Читать онлайн "Медная Лира"

В которой читатель узнаёт о происхождении улицы Рога, но не приближается к истине ни на шаг.

В архиве местной епархии до сих пор убеждены: архитектор, проектировавший город, находился под влиянием тёмных сил. В ночь перед подачей пергамента в сенат он был сильно пьян. Из палатки доносилась ругань, хотя, по свидетельству центуриона и двух легионеров из патруля, внутри он пребывал один. Спор с невидимым собутыльником шёл о Сущем — и в приступе гнева архитектор взмахнул рукой, опрокинув греческую амфору. Та разбилась, расплескав благородный напиток по законченному плану улиц. К утру засохшие хитросплетения вина и чернил сами собой образовали ту кривизну, которую мы — столетия спустя — называем виа дель Корно.

Так гласит епархиальная запись. И, как всякая запись, претендующая на истину, она имеет ровно столько же противников, сколько сторонников.

Профессор риторики из Болоньи (имя опускаю — он ещё жив и сутяжничает) посвятил опровержению этой легенды четырнадцать страниц латыни. Он утверждает, что центурион, упомянутый в бумагах, страдал tinnitus aurium — звоном в ушах, — полученным в галльскую кампанию, и слышал не речи архитектора, а резонанс собственной крови. Архитектор же, по его версии, вовсе не спорил о Сущем, а декламировал вслух Цицерона, чтобы не заснуть над чертежом. Что до кривизны — её объясняет особенность рельефа: в том месте, где улица даёт изгиб, прежде проходила ливневая канава, и строители просто обошли её, сэкономив на дренаже.

Версия эта, вполне разумная, не объясняет одного: почему профессор риторики из Болоньи никогда не был на улице Рога. Он пишет о ней, сидя в кабинете с видом на площадь Сан-Петронио, где линии прямы, как силлогизм. А на нашей улице прямых линий нет — и силлогизмы ломаются.

Я проверял это сам. В первый же месяц после переезда я вышел из дома номер четыре в полдень, пересёк мостовую, встал у дома номер семь и хлопнул в ладоши. Эхо ударило троекратно: первый звук — резкий, как пощёчина; второй — глуше, словно тот же хлопок, но уже из-за угла; третий — совсем дальний, низкий, почти органный. Архитектор, кем бы он ни был, знал, что делает. Или вино знало за него.

Но я отвлёкся. Вернёмся к архитектору.

Он проснулся на рассвете — с тяжестью в висках и вкусом меди во рту. Палатка провисла под тяжестью росы; в щель между пологами сочился свет, жидкий, как сыворотка. Архитектор сел, упёрся ладонями в походный стол и увидел пергамент. Тот лежал, придавленный пустым кубком, и по листу разбегались, переплетаясь, две жидкости — тёмная и светлая. Чернила и вино. Прямые кварталы, вычерченные накануне, пошли рябью, искривились, словно город отразился в воде. Угол, которого не было в замысле, теперь был.

Он схватил пергамент, поднёс к глазам. Хотел перечертить — но за палаткой уже звучали шаги: мальчишка-гонец торопился забрать план до жары. Архитектор посмотрел на линии. Потом на свои руки — в чернилах и красных разводах. Он мог бы задержать мальчишку. Мог бы сказать: «Подожди, я переделаю». Но что-то в нём — может быть, остаток хмеля, может быть, любопытство — заставило его промолчать. Он свернул пергамент, запечатал и отдал.

Что он подумал в этот миг? Епархия утверждает, что он перекрестился. Профессор из Болоньи — что он выругался. Я не знаю. Но я знаю, что столетия спустя по этой улице ходили люди, которые никогда не встретились бы на прямой.

Вот о них и речь.

Но прежде — ещё одно замечание. О центурионе.

Епархиальная запись упоминает его вскользь: «центурион и двое легионеров». Бумаги не сохранили имени. Сохранили другое: пометку на полях, сделанную рукой приходского священника лет сорок спустя. Пометка гласит: «Умер холостым. Всю жизнь искал женщину с голосом, похожим на тот, что слышал у палатки».

Моя покойная тётушка, приходившаяся центуриону дальней роднёй, утверждала, что голос был его собственный. Она была женщина практичная и в чудеса не верила. Но она никогда не жила на улице Рога. А здесь даже собственный голос, отскочив от кривой стены, возвращается к вам тройным эхом — и звучит как голос незнакомца, говорящего о Сущем на языке, которого вы не помните, но почему-то понимаете.