн. Гитара издала долгий, пронзительный, воющий звук фидбэка, который заполнил все пространство бокса, перекрывая стук барабанов.

— Брэд? — Мартин остановился, не допев строчку.

Гитарист стоял посреди комнаты, широко открыв рот. Его глаза округлились от дикого, животного ужаса. Он шумно, с хрипом втягивал в себя воздух, но его легкие словно отказывались работать. В подвале кончился кислород. Брэда накрыл тяжелейший, удушающий приступ панической атаки, спровоцированный холодом, изнурительной игрой и окончательным уходом Уинстона.

— Я... я не могу... дыхалка... — прохрипел Брэд.

Он выронил Fender из рук. Старая гитара с грохотом упала на цементный пол, выдав последний, жалобный лязг струн. Брэд схватился руками за горло, его колени подогнулись, и он тяжело рухнул на колени прямо в грязную солому. Его согнуло пополам, он судорожно царапал ногтями собственную шею, пытаясь разорвать воротник куртки, и из его груди вырывались страшные, сиплые звуки, похожие на предсмертный хрип пойманного зверя.

— Брэд! — Майки мгновенно бросил колотушки. Они с глухим стуком покатились по полу.

Барабанщик в один прыжок перемахнул через установку и оказался рядом с гитаристом. Он упал на колени прямо в солому, обхватив Брэда своими широкими, сильными руками со шрамами от ожогов. Он прижал беснующегося, задыхающегося парня к своей груди, удерживая его силой, чтобы тот не разбил себе голову о кирпичную стену.

— Тихо, бро... Спокойно... Спокойно, я здесь, — Майки тяжело дышал, его голос срывался на крик. — Дыши, Брэд! Раз... два... Выдохни, сука, выдохни! Мартин, держи его ноги!

Мартин бросился на пол, вцепившись в засаленные джинсы Брэда, которые ходили ходуном от судорог. Очки Мартина слетели на солому, пластырь отклеился, но он ничего не видел из-за слез, которые градом катились по его щекам.

Брэд вырывался с дикой, неестественной силой. Он хрипел, его губы посинели, а изо рта потекла тонкая струйка белой пены. Он невидящим, безумным взглядом смотрел на Мартина, и в этом взгляде было столько первобытного, неразбавленного страха, что у вокалиста похолодело внутри. Брэд тонул. Он тонул прямо здесь, на сухом цементе, в этой черной январской промзоне, и никакой ангельский голос Мартина не мог вытащить его со дна.

Через десять минут изнурительной борьбы Брэд наконец обмяк. Его тело перестало содрогаться, мышцы расслабились, и он тяжело уткнулся лбом в плечо Майки, шумно и прерывисто дыша. Его длинные грязные волосы закрывали лицо. Он больше не пытался бежать. Он просто лежал на груди барабанщика, как мертвый, и его худые пальцы судорожно сжимали край старой дубленки Майки.

В боксе номер четырнадцать снова воцарилась гробовая тишина.

Единственная лампа под потолком моргнула в последний раз и с сухим треском погасла — старый провод у щитка Барни окончательно перегорел от перегрузки. Комната погрузилась в серый, ледяной предрассветный полумрак зимнего Лидса.

Мартин сидел на полу в соломе, поджав под себя ноги. Он нашел свои разбитые очки, но надевать не стал — левая дужка была окончательно сломана. Он смотрел на лежащую на цементе гитару Брэда, на белый пластик звукоснимателя, испачканный свежей кровью.

Две тысячи прослушиваний на радио. Окраины, которые их искали. Всё это больше не имело никакого значения. Gelestial Garden были не просто сломаны — они были уничтожены. Без Уинстона они превратились в призраков, которые пытались играть музыку на ржавой проволоке, медленно убивая самих себя в этом холодном склепе у канала. Ритм их жизни остановился окончательно, и впереди их не ждало ничего, кроме этого длинного, темного января, в котором больше не было места ни для одной мечты. Это был горький, серый и абсолютно немой финал их ржавого неона.

Утренний свет пробивался сквозь дырявую шиферную крышу ангара грязными, сизыми полосами. Он не приносил тепла. Наоборот, мороз словно сгустился, превратив дыхание Мартина в сплошную ледяную корку на воротнике старого пальто. В боксе номер четырнадцать стояла мертвая, звенящая тишина. Брэд лежал на соломе, уткнувшись лицом в стену. Его дыхание было редким, прерывистым, а пальцы все еще судорожно сжимали край дубленки Майки. Барабанщик сидел рядом на полу, не шевелясь, его глаза были закрыты, а на бледном лице застыла серая маска бесконечного изнурения.

Тяжелый металлический лист у входа со скрежетом сдвинулся. Шаги были быстрыми, резкими. В круг света от разбитого потолка вошел Иэн. Его длинная суконная шинель военного образца была расстегнута, подол измазан свежей дорожной грязью, а из кармана торчала помятая утренняя газета. На переносице мужчины багровел старый шрам — признак того, что день начался скверно.

Он не стал заходить внутрь бокса. Он остановился в дверном проеме, окинув взглядом лежащего Брэда, перевернутую гитару со следами крови на пластике и разбитые очки Мартина, лежащие в соломе.

— Вставайте, мертвецы, — Иэн вытащил из кармана сигарету и чиркнул зажигалкой. Огонек на секунду выхватил его жесткое, злое лицо. — У нас проблемы. Точнее, проблемы у вас, но разгребать их приходится моему дяде Барни.

Мартин медленно поднялся с железного стола. Его ноги онемели настолько, что он едва удержал равновесие.
— Что случилось, Иэн? Копы?

— Хуже копов, парень, — Иэн бросил на стол помятую газету. — Радиостанция Лидса дала официальный анонс в утреннем эфире. Суббота, девять вечера. «Живой звук из подполья. Gelestial Garden». Директор студии ухватился за ваши две тысячи прослушиваний как голодный пес за кость. Они уже продали рекламные слоты под этот эфир местным производителям пива.

