Читать онлайн "Хроника семейной драмы - 2"

ПОБУДЬ С НАМИ

В начале восьмидесятых годов я встретил Любушку. Она гуляла по парку. Я сразу «стрельнул» по её тонкой фигуре, подчёркивающей величавую стройность. Она была как пчёлка: правда, не красавица. Но я заметил глаза с тёмно-коричневыми зрачками. Они могли бы остановить ледокол на реке, не то что меня.

С первых слов понял: девочка, похожая на хрупкую вазу, обладает несгибаемым стержнем. И что важно на все сто процентов — умеет слушать: внимательно, без гримас и прибамбасов.

Не прошло и месяца, как она предложила сойтись. Сказала, что надоело отвечать на вопросы родственников и друзей, какой это парень с ней прогуливается под ручку. Я тоже мечтал о более близком знакомстве, но боялся сказать об этом девушке, чтобы не спугнуть. От её предложения моей радости не было конца. Я был счастлив в тот день, и это чувство пронёс через всю жизнь.

А через три года у нас уже было двое детей – сын Владимир и дочь Наталья.

Я всю жизнь работал на Могилёвском металлургическом заводе формовщиком. Зарабатывал хорошо. А при случае прилично подрабатывал на стороне. Мы с ребятами сколотили на заре перестройки бригаду по строительству и не прогадали.

В нулевые годы принимали заказы от «новых русских». Будучи умельцами на все руки, строили двухэтажные коттеджи. А там утеплённые полы, выравнивание стен, штукатурка, выкладывание плитки в санузлах. Делали всё, что приносит доход.

Дочка была старше сына на два года. Я порой любовался ею, потому что она была просто красавицей: высокая, стройная, гибкая, умная, милая. А ещё — большие карие глаза, короткая модная причёска, алые губки, вздёрнутый кверху носик. А когда улыбалась, казалось, возрождала к жизни завядшие цветы.

У неё был один недостаток — мало общалась с людьми. И даже не поймёшь почему? Ведь со школьной поры занималась волейболом. Частенько приносила призы после городских соревнований. Всегда среди людей.

Отучившись в высшем учебном заведении, получила специальность библиотекаря. Ей всегда нравилось возиться с книжками и журналами, читать газеты. Так что работа была по душе. Ходила на работу и больше никуда. Я же говорю, домоседка.

А тут познакомилась с парнем. Тот и изменил жизнь моей девочки. Через два месяца они поженились. Мы подарили им на свадьбе двухкомнатную кооперативную квартирку. Живи и радуйся. И те жили, и радовались до тех пор, пока не объявились в нашем городе пятидесятники.

Как-то уговорили Вадима, мужа Натальи, вступить в секту. Может, гипноз применили? Только стал он ходить на собрания, молиться, когда надо или нет.

С одной стороны, и неплохо. У пятидесятников запрещено употреблять алкоголь. Он бросил курить. Стал вести здоровый образ жизни.

Работал он сварщиком. К нему часто обращались с ремонтными работами частники — владельцы подержанных автомобилей. Тогда их было уйма, пока не появились перегонщики из Европы. Это потом они нагнали из-за рубежа множество машин, а пока любители авто гоняли по дорогам на «Жигулях».

Молодые обставили квартиру мебелью, сделали ремонт, оделись по моде. Часто приглашали в гости. А потом пошли дети. Один за другим. За пять лет Наталья родила пятерых детей – двух мальчиков и трёх девочек.

Я как-то заговорил с ней на эту тему. Да и мать меня поддержала, мол, разве можно женщине без конца рожать? А она отвечала, что пятидесятникам запрещено предохраняться. Что Бог дал, то и хорошо.

Вот тогда мы и выяснили, что Наталья тоже ходит с мужем на собрания. И стала хлеще мужа почитывать молитвенные книжки, псалмы, прочую церковную литературу. Добралась до матери. Предложила и ей вступить в секту.

Но мы-то люди старой закалки, советские, нас чужой верой не введёшь в заблуждение. А Наталья множеством подходящих слов доказывала, что сейчас новое время. Да и организация постоянно помогает: даёт одежду из Европы, деньги и прочее. Может, оно и так, видел я эту одежду. Так себе, не новое, но чистое, опрятное, ещё можно носить. Но за такие подачки меня с правильного пути не собьёшь.

Ко мне дочка не приставала со вступлением в секту. Я весь день на работе, а в свободную минуту — в заработках. Как-то смотрю, а моя благоверная читает книжонку с крестом на обложке. Присмотрелся, а то псалмы какого-то там святого. Вырвал из рук и в печку. Моя дорогая согласилась, что я поступил правильно. Даже смеялась, что так легко и быстро согласилась «замутить» свои мозги чужой пропагандой.

Дочь обиделась и несколько месяцев не приводила внуков. Она знала, куда надо «ударить». Или пятидесятники надоумили, как «правильно» воздействовать на родителей.

Как-то вечером звонит и говорит, что муж получил приглашение в Америку. Описала, на каких условиях это произойдёт. Продала квартиру. Купила билеты на самолёт и завтра улетает.

Всю ночь переживали за дочь и внуков. Как приживутся на новой земле? Ехать в другой город тяжело, а тут — континент. Другие люди, незнакомый язык, общество, взаимоотношения. А как с работой?

Наталья на многочисленные вопросы отделывалась ухмылкой. По телефону шутила, смеялась. Прощаться домой не приехала. Провожал её Владимир.

Своего сына я люблю. Он на меня похож, как две капли воды. Тот же волевой подбородок с ямочкой посередине, оттопыренные уши, курносый нос. Рост выше среднего, крепко сложен. Карие глаза. Вырастил такие же усы и маленькую бородку.

У него было много увлечений. Занимался футболом. Прочили хорошее будущее, но ушёл в бокс. Продержался до отборочных соревнований. Соперник побил его и выиграл с крупным счётом. Сказал, что этот вид спорта ему не подходит. Записался в шахматный клуб. Через полгода сказал, что там много надо думать, а ему неохота. Ушёл в атлетику. Бегал на длинные дистанции. Через год бросил. Не знаю, в кого у него такая нестабильность? Я всю жизнь играл в футбол. Не изменял этому виду спорта никогда. И по сей день собираемся с ребятами юношеской поры и играем.

У Натальи с братом всегда были хорошие, доверительные отношения. Он и сейчас поддержал сестру. Сказал, что нечего делать в стране, где разруха, нищета и работы нет.

Такие времена наступили. Трудно было народу, но терпели. Кстати, у нашей бригады работ не уменьшилось. На заводе были простои, а с заработками – нет.

Жена с юношеской поры хорошая портниха. Стала принимать заказы. Шила платья, блузки, всё, что угодно.

Мы с женой общались с Америкой. Для этого купили ноутбук. Владимир научил использовать «Скайп». Дочь хвалилась, что секта помогла купить домик. Показала его фото со всех сторон. Он был небольшой, но добротный. На первый случай вполне годился для жилья. Главное — дочка улыбается.

Дети пошли в школу. Для них организовали курсы. Язык выучили быстро. Влад научился разговаривать по-английски. Устроился на работу в авторемонтную станцию сварщиком. Через месяц испытательного срока впервые получил достойную зарплату.

Наталья стала домохозяйкой. Библиотекари на чужбине не требовались. Книги там редко кто читает. В ходу мобильные телефоны, которые дают доступ куда угодно и о чём угодно.

Вскоре выяснилось, что дочь беременна шестым ребёнком. Мы с женой взялись за голову. Дочь жертвовала своим здоровьем в угоду мужу. С трудом верилось, что она сама хотела этого ребёнка. Но Вадим был на седьмом небе от счастья. Не знал, что это пенка, а масло будет ниже.

На шестом месяце случилась беда. Наталье пришлось делать прерывание беременности. Развитие плода внезапно замерло. Операцию делали несколько часов. И закончилось печально. Несколько дней держалась высокая температура. Потом роженица стала терять сознание от болей в животе. Пришлось делать вскрытие. Оказалось, внесли инфекцию. В результате удалили матку. Одним словом, дочка побывала одной ногой на том свете.

Вот тебе и хвалёная Америка. А какие деньги пришлось заплатить по страховке? То, что накопили в Союзе, и заработали там, что-то помогла секта – всё израсходовали. Но это не главное. Деньги – дело наживное. Я это знал по себе. Когда начинал жить семьёй – копейки лишней не было за душой. Но постепенно всё наладилось.

Хотел узнать у дочери, почему случилась такая трагедия? Но та в ответ молчала. Что-то скрывала.

Наталья вернулась домой, и вроде бы всё наладилось. Но ненадолго. Через пару месяцев Вадим ушёл из семьи. Сказал, что ему не нужна калека. Чтобы развестись, ушёл из секты. Дочка сильно изменилась. И по-прежнему молчала.

Дочке приписали лекарства, гормоны. Её разнесло, как пышку. Подурнела. Нигде не брали на работу. Жить приходилось на пособия.

Муж сошёлся с молоденькой американкой, дочкой хозяина автомастерской. Наверное, был счастлив.

Вскоре сектанты предложили дочке уехать в Россию. Обещали купить билет, оформить соответствующие документы.

Вадим подал в суд, чтобы развестись и забрать детей. Суд в Америке всегда на стороне того, кто остаётся жить в стране.

На деньги от продажи дома Наталья наняла адвоката, который проиграл дело.

Когда дочь связалась по скайпу, я увидел, что она пьяная. Тогда и встало всё на своё место. Она употребляла алкоголь. А кому нужны отбросы общества?

Она просилась приехать домой, потому что её ничто не держит в Америке. Не раздумывая, ответил, чтобы приезжала. А как иначе? Ведь это наша дочь! Дома одумается, устроится на работу и забудет о депрессии.

К тому времени сын закончил институт. Устроился по специальности на работу в нашем городе. И вдруг заявляет, что ему разонравилась профессия. Его выгнали за прогулы с треском и с записью в трудовой книжке. А это клеймо на всю жизнь.

А потом связался с бандой одногодок. Водил им автомашину. По характеру вымогать деньги у фарцовщиков, кооператоров и бизнесменов первой волны у него не получалось. Но чёрная работа привела на скамью подсудимых.

Осудили на год исправительных работ по месту жительства. Легко отделался. Прокурор, который вёл дело, получил от меня большие деньги. А это огромная сумма, вполне достаточная для покупки квартиры. Так ему и сказал, когда вернулся домой. Свою квартиру, мол, профукал. А тот даже не расстроился.

«Вырастили змею», — сказал я тогда жене, и она со мной согласилась.

На этом злоключения не закончились. Содержать в семье бездельника, здорового и крепкого мужчину, не хотел. Я работал и подрабатывал, а он лежал целыми днями в кровати и плевал в потолок. Куда хотел — ходил, когда хотел — приходил домой, а мог и вообще не прийти, частенько под хмельком. А ведь это ещё мальчишка, сосунок, только из-под опеки родителей.

Его будто подменили. В один миг стал чужим человеком для семьи. Он постоянно с нами ругался. Даже с соседями повздорил из-за какой-то ерунды. Одним словом, стал невыносим.

Мы с женой поняли: его беспокоит неустроенность. На сегодня у него нет перспектив на будущее. И тогда взял его с собой на заработки. Как раз получил хороший заказ из Подмосковья. Работы на три-четыре месяца. Там и отрезвеет, выдохнет всяческую блажь, вернётся желание жить.

По сути, мы и сами справились бы с работами. Но напарники были на моей стороне. И Владимир не подвёл. Как-то сразу расцвёл, посвежел. С удовольствием работал. Положил полы из плитки не хуже мастера, предложив использовать водяную рейку. Хозяин коттеджа с удовольствием воспринял новшество.

К концу месяца Владимир был полноценным членом бригады. Через месяц получили аванс. Парни из нашего коллектива решили съездить домой, чуточку отдохнуть, напомнить о себе жёнам, детям, родственникам.

Сын решил остаться, чтобы съездить в Москву, где никогда не был. За него вступились работники из бригады, и я согласился. Действительно, пусть посмотрит, как живут в столице. Недоверие лишь усугубляет положение.

Ехал домой, а на душе мерзко. Ребята убеждали, что цепями парня не удержишь. Дело молодое. И никуда от этого не деться.

Приехал домой сам не свой. А жена вдобавок сообщила, что у Натальи отсудили детей в пользу Вадима.

Так мы с женой оказались возле разбитого корыта и не знали, в какую сторону податься, чтобы изменить ситуацию. На нервной почве у жены случился гипертонический криз.

С этого дня она не обходилась без таблеток. У меня тоже щемило сердце, но держался из последних сил. А семья разваливалась на части.

Через неделю вернулся на заработки. Как и предполагал, сына на месте не оказалось. Целый день не находил себе места. Когда сын так и не приехал к сроку, разволновался. Да так сильно, что работать не мог.

Вечером отправился к соседям. Владимир подружился с молодым парнем из Луганска. Вместе ходили с удочками на озеро рыбачить. Молодые люди так отдыхали, а заодно приносили пользу бригаде: разнообразили меню кухни.

Дима находился на месте. Попробовал с ним беседовать. Сразу дал понять, что ни в чём его не обвиняю. Парень это уловил и рассказал, что действительно с моим сыном они делали вылазку в столицу. Выпили для настроения в ближайшем кафе. Но лучше бы этого не делали, потому что Владимира понесло. Он решил объездить столицу. Покататься на лодке по реке. На такси съездить на Воробьёвы горы.

План был грандиозный, но Дима отказался от излишней траты денег. Сказал, что слишком тяжело они ему достаются. Можно подумать, Владимиру доставались легче.

Дима вернулся на дачу хозяина, а Владимир остался в городе. Решил непременно воплотить свой план в реальность. Но видимо, увлёкся. Мало того, не отвечает на телефонные запросы. Пробовал смс-ить — пусто. Молчит, как рыба.