Мартин покачал головой, его голос сорвался на сип:
— Мы не сможем играть, Иэн. Посмотри на Брэда. Его ломает. У нас нет басиста. Уинстон в Эдинбурге. Без него песня рассыпается на куски. Мы завалим эфир на первой минуте.

Иэн сделал глубокую затяжку, пуская густой дым к потолку, и его глаза сузились, став похожими на две холодные щели.

— Мне плевать на вашего шотландского бухгалтера, Мартин, — тихо, но с пугающей отчетливостью произнес Иэн. — И на ломку твоего гитариста мне тоже плевать. Я вложил в этот анонс свои связи. Дядя Барни из-за вашей нелегальной репетиции рискует потерять этот склад — муниципальная стража уже крутится у каналов. Вы должны выйти в субботу вечером к микрофонам. Втроем, вчетвером, да хоть с чучелом басиста — мне без разницы.

— Мы не выйдем, — Майки открыл глаза. Его голос прозвучал глухо, сзади, из темноты. Он поднялся, выпрямляя затекшую спину. — Брэд едва дышит, Иэн. Какая сцена? Ему больница нужна.

Иэн медленно перевел взгляд на Майки, затем подошел к ударной установке, покрытой старым одеялом. Он протянул руку, сорвал ткань и носком тяжелого ботинка с силой ударил по ободу бас-бочки. Раздался сухой, трескучий звук ломающегося пластика. Скотч, которым Майки крепил педаль, лопнул.

— Значит так, студенты, — Иэн выбросил окурок прямо в солому у ног Брэда. — Если в субботу в девять вечера вас не будет на студии, дядя Барни забирает всё это барахло. Ваши барабаны, твой японский Stratocaster, Брэд, и твои микрофоны, Мартин. Мы сдадим их в ломбард на Нью-Варг-лейн в счет долгов за аренду и бензин. И мне глубоко насрать, как вы будете отдавать свои долги лондонским адвокатам. У вас есть четыре дня. Ищите басиста. Заставляйте этого трупа играть соло. Делайте что хотите. Но если эфир сорвется — вы останетесь на этом льду абсолютно голыми.

Иэн развернулся, его шинель взметнулась, и он быстрыми шагами вышел из ангара. Железный лист у входа захлопнулся с оглушительным, дребезжащим гулом, который еще долго вибрировал в кирпичных стенах бокса.

Мартин медленно опустился на колени прямо в солому. Он нашел свои разбитые очки, приставил отломанную левую дужку к переносице, но удерживать ее не было сил. Всё было кончено. У них отнимали последнее — их инструменты, их ржавую проволоку, которая была единственным свидетельством того, что они еще живы в этом промерзшем городе.

Он посмотрел на Брэда. Гитарист лежал неподвижно, но его веки дрожали. Он слышал каждое слово Иэна. Его окровавленные пальцы на грифе Stratocaster медленно, судорожно сжались, оставляя на светлом дереве новые бурые пятна.

— Мартин... — раздался с пола хриплый, едва различимый шепот Брэда.

— Да, Брэд? — Мартин придвинулся ближе, его слезы капали прямо на грязное одеяло.

— Мы... мы не отдадим гитару, — прошептал Брэд. Его сорванный голос звучал так тихо, словно шел из-под земли. — Пусть этот урод забирает свои бочки... Пусть сжигает этот склад... Но Stratocaster мой. Отец выкинул меня с ним... Я с ним и сдохну здесь. Замотай мне руку, Флэмстоун. Замотай этой чертовой лентой. Надо играть.

Майки подошел к столу, взял рулон старого серого скотча. Его лицо было абсолютно белым, без единой эмоции. Он опустился напротив Брэда, взял его дрожащую, окровавленную ладонь и начал методично, виток за витком, приматывать пальцы гитариста к медиатору, стягивая кожу так жестко, чтобы Брэд не мог выпустить пластик, даже если его мышцы снова разобьет судорога.

В боксе номер четырнадцать окончательно воцарилась темнота зимнего предвечерья. Мороз крепчал, проникая сквозь одеяла до самых костей. Они были загнаны в угол. Без Уинстона, без аппарата, под угрозой потери инструментов и под прицелом бульдозеров — Gelestial Garden медленно погружались в свой самый последний, ледяной анабиоз, из которого уже не было возврата.

Серый скотч ложился на кожу Брэда с сухим, липким треском. Виток за витком. Майки стягивал плотную ленту вокруг его ладони, намертво фиксируя тяжелый треугольник медиатора между указательным и большим пальцами. Под пластиком вздулась багровая мозоль, из которой при каждом натяжении сочилась темная сукровица, смешиваясь с серой клеевой массой.

Брэд не издал ни звука. Его челюсти были сжаты так, что зубы скрипели, а из полуоткрытого рта вырывался частый, свистящий пар. Глаза, обведенные глубокими черными тенями, лихорадочно блестели в сумерках бокса номер четырнадцать. Когда Майки оторвал зубами конец ленты, ладонь гитариста превратилась в жесткий, неподвижный обрубок, сросшийся с куском пластмассы.

— Готово, — глухо сказал Майки, поднимаясь на ноги. Он бросил пустую картонную втулку в угол, на солому. — Едва ли ты сможешь сделать перебор, Брэд. Пальцы не согнутся.

— Мне не нужен перебор, — Брэд поднял свой Fender Stratocaster за ледяной гриф, рывком закидывая ремень на плечо. Его шатало, но он уперся спиной в холодную кирпичную кладку стены. — Я буду бить по струнам всей рукой. Локтевым суставом. Давай кабель, Флэмстоун.

Мартин стоял у железного стола, вцепившись в стойку микрофона. Очки с пластырем на дужке сползали от сырости, но он не поправлял их. Внутри него уже не осталось страха перед Иэном, отцом или полицией. Было только тупое, механическое упрямство существа, у которого отнимают последнюю кость.