Передал разговор напарникам. Те посоветовали отправиться в город и искать.

Легко сказать – искать. Столица — не деревня. Огромный мегаполис, в котором проживают миллионы людей. А сколько приезжих? Но я поехал, потому что места себе не находил.

Начал с кафе, где парни выпивали. Взял с собой фотографию сына. Показал её работникам. На удивление, те узнали парня. Особенно рыжеволосая официантка. Владимир пробовал к ней «клеиться», но она отшила. Она и предложила обратиться в полицию: пусть тоже ищут.

Заявление приняли и обещали незамедлительно заняться поиском. Обязались информировать, как только появятся новости.

Но я и сам бросился на розыск. Опрашивал всех подряд, показывал фото, просил узнать парня. Ответа не получал, пока не встретил бомжа.

Возле мусорного ящика ткнул ему под нос фотку, а тот вдруг заявил, что видел этого парня. И указал на полуразрушенный пятиэтажный дом, где тот временно приписался.

Пошёл, потому что готов был проверить все закоулки, даже общественные и дикие туалеты. В одной из комнат первого этажа наткнулся на людей. Они грелись возле костра, который горел на бетонном перекрытии. Что-то пили, закусывали, мирно беседовали. Моё появление не вызвало у них особого удивления.

Здесь же обнаружил мужчину, который лежал возле стенки. Он скрутился калачиком, потому что было холодно. Костёр создавал лишь видимость тепла.

Один из мужчин сказал, чтобы я парня не трогал, ибо тот никого не желает видеть. Но я смело пошёл наперекор. Впрочем, нашлись и те, кто предложил мужчине оставить меня в покое.

Попробовал тормошить парня, но тот ответил нечленораздельным мычанием. Владимир находился в пьяной прострации, наверное, уже несколько дней.

Он не узнал меня. Стал сомневаться, а видит ли он вообще окружающий мир? Но это был мой сын. Я всё равно отстаивал бы его жизнь, как самую величайшую драгоценность. И нет никакой разницы, что вокруг чужие люди.

И пусть бы вокруг бушевали страсти иного порядка, даже перестрелка, убивали людей – наплевать, я защищал бы свои интересы твёрдо и решительно. Готов был биться за родную кровиночку до последней капли крови.

Сын постепенно очнулся из забытья. Он был одет в лёгкую рубашку, свитер, осенние ботинки. А вот вязаной чёрной шапочки не было. Да и чёрт с ней, подумал я тогда. Главное, что жив. И я его держу в железной хватке родителя. Подхватив парня за подмышки, подтянул Владимира к костру.

Бомжи ведь тоже люди, у них есть сердце. Некоторые из них пережили нечто подобное в своей жизни. Понимают, что тепло порой имеет большое значение. Как и то, что я растерзаю всякого, кто встанет на пути, если попробует исказить действительность, предложит собственный план действий.

Сердобольный старичок налил целый стакан вина и подал мне. Но я отказался. И сыну не дал пригубить. Парень должен был самостоятельно вернуться к жизни, а не с помощью алкоголя или прочей гадости.

Один из бомжей принёс пуловер, весь в дырках. В другое время не посмотрел бы в его сторону. А сейчас одел на Владимира. Всё теплее.

В полусознательном состоянии вывел сына из дома, который по критериям заброшенности приглянулся бомжам. И целый час добирался до автодороги. У Владимира заплетались ноги, но он соображал, что делает, а это главное. Поймал такси.

Человек — очень слабое существо на планете Земля. Он хочет казаться сильным, но природа не дала ощутимого преимущества перед другими существами планеты. Тот, кто задумывал этот мир, — очень мудрое создание. Можно только преклонить перед ним голову.

К утру сын стоял на собственных ногах. Работать не мог, хотя попытка была. На третий день стал полноценным работником.

Я молил Бога, чтобы не звонила жена. Чтобы я ей сказал? Она бы сразу умерла от правды.

А ещё я боялся, как бы у парня не случилось воспаление лёгких, но обошлось простудой. Пару дней стояла повышенная температура, на третий день — прошла.

За те дни, пока сын не работал, не потребовал оплаты. Он вообще ничего не требовал. Ему было стыдно.

Когда подошёл срок возвращаться домой, подумал: если сын пожелает остаться — откажу. И пусть небеса разверзнутся над головой, не сойди мне с этой точки зрения.

Сын не попросил отсрочки. Похоже, удовлетворил желание изучить большой город.

По приезду домой сразу куда-то пропал. И два дня не являлся. Мать не находила себе места. А тут ещё Наталья. Сообщила по скайпу, что у неё на аэродроме украли сбережения.

Нам с матерью пришлось её встречать. Вещей было мало, так что проблем не возникло.

Наталья находилась под хмельком. Матери это не понравилось. Отвернулась от неё, изменив мнение о дочери.

Я не вмешивался. Дочь — взрослый человек, и ей решать, как жить дальше. Но впечатление легло осадком в самое сердце.

Привезли её домой, а там Владимир. Явился — не запылился. Тоже на поддаче. Два сапога пара. И в кого он пошёл? Мать вообще не пьёт. Я пью, но знаю меру.

Дочь и сын уединились в комнате. Закрылись на ключ и о чём-то беседовали. А потом вышли и, как ни в чём не бывало, затребовали ужин. Поведение детей взбесило. Уважением тут и не пахло.

А потом случилось ещё худшее. Они сняли комнату и ушли из дома, подчёркивая, что во всех бедах мы виноваты.

После такой наглости я схватился за сердце. Жене вызвал скорую помощь. Врач сказала, что нельзя так нервничать. Легко довести себя до инфаркта.

На следующий день засобирался на заработки. Не ожидал, но позвонил сын. Сказал, что тоже едет. Я хотел его послать куда подальше, но потом подумал, что надо мальчику дать шанс. Может, всё и наладится.

Весь период работ тот вёл себя тактично. Правда, со мной не разговаривал. Отделывался общими фразами с товарищами по работе. Но с делами справлялся хорошо, навык-то приобрёл.

По окончании работ сын домой не поехал. Боялся сказать об этом жене. Как бы не хватил удар. На удивление, по приезду домой та восприняла известие с пониманием. Мальчику, мол, давно пора вступить во взрослую жизнь без опеки родителей.

Утром жена напомнила о дочери. Сидит дома, ничего не делает, смотрит в окно. А безделье, как известно, не улучшит её положения.

А ещё ест непрерывно. Жуёт и жуёт. Принимает гормоны и ещё какие-то лекарства. К докторам не идёт, потому что не доверяет врачам нашей страны. А то, что внутренности ей исковеркали за границей, так это пустяк? Странная философия. Кажется, совершенно не думает о детях, которые остались на чужбине. Обустраивает жизнь по неизвестным критериям.

С этого дня только и думал о дочери. А как хорошо начинала?! Теперь на подходе сын, который не желает разговаривать даже по телефону.

И тогда я решил вернуть блудного сына домой. Пусть здесь куролесит, но под надзором. Купил билет на поезд и поехал в Москву.

Не знаю, на что надеялся. Большой город, путей-дорожек тысячи, людей миллионы, судеб не счесть. А тут я со своей проблемой. Жена не верила, что поиск завершится удачно.

Иногда везёт самым необъяснимым образом. В купе ехал с мужчиной, который пообещал помочь, если расследование полиции зайдёт в тупик. Дал свой телефон.

Прибыв на место, отправился в полицию. Дежурному за стеклянной перегородкой объяснил причину своего прихода. На вопрос, почему столько дней тянул, ответил, что живу в другой республике. Первое время искал сам. Надеясь, что сын ответит на телефонный запрос. Не случилось.

Моё заявление приняли, несмотря на то, что искать иголку в стоге сена и то легче.

Я старался изо всех сил. И так и сяк, но вокруг меня образовалась тупиковая область. Тогда я вспомнил о соседе по купе.

Не надеялся, но тот ответил. И сказал, где его можно найти. Обнаружил мужчину перед зданием администрации Ленинского района. На короткий миг поблек свет. Разволновался, как барышня перед первой брачной ночью. А тот передал из рук в руки полоску бумаги с адресом пребывания моего сына. Мне крупно повезло, потому что Владимир не отключил мобильный телефон. Оказывается, уже тогда существовал метод поиска пропавшего человека по мобильнику.

Я незамедлительно отправился по указанному адресу, потому что в руках держал реальную зацепку.

Трижды пересев с автобуса на автобус, прибыл на нужную остановку. Дома в этом районе города строились по мудрёному плану, поэтому рядом с первым номером стоял дом с номером десять.

Вскоре предстал перед подъездом требуемой мне многоэтажки. Нажал на случайно выбранную кнопку. И хозяйка квартиры ответила всем известным вопросом:

— Кто?

Я попросил открыть дверь. Через секунду услышал, как сработал замок.

Поспешил наверх по лестничному маршу. Возраст, конечно, не тот, чтобы преодолевать высоты, но я был настроен по-боевому.

Дверь квартиры оказалась не запертой. Крадучись, вошёл в прихожую и так же осторожно двинулся вглубь квартиры. Через дверь в зал увидел своего сына. Тот спал в кресле, запрокинув голову на спинку.

А потом скрипнула дверь. То люди шли по квартире. Тот, кто шёл первым, застёгивал штаны на ходу. Следом за ним шла женщина средних лет. Всклокочены волосы, лицо помято, халат нараспашку. Не успела застегнуть на застёжки. Увидав меня, сказала, что больше не принимает, так что я могу убираться из квартиры.

На шум проснулся Владимир. Заморгал глазами, не веря, что перед ним стоит отец. Он был не то чтобы пьян, но и не трезвый.

— Петрович, сгоняй в магазин за вином, — предложила та, протягивая деньги в сторону моего сына. И тот стал подниматься с кресла. Но я его остановил.

— Эй, ты чего тут командуешь? – возмутилась женщина, но сын быстро пояснил, кто перед ней стоит.

Стал провоцировать парня на быстрые сборы. Но тот ответил, что живёт с этой женщиной. И вообще, ему нравится жить в столице. А отец может спокойно ехать домой.

Я был заряжен на дело. И вдруг получил дружный отпор от незнакомки и мальчишки, который мало что понимает в жизни. Появилась мысль, что дамочка запудрила ему мозги до такой степени, что тот ничего не соображает.

Неизвестно, чем бы закончилась перепалка, если бы женщина не сказала:

— Владимир, отправляйся домой.

Тот посмотрел на неё, как птенчик на удава. Понимая, что парня сбила с толку, женщина пояснила, что не сегодня, так завтра приедет к нему в гости. Сын попрощался с подругой, покинул квартиру, а потом и дом.

Мы молчали всю дорогу до железнодорожной станции. Он хотел что-то этим доказать, но напрасно. Мне хватало и того, что он был рядом. Лучшего успеха не добиться.

Мать встретила с распростёртыми руками, будто сын вернулся из армии. Эта женщина не переставала верить, что её семья – это самое лучшее место в городе, где дети могут раскрыть свой потенциал. Надеясь, что узнает проблемы, посоветует сыну, как лучше их преодолеть.

А он ушёл в свою комнату, с силой захлопнул дверь, показав, что никого не желает видеть. А мы радовались, что блудный сын дома, а не где-то там на чужбине.

Утром следующего дня приехала знакомая ему женщина из Москвы. Выглядела иначе: свежее лицо, симпатичные ножки в полусапожках, точёная фигура. В домашнем халате это был совершенно другой человек. Чуть было не поверил, что с этой женщиной можно сложить дважды два.

Сын был на седьмом небе от счастья. Сиял, бурлил энергией, ему вдруг стало мало места в квартире. Рассказал гостье о таких достопримечательностях города, о которых даже я не знал.

Когда молодые вернулись домой, то застали шикарный стол, достойный министров и мэров.

Даму сердца Владимира звали Вера. Она не церемонилась. Налила себе стакан вина и без закуски выпила. А уж потом села за стол рядом с сыном.

Жена изменилась в лице. Видеть рядом с собой ещё одну пьяницу она не могла. А Вера пила наравне с мужчинами и даже больше. Язык у неё развязался.

Рассказывала о жизни в большом городе. О том, сколько гадостей ей пришлось пережить от людей. И хорошо, что открылась форточка от окна. Так она сказала о знакомстве с сыном. Она преобразилась, воспарила духом, любит нашего пацана, желает жить с ним вечно.

Не знаю, как я пережил тот вечер. В глотку не лезла еда. Я был на пике помутневшего сознания.

А потом Вера с мальчиком удалились в комнату, и начался спектакль под названием «секс». Она «терзала» нашего парня целую ночь. Громко ахала каждый раз и вновь через какой-то промежуток времени. Была ненасытна. В результате жена сказала, что та сведёт сына в могилу раньше времени. Нельзя так «издеваться» над мужчиной. Тоже мне знаток. Но то, что был полный перегиб физических и моральных сил, так это точно.

Они и утром этим занимались. Как только сын вышел из комнаты, мать отвела его в сторону. Что-то попыталась ему втолковать, но тот лишь улыбнулся в ответ. Он был в восторге от этой женщины.

Я терпел-терпел, да и высказал всё, что думаю о поведении дамочки. Та услышала, фыркнула, оделась и покинула нашу квартиру.

Рассчитывал, что на этом приключения сына кончились. Но тот побежал следом за ней. В прихожей я его крепко ударил по лицу. Просто вырубил, как соперника. Жена мне потом плешь проела за недостойное поведение. Но в ту минуту я не знал иного способа, как оградить парня от коварной женщины.

Когда Владимир очнулся, Вера уже добралась до вокзала. Ей повезло с билетами на ближайший поезд. Через час она уже ехала в столицу. Сын с ней связался по телефону, но та не ответила. Обиделась. Впрочем, через два часа прислала СМС, что уехала домой. И на том спасибо.