— Включаю, — тихо произнес Мартин.

Он щелкнул тумблером на тройнике. Единственная сорокаваттная лампа под потолком, которую они запитали от старого автомобильного аккумулятора Барни, тускло загорелась, бросая на закопченный кирпич их неровные, ломаные тени. Комбик Уинстона, стоявший у правой стены, издал длинный, болезненный хрип — в нем не было провода, но трансформатор гудел, ловя наводки от гнилой проводки ангара. Этот гул казался присутствием призрака.

Майки сел за установку. Скотч на бас-бочке, порванный Иэном, он наспех перевязал куском ржавой проволоки, которую нашел в кузовах разобранных машин. Педаль стояла криво, при каждом нажатии железо скрежетало о цементный пол, выбивая мелкую серую крошку.

— «Ржавый неон», — Мартин прижал микрофон к самым губам. Его дыхание оседало инеем на металлической сетке. — Медленно. Три четверти. Брэд, держи низы.

Майки поднял тяжелые колотушки, обмотанные грязным фетром. Клик. Клик. Клик.

Они начали играть.

Это не было репетицией. Это была медленная, мучительная казнь инструментов. Без баса Уинстона, без его ровной, математически выверенной стены звука, песня превратилась в рваное, колючее чудовище. Брэд бил по струнам всей рукой, от плеча. Скотч на его ладони натягивался, кожа под ним лопалась, и бурые капли крови летели на светлый пластик звукоснимателя при каждом ударе. Гитара не играла мелодию — она скрежетала, как старый ткацкий станок, захлебываясь в диком дисторшне.

«Здесь неон не горит...» — закричал Мартин в темноту, направляя свой голос вверх, к разбитым стеклам потолка. Его ангельский вокал, сорванный еще на прошлой неделе, теперь хрипел, срывался на сип, но в нем появилось то самое страшное, первобытное отчаяние, которое невозможно было отрепетировать. Это был крик человека, которого заживо замуровывают в каменном мешке промзоны Лидса.

На середине второго куплета Брэд внезапно сделал неверный шаг вперед, его нога зацепилась за провод, и он едва не рухнул на установку Майки. Из комбика вырвался оглушительный, пронзительный свист обратной связи. Гитарист остановился, тяжело дыша, его голова упала на грудь, а примотанный к руке медиатор бессильно замер над затыкающимися струнами. Его тело, истощенное ломкой и холодом, отказывалось подчиняться.

— Еще раз, — хрипло вытолкнул из себя Брэд, не поднимая головы. Из-под его капюшона на цемент закапал крупный холодный пот. — С начала, Флэмстоун. Я смазал переход. На седьмом ладу... палец соскочил. Еще раз.

— Брэд, хорош, ты сейчас сдохнешь здесь, — Майки бросил колотушки, они с глухим стуком покатились по полу. Он поднялся, его широкие плечи мелко дрожали от бессилия. — Посмотри на свою руку. Твой скотч уже весь в крови. Мы не вытянем этот эфир в субботу. Иэн заберет аппарат, и пускай забирает. Пошло оно всё к черту.

— Закрой рот, Майк! — Брэд резко вскинул голову. Его глаза, дикие, безумные, налились кровью. Он шагнул к барабанщику, выставив вперед свою перевязанную, окровавленную ладонь как оружие. — Если я отдам этот Stratocaster, у меня больше ничего не останется! Мой старик выкинул меня в подворотню с этой коробкой! Это всё, что у меня есть! Слышишь ты меня, толстяк?! Я с ней сдохну, но Иэну не отдам! Мартин, пой! Пой, сука!

Мартин смотрел на них троих. На Брэда, который держался на ногах только за счет своей безумной, разрушительной злости. На Майки, у которого на руках багровели шрамы от старых ожогов. Они стояли посреди ледяного склепа Армли, освещенные тусклой сорокаваттной лампой, и медленно, методично уничтожали сами себя ради песни, которую Уинстон Блэк назвал просто «погрешностью рынка».

В этот момент Мартин понял, что их ржавый неон окончательно погас. Они больше не были группой Gelestial Garden, которая заставляла триста человек поднимать вверх экраны телефонов в Холбеке. Они были тремя загнанными, голодными волками, которые грызли собственные лапы в капкане, пока к ним приближался бульдозер.

Мартин медленно опустил микрофон на стойку. Железо глухо звякнуло об обломок рельса. Он подошел к железному столу, взял свой исписанный, грязный от сырости блокнот, вырвал из него страницу с текстом «Ржавого неона» и медленно, аккуратно разорвал ее пополам, а затем еще раз — на мелкие, серые клочки, которые бесшумно полетели на солому, смешиваясь с окурками Иэна.

— Все кончено, — тихо, но абсолютно отчетливо произнес Мартин. В его голосе больше не было слез. Только ледяная, прозрачная пустота. — Мы не поедем в субботу на радио. И репетировать мы больше не будем. Собирайте личные вещи.

Брэд замер, его рот открылся, но ни одного звука не вылетело из его сорванного горла. Он смотрел на клочки бумаги у своих ног так, словно Мартин только что выстрелил ему в грудь. Майки медленно опустился обратно на свой барабанный стул, закрыв лицо своими широкими, изуродованными шрамами ладонями. В боксе номер четырнадцать снова воцарилась гробовая, звенящая тишина зимнего предвечерья, в которой слышно было только, как за стеной, в черной воде канала Лидс — Ливерпуль, медленно, со скрипом ворочаются ледяные глыбы. Это был конец, и этот конец был абсолютно немым.

Часы на вокзале Лидс-Сити показывали начало четвертого утра. Под стеклянным куполом перрона пахло креозотом, сырым железом и дешевым растворимым кофе из круглосуточного автомата. Январский мороз пробирался сквозь бетонный пол, выкручивая Мартину суставы ног.