Владимир едва дождался утра. Бросился на станцию, чтобы последовать за любовницей. Не повезло с поездом. Он был только вечером. Пришлось набраться терпения. Ждал дома.

У меня даже появилось подозрение, что сын околдован этой женщиной. Иначе не объяснить тот факт, откуда у него взялась пелена на глазах.

Сын убрался из квартиры, догоняя подругу. Жена, как стояла у порога, так и осела. Опять пришлось вызывать скорую помощь. Опять кололи понижающие давление лекарства. Сняли кардиограмму. Оказалось, что сбился ритм сердца.

С горя налил себе стакан водки и выпил. Иначе у меня было бы то же самое. И вновь мы сидели с супругой у окна, смотрели на ночной город и молчали, потому что слова были высказаны ещё днём.

Сын — беспутная единица общества. Дочь – мегера, распухшая от лекарств и бесконечных выпивок. Моя семья рушилась под напором обстоятельств. И мы с женой ничего не могли поделать, как-то изменить положение, повлиять. Нас дети не воспринимали как нечто родное и близкое, коим надо доверять.

Жена под утро попросила меня съездить и ещё раз вернуть сына домой. Но я отказался. Он взрослый парень, должен сам решить, как ему быть дальше.

Может, она бы меня и уговорила, но позвонила моя мать. Она проживает в деревне, в двадцати километрах от города. Ей девятый десяток. Смотрит в основном за собой самостоятельно. Но приходит и социальный работник. Кое-что покупает в магазине, прибирается в доме, приносит воду из колодца.

И вдруг звонок. Услышав её голос, по моему телу пошла дрожь. Я понял, что нечто случилось, о чём она не хочет говорить по телефону. Иначе бы не звонила.

Она никогда нам не досаждала. Не упрекала, что редко бываем. Внуки не навещают. Она, как одинокая тростинка, росла на поле, подвергаясь воздействию различных сил и обстоятельств. Избрала поведение невмешательства во внутренние дела моей семьи. За что ей большая благодарность.

Я сразу же засобирался и поехал в деревню. У меня ещё был официальный день отпуска. Всю дорогу думал о матери. Вспоминал лучшие страницы жизни. Особенно детство, когда ей пришлось одной растить двоих сыновей.

Муж погиб в автомобильной катастрофе, перевозя зерно во время уборочной. Тогда все гоняли, как сумасшедшие, с поля на ток. Хотели заработать. Отец не был исключением. Машину занесло на повороте. То ли он заснул за рулём, то ли не рассчитал скорость для виража, то ли была помеха. Никто не видел, как это случилось, но машина с зерном вдруг оказалась в кювете. А он глубокий. Машину перевернуло, кабину засыпало зерном. Врачи говорили, что отец был жив некоторое время. Пытался выбраться из завала, но у него не получилось.

Мать справилась с этой трагедией. Зато на её плечи легла обязанность вырастить и воспитать парней. И она с честью справилась с этой задачей. Сильная женщина. Я всегда ею гордился. У неё и за доблестный труд вся стена увешана грамотами. Есть даже медаль. Получала премии. Была на хорошем счету. Но сейчас она одна, никому не нужна. И только я мог ей помочь.

Когда вошёл в дом и увидел сильно вспухший глаз, едва не лишился дара речи. Мать тут же закрыла глаз платком. Но я увидел проблему и понял, как та сильно мучается. Дотянула до такого результата. Видно, не выдержала, позвала, чтобы поделиться бедой.

Уже чуть позже она рассказала, что ходила к врачу. Ей приписали мазь, уже вторую неделю мажет, но вместо того, чтобы зажить, глаз вообще лёг на веко. Голова чешется, висок болит. Одним словом, не знает, как ей быть и что делать? Я, конечно же, не врач, но всем сердцем ощутил, что мать позвала попрощаться. Чувствует, что её дни сочтены, просто вида не подаёт.

Я взял тюбик с мазью и отправился в лечебницу. Та находилась на другом краю деревни, но ещё был рабочий день. Мне очень хотелось что-то разузнать. В нашей лечебнице был один врач, но на все руки мастер, другим здесь не место.

Марья Степановна, когда увидела меня, обомлела, но потом взяла себя в руки и обо всём поведала. Оказывается, у матери процесс заболевания длится уже не один день. Два месяца назад та пришла, потому что ударила переносицу, и оба глаза заплыли. Вроде бы ничего пугающего. Назначила мазь, таблетки, обезболивающее, ещё кое-что, что могло способствовать быстрому выздоровлению.

И вроде бы пошло на поправку. Синяки прошли, переносица зажила. Мать сама не ходила в больницу. Ввиду престарелого возраста врач сама ходила к ней. Старая женщина была безмерно счастлива, что о ней заботятся.

Но дело в том, что процесс не остановился. Через две недели покраснел глаз. Прописала антибиотик. Соседка сбегала, купила нужное лекарство. Капала десять дней, но покраснение не прошло, наоборот, положение усугубилось. Распухло веко. Заложило нос. Появились симптомы фантомных болей по всему телу. Иммунитет плохо справлялся с болезнью.

Пробовала разное лекарство, подбирала, но всё напрасно. Глаз вывалился из орбиты. На сегодняшний день взята пункция и отправлена в областной центр. Есть предположение, что у неё страшная болезнь. Недаром лечению не поддаётся.

Меня распирало недоверие, я хотел выставить веский контраргумент. Желал всеми доступными усилиями отстоять мать от козней вражески настроенных личностей. Но Марья Степановна положила руку мне на грудь и сказала, чтобы я не буянил. Потому что сделала всё, что от неё зависит. Испробовала всё, что смогла. Возилась с ней, как с маленьким ребёнком. Всё бесполезно. А потому сожалеет, сочувствует и призывает набраться терпения.

Запретила везти больную в город. Это всё равно ничего не даст. Лишний раз станет мучением для старого человека. А потом дала тюбик с мазью. Сказала, чтобы я успокоил женщину, сказал, что после этого лекарства она обязательно пойдёт на поправку. То есть, обмануть несчастного человека, но во имя пользы.

Что оставалось делать? Взял тюбик и с разбитым сердцем отправился к матери. Та сидела у окна и ждала моего возвращения. Я тут же намазал ей больное место. Сказал, что с трудом выбил импортное лекарство. Оно очень дорогое, но разве дело в деньгах?

Мать с трудом терпела, пока я мазал, а потом наступило облегчение. Мазь обладала обезболивающим эффектом.

Целый вечер просидели за столом один против другого. Вспоминал о детском времени, о юношестве, о моей женитьбе. Сказал, что моя жена всегда к ней уважительно относится. На что мать ответила, что не любит её, но терпит, потому что нравится мне. А что сыну хорошо, то и ей.

Потом ужинали. Я приготовил еду из того, что нашёл в холодильнике. Легли спать, а ночью я проснулся от крика. То кричала мать.

Я зажёг свет, бросился к ней. Та сидела на краю кровати, и по пальцам обеих рук ползали белые черви. Оказалось, что на голове, там, где всё время чесалось, лопнула кожа, и оттуда вывалил целый ком ползучих гадов. Меня чуть не вырвало. А что чувствовала пожилая женщина?