Он стоял у стеклянного кассового окошка, прижавшись лбом к холодной перегородке. Его очки, перемотанные пластырем на переносице, сползали от дыхания.

В руках Мартин сжимал плотный конверт, в котором оставалось ровно триста шестьдесят фунтов — доля группы за Холбек, их единственный шанс перезимовать на складе Барни.

— Один билет до Лондона, Кингс-Кросс. На ближайший экспресс, — тихо произнес Мартин. Его голос, сорванный на прошлых репетициях, прозвучал плоско и сипло.

Пожилая кассирша в форменном жилете, не поднимая глаз, отсчитала сдачу. Железный автомат с сухим, глухим щелчком выплюнул прямоугольный кусок плотного картона с магнитной полосой.

«Лидс — Лондон. Отправление: 04:45. Вагон 3, место 14».

Мартин взял билет. Картон казался тяжелым, как свинец. Он медленно отошел к деревянной скамье у табло расписания, опустился на нее и положил конверт с оставшимися деньгами на колени. Рядом со старыми фунтами на глянцевую бумагу лег чистый лист, вырванный из его блокнота. Рукой, замотанной серым аптечным пластырем, он быстро, ломая грифель карандаша, написал короткую записку:

«Майки, Брэд. Здесь триста фунтов. Этого хватит, чтобы отдать долг Иэну за бензин и выкупить инструменты. Дядя Барни знает, куда перевезти барабаны, он обещал помочь с боксом в Брэдфорде. Брэд, рецепт клиники лежит в чехле твоей гитары под первой струной. Иди туда в пятницу. Без меня Кросс не приедет, отец закроет дело о Холбеке, как только я подпишу документы в Лондоне. Простите, что не смог. Мартин».

Мартин аккуратно сложил листок вчетверо, засунул его внутрь конверта вместе с деньгами и спрятал в карман своего старого пальто, купленного за четыре фунта. Выбор был сделан. Сделка с отцом — это единственный способ выкупить Stratocaster Брэда из ломбарда Иэна и спасти Майки от ночных смен на заправках. Gelestial Garden сгорели, но их инструменты должны были остаться живыми.

Он вернулся в Армли пешком вдоль темной линии каналов. Туман с реки Эйр стал настолько густым, что скрывал очертания путепровода. Вода под мостом казалась черным мазутом, в котором тускло отражались далекие огни локомотивного депо.

Когда Мартин толкнул ржавый железный лист у входа в ангар Барни, внутри стояла гробовая, звенящая тишина. Бокс номер четырнадцать был погружен во мрак. Автомобильный аккумулятор окончательно сдох, сорокаваттная лампа под потолком больше не горела. В углу, у догоревшей керосинки, на куче грязной соломы сидел Майки. Его широкие плечи были опущены, а ладони со шрамами от ожогов безвольно лежали на коленях.

Брэда в боксе не было. Его Fender Stratocaster в брезентовом чехле стоял у стола, сиротливо прислонившись к пустому комбику Уинстона.

— Где он? — тихо спросил Мартин, останавливаясь в дверном проеме.

Майки медленно поднял голову. В сером предрассветном полумраке его глаза казались двумя темными провалами.
— Ушел, кэп. Час назад. Ничего не сказал. Просто сорвал скотч с руки... Мясо там всё содрал, кровь на линолеум капала, а он даже не поморщился. Оставил гитару и ушел в сторону доков. Я хотел пойти за ним, но он... он посмотрел на меня так, Мартин, что я с места двинуться не смог. В его глазах больше ничего не было. Пустота. Как у дохлой рыбы.

Мартин почувствовал, как внутри него всё обрушилось, превращаясь в ледяную крошку. Он бросился к гитарному чехлу Брэда, упал перед ним на колени. Расстегнул молнию. Старый японский Stratocaster лежал внутри, тускло поблескивая лаком под бледным светом из разбитого потолка. Белый пластик звукоснимателя был полностью покрыт бурыми, засохшими пятнами крови Брэда. Шестая струна, та самая ржавая проволока, которую Уинстон заставлял его зажимать на седьмом ладу, была оборвана. Ее острый конец закрутился в рваную, злую спираль.

Мартин судорожно залез во внутренний карман своего пальто, вытащил конверт с тремя сотнями фунтов и запиской и положил его прямо на гриф гитары, поверх оборванной струны.

— Майк, отдай это Иэну, когда он придет утром, — прошептал Мартин. Из его глаз снова покатились слезы, мгновенно замерзая на щеках. — Заберите инструменты. Уезжайте в Брэдфорд. Кросс больше не вернется. Я... я еду в Лондон через сорок минут.

Майки не шелохнулся. Он даже не посмотрел на конверт с деньгами, ради которых они неделю уничтожали свои ладони на складах Amazon.

— Твой поезд уйдет пустым, Мартин, — тихо, безжизненно произнес барабанщик. — Твой старик победил. Но музыки больше нет. И нас больше нет. Мы просто три куска ржавого железа, которые этот город выбросил на свалку у канала.

Мартин поднялся с колен. Он не стал обнимать Майки, не стал просить прощения. В этой ледяной комнате слова больше не имели веса. Единственное, что связывало их все эти месяцы — грязный, злой ритм их песен — остановился навсегда. Мартин развернулся и медленно пошел к выходу из ангара. Его старые кеды тихо шлепали по цементной крошке, и этот звук был похож на затихающий стук сердца умирающего существа.

Он шел по мосту через канал в районе Армли, когда небо над Лидсом начало окрашиваться в грязно-серый, металлический цвет зимнего рассвета. Экспресс до Лондона должен был тронуться через пятнадцать минут, но Мартин больше не спешил. Он остановился у чугунных перил моста, глядя вниз, на неподвижную черную воду.

Вдруг внизу, у самой кромки бетонной набережной, где туман был особенно густым, Мартин заметил темный силуэт.