Я стал выковыривать червей из-под кожи. Матери это причиняло боль, она плакала, но подчинилась моему требованию терпеть. Промыл рану перекисью водорода. Намочил бинт тем же раствором и заложил за кожу.

Когда оттопырил верхний слой кожи, то обнаружил такое, от чего мне самому стало худо. Но, собравшись с духом, обрезал волосы вокруг образовавшейся раны и заклеил рану узкими полосками пластыря.

Больше не ложились спать. Мать боялась, как бы с ней ещё чего не приключилось. Я был тоже взволнован. И как только наступило утро, побежал в лечебницу.

Застал Марью Степановну на месте: она принимала пациентов. Но, узнав причину моего появления, извинилась перед пациентом и теми, кто ожидал свою очередь за дверью, побежала вместе со мной к матери.

Она действовала оперативно. Осмотрела рану, подтвердила, что я сделал всё правильно, даже больше, чем сделал бы другой специалист.

Если бы она знала, как я старался: бил матери по рукам, сжимал её коленки ногами. Ругал на чём свет стоит, но сделал своё дело. Оказалось, что не напрасно.

Марья Степановна поправила повязку, сделала обезболивающий укол, ввела антибиотик. И удалилась, сказав на прощание, чтобы звал при первых признаках изменений.

Изменений не последовало, зато позвонила жена. Сказала, что беспокоились с завода: приду или нет на работу. Сказал, что не приду. Пусть оформляют отпуск.

Больше ничего не сказал. Боялся, как бы мать не услышала моего мнения о болезни и потенциально неутешительного прогноза от врача. Жена промолчала в ответ, но она поняла, что к чему. Предложила приехать в деревню, чтобы помочь, но я приказал сидеть дома и ждать. Вдруг прибудет известие от дочери. Надеясь, что вернётся сын. Советовал терпеливо пережить тревожное время.

В тот же вечер я вышел из дома, чтобы освежиться, привести свои мысли в порядок, как обычно говорят в таких случаях. А ещё я хотел побыть один, потому что боль матери давила на меня всё сильнее и сильнее.

Рядом росла роща. Её сажали всей деревней. В том числе и моя мать с отцом. У каждого были свои деревья. Мать гордилась, что те выросли здоровыми, крепкими красавцами.

И вот тут случилось такое, о чём хочется рассказать, но стыдно до глубины души. Потому что поверить в это трудно. Мне навстречу из глубины рощи вышли двое — мужчина и женщина. Несмотря на блеклый свет Луны, очень светлые, красивые, стройные. Я испугался, потому что совершенно их не знал. А ведь я знал каждого человека в деревне.

Незнакомцы вели себя спокойно, стояли передо мной и смотрели большими глазами. Казалось, читают мысли, видят насквозь.

И тут я слышу в своей голове:

— Побудь с нами.

Предложение было заманчивым. Мне действительно хотелось отойти от семейных проблем. Хотя бы один день отвлечься, узнать что-то позитивное, доброе, новое.

Как только я дал своё согласие, то оказался в замкнутом, но освещённом пространстве. Сидел один, ничего не делал, даже думать не хотел. Просто пребывал там, где предложили.

Вскоре мне предоставили полную свободу.

Я боялся сделать шаг, потому что не понимал, куда он приведёт. Потому и топтался на одном месте, без единой умной мысли в голове.

Как ни удивительно, не чувствовал себя чужим. Стоило мне об этом подумать, как рядом со мной оказалась женщина. Вначале испугался, а потом смотрю, а это моя жена. Или копия?

Она приблизилась, прижалась бочком и посмотрела в мои глаза с хитринкой. На Земле никогда так не делала. Серьёзно относилась к жизненным перипетиям. А любовь вообще не брала в расчёт. Как есть – и так ладно. А эта модель жалась ко мне, как кошечка.

Знакомая незнакомка внимательно смотрела на меня, не отводя глаз. Я стушевался. На меня никто и никогда так не смотрел. А потому не знал, как себя вести в её присутствии, да ещё в незнакомом городе далеко от родины.

И вдруг поймал себя на мысли, что не вижу людей, или как их тут называют. Окружали всё больше механизмы, сооружения, красота разная и непостижимая человеческим умом. Дух захватывало от его разнообразия и количества. Хаос красоты и изящества не давал мне возможности общаться с горожанами. А я созрел для этого.

Рядом со мной распахнулся небольшой четырёхугольный участок стены ближайшего здания. Открылся лично для меня и по моей просьбе. Не забывая об осторожности, смело вошёл в него. И оказался в огромной квартире.

В первую очередь в глаза бросился диван. Он был изготовлен из блестящего светлого материала. В дальнем углу комнаты имелась узенькая кровать, покрытая белой простынёй. Было и кресло. Массивное. На нём запросто могли сидеть два человека. Дотронулся до пола, выполненного из серого ламинита. А ощутил пластик. Потолок напоминал скопление мельчайших частичек воздуха. Сел в кресло и утонул в его объятиях.

Но я точно знал: окружающий мир ждал моего сигнала, мыслей, желания. Достаточно намёка, и будет исполнено.

В связи с этим мне приходилось тяжело. Я боялся выразить свою мысль. Держал себя в узде. А кто-нибудь из вас пробовал молчать глубинными извилинами мозга? Вот-то и оно.

Я откровенно боялся проколоться. Что-то сделать против себя. Не специально, а ненароком. Раз уж здесь выполняются все капризы мыслящего существа.

В этом мире всё было предназначено для разумного создания. Продумано до мелочей. Ни одной детали не упущено. Я это понял и ужаснулся. Ведь мои мысли читали, как книгу. Ждали проявление эмоций. Ждали команды, чтобы угодить.

«Как же они здесь живут? – подумал я. – Лично мне это не по нраву».

И передо мной открылся экран на всю стену. На нём я увидел город с высоты птичьего полёта. Мегаполис казался безграничным. И прекрасным. С ним хотелось соприкасаться. Он был слишком хорош до мелочей, до мозга костей. Он лез в душу, в сердце, рвал на части разум.

Надоедливое удобство мне претило. Я привык преодолевать трудности. Что рядом со мной неисчислимые полчища врагов. Особенно в последнее время. Судьба словно взбунтовалась против моей семьи. Одно за другим невзгоды, печаль и болезни. Так жить нельзя, а посему хотелось кричать, кому-то что-то доказывать. А тут удобства, каких трудно при нашей земной жизни предоставить.

Мои мысли были прерваны стуком в дверь. Не дождавшись разрешения, в помещение вошёл мужчина. Я уже не понимал, то ли это голограмма создания, похожая на человека, то ли аватар, до реальности подобный разумному существу.

Этот кто-то остановился у порога. И стал смотреть в мою сторону, должно быть, ожидая приглашения. Я его не знал, была лишь мыслишка: пусть бы кто-то выслушал меня и от души пожалел. Но я сомневался, что данный собеседник способен услышать мои проблемы.