Брэд сидел на корточках прямо у кромки воды, прислонившись спиной к массивной бетонной опоре путепровода. Его капюшон был сброшен, длинные спутанные волосы шевелились от ледяного ветра. В правой руке он держал маленькую серебряную зажигалку Zippo — ту самую зажигалку с гравировкой «M», которую он, как думал Мартин, оставил на прилавке музыкального магазина в обмен на струны. Видимо, Брэд тайно вернулся туда ночью и украл ее обратно, или старик-продавец просто вышвырнул ее вслед вору.

Брэд методично, раз за разом чиркал колесиком. Клик. Клик. Клик.

Кремень стерся. Искры летели тонкими, слабыми пучками, но бензин кончился, и пламя не загоралось. Маленькие серебряные вспышки на секунду выхватывали из темноты его искусанные до крови губы и абсолютно пустой, остекленевший взгляд, устремленный в черную воду канала. Это были последние, умирающие вспышки их ржавого неона.

Мартин хотел крикнуть. Хотел побежать вниз по крутой железной лестнице путепровода, схватить Брэда за плечи, вырвать эту чертову зажигалку из его окровавленных пальцев. Но его ноги словно вросли в бетон моста. Он понимал, что этот крик ничего не изменит. Уинстон Блэк сейчас спал в своем чистом теплом кампусе в Эдинбурге, изучая макроэкономические модели рынков. Отец Мартина сидел в своем роскошном офисе в лондонском сити, вычеркивая имя сына из списков наследников. А здесь, на самом дне Западного Йоркшира, три нищих студента окончательно врастали в ледяную грязь промзоны.

Брэд чиркнул колесиком в последний раз. Раздался сухой, слабый щелчок, искра погасла, так и не родив огня. Гитарист медленно разжал пальцы, и серебряная зажигалка с тихим, едва слышным всплеском ушла на дно канала Лидс — Ливерпуль, растворившись в мазутной черноте воды навсегда.

Мартин повернулся и пошел в сторону вокзала. Его разбитые очки окончательно запотели от холода, стирая очертания домов, мостов и далеких фабричных труб.

Дым сигарет «Players» у входа в третий цех фабрики Холбека пах одинаково — мокрой серой шерстью, пригорелым трансформаторным маслом и отчаянием. Иэн стоял у ржавой бочки, в которой рабочие депо жгли старые деревянные ящики, чтобы хоть немного согреть пальцы. Дождь со снегом заливал угли, и от бочки валил густой, белый, едкий пар.

— Они не приедут, Иэн, — Барни подошел сзади, кутаясь в свой засаленный ватник. Старик сплюнул под ноги, прямо в лужу, смешанную с углем. — Я был у бокса в четыре утра. Конверт с деньгами лежал внутри чехла гитары. Триста фунтов. И записка от Мартина. Парень уехал в Лондон. Брэд бросил свой Stratocaster прямо на цемент. Шестая струна лопнула. Всё, отыгрались студенты.

Иэн медленно вытащил сигарету изо рта, не оборачиваясь. Его шрам на переносице посинел от январского мороза.

— Радиостанция уже запустила заставку, Барни, — тихо, сквозь зубы процедил Иэн. — Эфир через двенадцать часов. У меня на входе три сотни человек из рабочих кварталов Брэдфорда, которые приехали услышать «Черную акустику». Они разнесут этот цех к чертям, если в девять вечера сцена будет пустой.

Он резко повернулся, его длинная зеленая шинель хлестнула по бортам бочки.

— Забирай деньги, старик. И вези аппаратуру на студию. Даже если мне самому придется встать к микрофону и орать их тексты. Мы не отменим этот эфир.

В вагоне третьего класса экспресса Лидс — Лондон пахло мокрыми зонтами и дешевым тостовым хлебом. Мартин сидел у окна, прижавшись лбом к холодному двойному стеклу. За окном проплывали плоские, серые, покрытые инеем поля Йоркшира, сменяясь бесконечными рядами кирпичных террасных домов рабочих пригородов.

На его коленях лежал билет до Кингс-Кросс. Билет, купленный на последние фунты из кассы группы. Рядом — пустой, исписанный блокнот с оборванными страницами. Мартин смотрел на свои ладони. Пластырь на пальцах отклеился от сырости, обнажая глубокие, серые от мазута трещины. Они больше не горели. Они онемели, как и всё внутри него.

«Ты вернешься, Мартин. Музыка не кормит». Слова отца, сказанные полгода назад в лондонской гостиной, теперь казались пророчеством. Мартин закрыл глаза. Черная машина Кросса встретит его на платформе Кингс-Кросс через три часа. Он подпишет отказ от претензий на подвал Клейна, вернется на юридический факультет, наденет чистую белую рубашку, как у Уинстона, и станет послушной тенью в офисе «Флэмстоун Инвестментс».

Это была цена за то, чтобы Брэда не заперли в психиатрической клинике за драку в Холбеке, а инструменты Майки не ушли с молотка за долги Барни. Он спас их тела, но убил их общую душу. Мартин уткнулся лицом в жесткий воротник своего старого четырехфунтового пальто и тихо, беззвучно зарыдал, содрогаясь всем телом под мерный, монотонный стук колес экспресса, который вез его обратно в неволю.

В это же время в Эдинбурге, в тихом, залитом мягким светом читальном зале библиотеки Макьюэна, Уинстон Блэк закрыл тяжелый том по эконометрике. На его идеальной белой рубашке не было ни единого пятнышка, а механические часы «Seiko» на запястье показывали ровно двенадцать дня.

До экзамена по макромоделированию оставалось двадцать четыре часа. На его столе лежал чистый лист бумаги, разделенный ровной черной линией на две колонки. Но вместо формул Уинстон вдруг поймал себя на том, что его рука выводит на бумаге совсем другие цифры: £50 — аренда, £34.20 — таблетки для Брэда, £42 — проездные.

Он замер. В ушах, заглушая тихий шорох библиотечных страниц, вдруг отчетливо, с пугающей ясностью зазвучал тот самый грязный, рваный рифф Брэда на седьмом ладу. Звук ржавой проволоки, трущейся о цемент пустого ангара в Армли. Уинстон посмотрел на подушечку своего указательного пальца. Мозоль от толстой четвертой струны баса почти сошла, кожа стала мягкой и чистой, как у настоящего эдинбургского гранточника. Но эта чистота вдруг показалась ему мертвой.

Он вспомнил хриплый, отчаянный крик Мартина в телефонной будке у путепровода: «Мы тут сдыхаем от холода, Уинс! Но мы не бросили инструменты!»

Уинстон медленно поднялся со стула. Его спина оставалась безупречно прямой. Он аккуратно сложил учебники в рюкзак, застегнул молнию и поправил воротник пальто. Он прошел мимо стойки дежурного библиотекаря, вышел на крыльцо и остановился под ледяным шотландским небом.

До вокзала Уэверли было пятнадцать минут пешком. Ближайший поезд до Лидса отправлялся в двенадцать тридцать. Если он сядет в него, его лишат гранта до конца триместра. Профессор Харрис вычеркнет его имя из списков лучших студентов. Его отец в Галифаксе никогда не получит чек на его нормальную жизнь. Уинстон Блэк всё посчитал. Его внутренний калькулятор выдавал стопроцентный, абсолютный крах его личного будущего.

Уинстон сделал глубокий вдох, его дыхание вырвалось густым белым паром, и он быстрыми, решительными шагами пошел вниз по каменным ступеням в сторону вокзала, впервые в жизни наплевав на свои собственные безупречные графики. Наступало время их седьмой главы, и этот ритм больше нельзя было остановить.

Восемь вечера субботы. В Холбеке мороз окончательно выжал из воздуха остатки сырости, превратив туман в прозрачное ледяное марево. На третьем этаже заброшенной трикотажной фабрики было темно, если не считать пары строительных прожекторов, которые Иэн закрепил на закопченных чугунных балках. Желтые косые лучи выхватывали мириады летящих серых пылинок и рваные края фанерного настила импровизированной сцены.

Железная дверь цеха со скрежетом распахнулась.

Уинстон Блэк переступил порог, бережно неся на плече свой черный жесткий кофр с бас-гитарой. Его пальто было расстегнуто, а воротник чистой белой рубашки измят после четырех часов в душном тамбуре поезда Эдинбург — Лидс. Он тяжело дышал, его дыхание вырывалось изо рта плотными белыми клубами. Он бросил один быстрый взгляд на сцену и остановился.

Там было пусто.

У барабанной установки сидел Майки. Его широкие плечи были опущены, руки в грязных перчатках без пальцев безвольно свисали, почти касаясь цементного пола. На его бледном лице, испачканном в угольной пыли, не было ни одной эмоции. Рядом со сценой, прислонившись спиной к чугунной колонне, стояла Лорен. На ней было всё то же огромное мужское пальто, а в руках она сжимала свой обшарпанный Precision Bass. Ее большие застывшие глаза были устремлены на пустой комбик Брэда.

Мартин был в Лондоне. Брэд пропал три дня назад, оставив свой Fender Stratocaster с порванной шестой струной прямо на полу ангара в Армли. Группы больше не существовало.

Уинстон молча прошел через весь цех. Его тяжелые, начищенные ботинки гулко отозвались под высокими сводами. Он подошел к настилу, аккуратно положил кофр на фанеру и щелкнул стальными замками. Звук получился сухим, резким, как выстрел.

— Где они? — спросил Уинстон. Его голос прозвучал удивительно спокойно, без тени паники или злости.

Майки медленно поднял голову. Под его глазами чернели огромные свинцовые круги.
— Мартин на Кингс-Кросс, Уинс. Полчаса назад звонил с таксофона. Кросс забрал его. Брэда нет. Мы искали его по всем притонам у доков — пусто. Иэн сказал, что если через двадцать минут мы не начнем чек, он вызовет полицию и нас вышвырнут отсюда вместе с Барни.

Уинстон не ответил. Он достал свой Fender Precision, перекинул широкий кожаный ремень через плечо и воткнул кабель в единственный выживший комбик. Аппарат недовольно, утробно заурчал, ловя наводки от гнилой проводки фабрики. Уинстон крутанул ручку гейна до самого упора.

— Лорен, — Уинстон повернулся к девушке. — Подключай свой аппарат ко второму каналу. Будешь дублировать верхний регистр. Брэда нет, значит, нам придется вести его партию на басу.

Девушка удивленно моргнула, ее бледные губы задрожали под серым шарфом.
— Но я... я не смогу, Уинс. Мои пальцы... они деревянные от холода. И струна... ржавая проволока...

— Сможешь, — отрезал Уинстон. Он подошел к ней вплотную, перехватил ее левую руку и с силой прижал ее пальцы к грифу ее старой гитары на пятом ладу. Жест был жестким, непреклонным — точно так же он неделю назад правил ладонь Брэда в ледяном ангаре Армли. — Зажимай здесь. Сильнее. Твой большой палец должен упираться в тыльную сторону по центру. Играй восьмыми. Просто держи каркас.

Уинстон развернулся к Майки, который всё еще сидел без движения на своем барабанном стуле.

— Майкл, бери палочки, — Уинстон встал в центр сцены, прямо под желтый луч прожектора. Его лицо в этом свете казалось высеченным из гранита. — Эфир на радио начнется через десять минут. Нас будут слушать триста тысяч студентов и работяг со всех окраин Йоркшира. И они услышат «Ржавый неон». Без Мартина. Без Брэда. Но мы сыграем этот чертов трек. Давай счет.