Но прошла минута, вторая, третья. Он молчал, молчал и я. Да, я хотел излить душу, но такому же человеку, как я, потому что только он бы понял мои чаянья. Потому что и сам, возможно, нечто подобное переживал. А что сказать созданию, проживающему в благополучии, от многообразия которого просто тошнит?

Но мужчина из города стоял передо мной и терпеливо ждал, когда мои мысли рванут в бой. А я их сжал тисками. Мелькнула мысль: лучше бы он убрался восвояси. И тот растаял, как облако в небе.

Значит, передо мной был не реальный чужак, а чей-то образ, возможно, «вынутый» из моей памяти.

И так я остался один. И это был лучший вариант из всех, что предлагали. Прошёлся по комнате, которая преобразилась до неузнаваемости. Этот новый мирок радовал глаз. Он был создан специально для меня. Мне постарались угодить. А может, здесь всем угождают, кто умеет мыслить?

Но я думаю, что вокруг города существует поле, которое считывает мысли и распоряжается по своему усмотрению. Внедряя одни в жизнь, а другие – нет.

От злости, что мне предоставили мирок, в котором изобилие и спокойствие плещет через край, выругался:

— Да пошёл ты?

Конкретно никого не посылал. Сказал, чтобы отвязались, оставили в покое, но в этом городе такое не случается. Впрочем, на мой резкий посыл никто не среагировал. Система молчала. Что дало мне повод ругаться и в будущем. Это было как завоевание на уровне Чингисхана. И мне это по нравилось.

Мне не удавалось сдержать свой пыл. Мысли так и рвались наружу. Им хотелось разнообразия. У каждого человека этих дум множество. Я тоже привык на них реагировать. Принимать или отказываться. Но я жил. Такое главное содержание моего быта.

Оградить себя от того, к чему привык – практически невозможно. Малейший намёк на мысль всегда порождал у меня действие. С одной стороны и неплохо, если привыкнуть, но для меня это было шоком. Я боялся осуждения.

Больше того, боялся, что в конце приключения мне предъявят счёт. На земле всегда так. Вначале товар, а потом выкручивают руки, чтобы рассчитался. Маркетинг, обман, кругом мошенники. Привычка делала заранее осторожным.

Впрочем, увиденное зрелище впечатлило. Я понял, что этот город – грандиозная составляющая цивилизации. Всё в нём сделано по высшему разряду. Но больше всего нравилось, что мне не досаждают местными ценностями. Не пытаются перестроить, переформатировать, настроить против землян. Нет, они ждали от меня проявления чувств. А я оставался холоден. Казался безразличен. Все удобства казались извращением, потому что шли в разрез с реальностью, в которой ежедневно пребывал.

На меня воздействовали осторожно, с фантазией, широко и масштабно, но это и отталкивало. Я чувствовал себя не лучшим образом. А как же иначе, ведь в меня внедряли знания, на которые я реагировал, как на инородное тело и безоговорочно отторгал.

Возможно, я был не прав. Вероятно, не понял, чего они от меня хотят или пытаются показать. Но с каждой минутой мне всё труднее было находиться на чужбине. Держать потайные мысли в тугом кольце головного мозга.

За короткий промежуток времени мне довелось многое увидеть. Кое-что понять, принять для себя или отторгнуть. У меня сложилось мнение. Наверное, оно им не нравилось, но это был факт. И я бы от него никогда не отказался.

Я ничего не требовал от информационного поля данного города. Не касался этих сторон и полей. За счёт усиленной работы мозга я и так стал учёным мужем. Никогда так много и усиленно не рассуждал.

И тут я вспомнил, что нахожусь здесь, занимаюсь, по сути, ерундой, а у меня жена и дети. Как они там без меня?

Как и следовало ожидать в этом городе, вначале я увидел сына. Он шёл по городу. На голову ему лил проливной дождь. А он был безразличен к проявлению непогоды. Его беспокоило иное. Он был раздражён. Его мучали тревожные мысли. Не находил себе места.

Состояние говорило о том, что парень взбешён обстоятельствами. А они с постоянным упорством ложились на плечи. Кто-то чужой диктовал жёсткие условия, а ему приходилось их безоговорочно принимать.

«Бедный, бедный мальчик, — подумал я в ту минуту. — Как же хочется тебе помочь, но ведь я так далеко. Так пусть же у тебя будет всё хорошо. Найди дорогу, которая приведёт тебя к месту сосредоточения радости и счастья».

Смотрел на сына, а будто видел фильм. Искренне переживал, жалел, что не могу принять непосредственного участия в формировании его судьбы. Подсказал бы, что только в родной семье найдётся надёжный островок благополучия.

В отдалении от парня заключалась моя личная трагедия. А сын терзался, искал спасение у чужих для него людей. Искал пристанища там, где его нет. А всё из-за того, что у него нет помощника, который бы встал рядом с ним, подпёр плечом, одобрил добрым словом.

Но у меня была и дочь. И я о ней подумал. И тут же увидел Наталью, сидящей у окна своей квартиры. Узнал по знакомым занавескам: их подарила мать. Узнал одежду, в которую обычно одевается моя девочка. На её лице лежала глубокая печаль. Казалось, ещё немного, и морщины разрежут лоб пополам.

Глаза дочери были наполнены слезами. Она переживала. И в такую суровую минуту находилась одна. Брат был занят собой. Мать боялась к ней подойти. Опасалась испортить и так сложную обстановку. И дочка варилась в собственном соку.

В результате её переживания – только её переживания. А так нельзя. Человек должен делиться плохим и хорошим с близкими людьми. Её муж, изверг и деспот, бросил на растерзание фортуны. А она одна, без детей, в которых души не чает. Я же знаю, она их любит. Очень хорошо к ним относится: лелеет каждого в отдельности и всех вместе.

Вместе с мужем это был союз, который казалось разрушить нельзя. А он рухнул, едва парочка столкнулась с проблемами. Вадим ушёл туда, где ему лучше и спокойнее. Дочь ушла в другую сторону, безвольно отдавшись чужой воле.

Безропотно подчинилась, а надо было сопротивляться. Ведь я растил её, пытался внедрить в её сознание высокую сопротивляемость невзгодам. А цитадель рухнула под натиском первого и единственного врага. Все мои старания пали и оказались невостребованными. Как же больно это осознавать!

Я много времени уделял вопросам обеспечения семьи. Чтобы дети были накормлены, одеты, обуты, учились. Сколько средств понадобилось, чтобы дочь отучилась в высшем учебном заведении? И потом подарил ей квартиру. А она её без сожаления продала и уехала на чужбину. Пытался переубедить, чтобы не делала поспешных поступков. Всё напрасно. Она сделала так, как хотела, и в результате случилась беда. И вот теперь сидит у окна. Вероятно, ей стыдно матери и отца за действия неразумного характера.