Майки посмотрел на Уинстона — на его измятую белую рубашку, на его непреклонную прямую спину, на его безупречный грантовый бас, который сейчас был готов выплюнуть в этот грязный цех всю накопленную злость. Внутри барабанщика словно что-то встало на место. Его широкие плечи расправились, он нагнулся, поднял с пола тяжелые фетровые колотушки и занес их над установкой.

— Один! Два! Три! Четыре! — выкрикнул Майки в пустоту темного цеха.

И Уинстон обрушил на Холбек первую басовую линию.

Это был чудовищный, перегруженный, утробный рев, от которого содрогнулись чугунные колонны фабрики. Без гитары Брэда и вокала Мартина музыка потеряла свою парящую красоту, но обрела страшную, первобытную тяжесть.

Это был чистый, неразбавленный ритм локомотивного депо, стук работающих поршней и гул черной воды в каналах. Лорен вступила на четвертом такте — ее ржавая проволока скрежетала, как пила по металлу, смешиваясь с идеальным низом Уинстона.

Они играли «Ржавый неон» без вокалиста. В том месте, где Мартин должен был закричать свои строчки про тлеющий в лужах свет, Уинстон сделал шаг к краю сцены и начал выжимать из своего баса длинный, воющий, рваный фидбэк, заменяя человеческий голос криком железа.

Из открытых дверей цеха уже доносился гул толпы, которая ломилась через ворота фабрики — люди приехали услышать их музыку. И этот сухой, злой ритм трех сломанных инструментов был готов встретить их прямо здесь, на самом дне Холбека.

Зал ожидания на вокзале Кингс-Кросс в Лондоне пах полированным мрамором, дорогим одеколоном и сухим, стерильным теплом скрытых кондиционеров. Здесь не было тумана с реки Эйр. Здесь вообще не было погоды — только бесконечный, ровный свет люминесцентных ламп, под которым лица людей казались восковыми масками.

Мартин Флэмстоун сидел на глубоком кожаном диване в дальнем углу служебного кабинета администрации вокзала. Напротив него, за массивным столом из красного дерева, сидел его отец — Ричард Флэмстоун. На нем был безупречный темно-серый костюм от портных с Сэвил-Роу, а на запястье тускло поблескивал платиновый хронограф «Patek Philippe». Рядом, скрестив руки на груди, стоял мистер Кросс. Его кашемировое пальто висело на вешалке у двери, а на лацкане пиджака тускло поблескивал золотой зажим для галстука.

На столе между ними лежала плотная кожаная папка со стальными уголками. Внутри папки покоились три листа гербовой бумаги с водяными знаками — официальное соглашение о расторжении договора аренды подвала Клейна, ордер на утилизацию бесхозного имущества в ангаре Армли и документ о возобновлении обучения Мартина на юридическом факультете Лондонского университета с понедельника.

— Твой экспресс пришел вовремя, Мартин, — Ричард Флэмстоун не повышал голоса. Он говорил ровно, взвешивая каждое слово, как судья на процессе. — Это хорошо. Это значит, что в тебе еще осталась капля дисциплины, которую я в тебя вкладывал. Кросс, дай ему ручку.

Адвокат сделал шаг вперед, вытащил из внутреннего кармана тяжелое серебряное перо «Montblanc» и положил его поверх бланков.

Мартин посмотрел на свои руки. На его пальцах под грязным, наполовину отклеившимся пластырем виднелись глубокие серые трещины, забитые канифолью и мазутом со склада Amazon. Эти ладони выглядели дико и уродливо на фоне чистой глянцевой бумаги. Его старое пальто, купленное на благотворительной ярмарке в Лидсе за четыре фунта, пахло сыростью, пережаренным луком и копотью от сгоревшего комбика Брэда. В этом чистом лондонском кабинете Мартин казался куском ржавого железа, который случайно занесло на выставку дорогого фарфора.

— Если я подпишу... — Мартин с трудом вытолкнул слова из сорванного горла. Его голос хрипел и сипел. — Если я подпишу, Кросс отзовет заявление из муниципального департамента Лидса? Они не тронут склад Барни?

— Документы уже готовы, Мартин, — Кросс коротко кивнул, его лицо оставалось профессионально непроницаемым. — Как только твоя подпись будет зафиксирована, компания «Флэмстоун Инвестментс» прекратит процедуру принудительного выселения в отношении объекта в Армли. Твои... приятели смогут остаться там до конца зимы. Но без тебя. Ты возвращаешься домой. Прямо сейчас.

Мартин медленно протянул руку и взял тяжелое серебряное перо. Металл был холодным и скользким. Он приставил кончик пера к нижней строчке первого листа, где уже стоял размашистый черный росчерк его отца. Оставалось сделать всего одно движение — и всё то полугодие ада, голода, сырости и безумной музыки в Западном Йоркшире будет официально стерто из его жизни.

На тумбочке у двери кабинета стоял старый, обтянутый потертой коричневой кожей радиоприемник «Roberts» — собственность дежурного администратора вокзала. Приемник был включен, но звук был убавлен почти до нуля, выдавая лишь слабое, монотонное шипение статики. Мартин замер, удерживая перо в паре миллиметров от бумаги.

Сквозь это шипение, сквозь сотни миль железных дорог, разделявших Лондон и Лидс, сквозь помехи средних волн независимого студенческого радио Йоркшира, до него вдруг донесся звук.

Это не была мелодия. Это был тяжелый, утробный, скрежещущий удар, от которого динамик старого приемника надрывно хрипнул. Бум. Затем второй — бах.

Майки.

Мартин узнал этот ритм мгновенно. Это был тот самый рваный, ломаный стук фетровых колотушек, который они тренировали в лекционном зале Вудхауса и в ледяном ангаре Армли. Ритм конвейера. Ритм ночных смен склада Amazon.

И тут же, без паузы, радиоприемник выдал такую лавину низкочастотного перегруженного гула, что стрелка настройки частоты на стеклянной панели прибора слабо задрожала. Это был бас. Но это не был Precision Лорен. Это был Fender Уинстона Блэка. Его математически выверенная, безупречная и одновременно злая, сокрушительная стена звука. Уинстон вернулся. Он сломал свой грант в Эдинбурге, бросил свои макроэкономические графики и встал на деревянные поддоны третьего цеха Холбека.

Мартин замер, его пальцы судорожно сжали серебряное перо. На его бледном лице, под разбитыми очками с белым пластырем на переносице, выступили крупные капли пота. Он слышал, как в радиоэфире, заполняя всю комнату Кингс-Кросс, разворачивается песня «Ржавый неон». Без его вокала. Без гитары Брэда. Но этот сухой, злой ритм двух басов и барабанов был настолько мощным, что Ричард Флэмстоун невольно повернул голову в сторону приемника, нахмурив свои густые седые брови.

— Кросс, выключи это дерьмо, — коротко бросил отец, не глядя на сына.

Адвокат сделал шаг к тумбочке, но Мартин резко, с силой стукнул ладонью по столу из красного дерева. Стакан с водой, стоявший перед Ричардом, слабо звякнул.

— Не трогай, — прохрипел Мартин. В его сорванном голосе вдруг прорезалась такая ледяная, непреклонная сила, что Кросс замер, так и не протянув руку к ручке громкости.

Мартин слушал. В приемнике Уинстон вел гитарную линию на своем басу, выжимая из инструмента длинный, воющий фидбэк, заменяя человеческий вокал криком перегруженного железа. Это было страшно и прекрасно. Это был их прощальный манифест, их крик из темноты промзоны, который сейчас летел над всей Англией, от серых холмов Шотландии до этого сытого, стерильного лондонского кабинета.

Они подошли к середине песни. К тому самому переходу на седьмом ладу, который Уинстон заставлял Брэда репетировать до крови. В эфире на секунду воцарилась тишина — барабаны Майки затихли, оставив лишь тонкий писк наводок. Лорен должна была вступить со своей ржавой проволокой, чтобы удержать каркас...

Щелк.

Звук в динамике оборвался. Не просто затих — его отрезало, как гигантскими ножницами. В ту же секунду из приемника «Roberts» вырвался оглушительный, ровный, мертвый свист пустой статической частоты. Шшшшшшш...

Муниципальная полиция Лидса все-таки накрыла третий цех в Холбеке. Силовые кабели были перерублены, генераторы Барни выключены, а Уинстона, Майки и Лорен в эту самую минуту, возможно, укладывали лицами на холодный цементный пол, закованный в пластиковые наручники. Концерт был окончен. Проводник из Армли выключил их ржавый неон навсегда.

Мартин медленно опустил голову. Серебряное перо «Montblanc» выскользнуло из его ослабевших пальцев и с тихим стуком покатилось по гербовой бумаге, оставляя за собой жирную, неровную чернильную кляксу прямо на строчке его фамилии.

В кабинете воцарилась гробовая, звенящая тишина, нарушаемая только этим мертвым шипением радиостатики. Шшшшшшш...

Ричард Флэмстоун посмотрел на кляксу, затем перевел взгляд на сына. На его холеном лице не было злости — только глубокое, холодное презрение человека, который окончательно убедился в ничтожности своего наследника.

— Подписывай, Мартин, — тихо сказал отец. — Эксперимент окончен. Твоя группа мертва. Твои друзья в тюрьме или на улице. У тебя больше ничего нет.

Мартин поднял голову. Он посмотрел на своего отца — на его дорогой серый костюм, на его платиновые часы, на его папку со стальными уголками. И впервые за все эти полгода Мартин понял, что отец прав. У него действительно больше ничего не было. Не было Gelestial Garden. Не было подвала Клейна. Не было Уинстона с его безупречными графиками. Не было Брэда, который чиркнул своей зажигалкой у кромки черной воды и выбросил ее на дно канала. Всё, ради чего он дышал, всё, ради чего он стирал свои ладони в кровь на ночных сменах, превратилось в это мертвое шипение статики в динамике.

Мартин медленно взял ручку обратно. Его рука больше не дрожала. Он аккуратно, твердо вывел свою подпись на первом листе. Затем на втором. И на третьем.

Мартин Флэмстоун.

Он закрыл папку и толкнул ее через стол обратно к отцу.

— Кросс, заберите документы, — Ричард Флэмстоун поднялся со своего кожаного кресла, застегивая одну пуговицу своего пиджака. — Машина ждет внизу у южного выхода. Твои вещи из Лидса привезут в понедельник в коробках. Твоя новая комната в кампусе оплачена до конца года. Юридический факультет ждет тебя в девять утра. И... Мартин.

Отец остановился у самой двери, не оборачиваясь.
— Больше никогда не пой. У тебя отвратительный, сорванный голос, и да Мартин я люблю тебя – ехидно улыбаясь произнёс Ричард покидая свой кабинет.

Дверь кабинета закрылась с тихим, сытым щелчком английского замка. Кросс забрал папку, коротко кивнул Мартину и вышел вслед за хозяином, оставив вокалиста одного в этом стерильном, теплом пространстве.

Мартин остался сидеть на кожаном диване. Он не стал снимать свои разбитые очки с белым пластырем на переносице. Он просто смотрел на свои грязные, покрытые мазутом пальцы, которые больше никогда не прижмутся к клавишам старого пианино и не сожмут стойку микрофона под прожекторами Холбека.

За окном кабинета, под огромным стеклянным куполом перрона Кингс-Кросс, с глухим, тяжелым шипением тронулся утренний экспресс обратно на север, в сторону Западного Йоркшира. Но Мартина в этом поезде не было. Он остался здесь, в этом чистом лондонском тупике, а из старого радиоприемника у двери всё так же ровно, монотонно и бесконечно вырывался мертвый свист статического электричества, смешиваясь со звуком его собственного, затихающего сердца.