А куда подевалось её крепкое здоровье? Так легко потеряла то, чем надо дорожить. Опять же осталась одна, а ей нельзя быть одной. Она же мать пятерых детей. Её сердце сейчас рвётся на части. А как помочь? Лучше всего — это пожелать сил, здоровья и благополучия. Пусть бы муж вернулся. И всё бы встало на свои рельсы. Пошёл бы поезд, которому ехать и ехать по жизни. Эх, беда-печаль!

А жена? Она вертится между мной и детьми. Но хочет одного – обустройства детям, да и муж, чтобы не болел. А сама не следит за своим здоровьем. Я всегда в заработках, в разъездах, а она одна, много и часто. Ей приходилось и приходится тяжко. А теперь так и вовсе. Она держится из последних сил. Но если всё наладится, то и успокоится. Пусть бы восстановилось равновесие в её душе, наладилось сердце и весь организм. От неё зависит, будет ли существовать наша семья? Как закрепитель, она склеивает нас всех воедино.

Пусть бы и мать пожила. Мы бы в гости к ней ездили. Смеялись и пели песни, как это делали раньше, когда у нас ещё не было детей. Это потом замкнулись в четырёх стенах. Нас стало беспокоить лишь собственное благополучие. И забыли о человеке, который есть, но вроде бы и нет. Нельзя так поступать с пожилыми людьми. Нельзя!

Я так увлёкся, что позабыл, что неоправданно откровенен перед чужаками. Они же слушают меня. Трезвая мысль резанула по сознанию. Даже закололо в висках. Потекла слеза от внутреннего давления.

А потом подумал: а что если они специально меня к этому подвели? Как знатоки человеческих душ отвлекли шикарной жизнью на планете, где мне не суждено жить. Никому из моей семьи. Мы не способны здесь находиться, потому что не тот уровень развития, не та степень разума. Мы должны находиться там, где рождены.

Внутренне я мечтал избавиться от оков, которыми меня сковали. Они невидимы, но вполне реальны. Когда в моей голове прозвучала фраза: «Хочешь домой?», немедленно согласился.

Я не представлял себе, что будет дальше. Только перед моими глазами стремглав мелькнула серая масса, забурлило синими и зелёными красками, появились и красные прожилки.

Я перестал себя видеть. А потом окунулся в структуру, мне не подвластную. И всё же в целости и сохранности добрался туда, откуда забрали.

Какое-то время в глазах мельтешило. Видимо, мозг перестраивался, искал привычную точку опоры. А потом я увидел себя в роще на окраине деревни. Вокруг ни души. И это хорошо, не будет вопросов, на которые трудно ответить…

Пройдя четверть расстояния до дома матери, я уже считал, что мне привиделось приключение.

Пройдя половину пути – считал, что бурная фантазия возникла вследствие перегрузки мозговых клеточек.

Пройдя две трети пути – ощутил, что вернулся домой и хочу здесь находиться до скончания своих дней. Ни на что другое не променяю родную землю.

Подойдя к дому, тяжело вздохнул, потому что пережитое на чужбине всё же отложило свой отпечаток. Я был истерзан и утомлён от того, что пришлось пережить.

Постояв какое-то время возле двери, вошёл в дом. Потому что в нём находился человек, которому требовался уход. Но когда переступил порог, то обнаружил больного человека возле плиты. С перебинтованной головой и глазом, она готовила ужин.

— Мама, что же ты делаешь!? – вполне искренне возмутился я, потому что такому больному человеку, как она, следовало лежать, лежать и ещё раз лежать, чтобы не тревожить рану. Я вспомнил разрез, откуда выползали червяки, и у меня сердце наполнилось скорбью.

— Ничего страшного, сыночек, мне уже легче, — ответила мать, и стало ясно: не отойдёт от плиты, пока не завершит готовку.

Будучи человеком старой закалки, она не привыкла сдаваться обстоятельствам, пусть они и укладывают её живьём в могилу. Она была как стойкий оловянный человечек, которому всё по плечу. А такая мелочь, как ужин, тем более.

Сидя за столом, я наблюдал, как пожилая женщина пытается улыбаться, шутит, вспоминает хорошие денёчки, когда была молодой и сильной.

Я не хотел, нет, боялся её перебить. А вдруг это последний фрагмент счастливого времяпровождения с родным сыном? Она хочет высказаться, чтобы ничего тревожного и плохого не осталось в её душе. Чтобы запомнилась сыну доброй и радостной, наполненной материнской любовью. Я чувствовал по тому, как она ведёт себя, что хочет набрать очки здесь, на земле, прежде чем явится к господу Богу. Это был последний взлёт перед падением в бездну, откуда ещё никто не вернулся.

Впрочем, вечер прошёл без надрыва и излишних волнений за болезнь. Мать держалась молодцом. Я пытался ей соответствовать. Вечером ещё раз занялся уходом за матерью. Занёс в рану мазь. Пропитал бинт перекисью водорода, заложил за кожу. Ей было больно, но она терпела. Она не хотела, чтобы сын излишне волновался. После процедуры предложила отдых. Ведь ночь на дворе.

Лёг в постель и заснул, хотя думал, что этого не случится никогда, потому что нервы натянуты, как струны. Мне почему-то казалось, что это последний день, когда я вижу свою мать живой.

Под утро даже спохватился. Думал, а вдруг она меня звала, а я не слышал? Прислушался. Нет, она равномерно дышит, посапывает. И я опять заснул.

А когда проснулся, то услышал, как по дому ходит мать. Громко шаркает по деревянному полу туда-сюда. Обрадовался, скрывать не буду. Когда человек, которого ты любишь, – всё ещё жив, то это радость особого свойства. Тогда задействованы все твои лучшие качества. Я едва не заплакал оттого, что больная женщина, которая прожила долгую-долгую жизнь, всё ещё способна беспокоиться о сыне. Стойкости её характера я мог позавидовать. Её жизненная закалка способна кого угодно удивить.

Будучи деревенской женщиной, она привыкла работать с утра до вечера. До этого дня она жила одна. Беззаботно и ни о ком не заботясь. А тут появилась возможность вспомнить о былом умении, быть полезной. Она была рада и словно забыла, что серьёзно больна. Она не брала это во внимание. Конечно, ведь сын гораздо важнее.

Когда к ней подошёл, она зарделась от внутреннего тепла. Было и другое тепло — от горящей конфорки газовой плиты. Её глазки задорно блестели.

Она готовила рисовую кашку на молоке. Положила туда сливочное масло. Она всегда получалась у неё вкусной. Да и теперь запах стоял умопомрачительный.

Мне захотелось её поцеловать, как-то пожалеть, сказать добрые слова, но повязка на голове сразу поставила всё на свои места. Отрезвила. Я вновь сказал о том, что и сам бы приготовил себе завтрак, на что мать ответила, чтобы я собирался домой, потому что дело идёт к выздоровлению. Дальше она, мол, и сама справится. Я хотел возразить, сказал, что рассчитывал побыть у неё в гостях несколько дней, на что получил категорический отказ:

— Я же слышала по телефону, как ты не хотел ехать. Зная тебя, в семье неприятности. Но ты уступил моему требованию, за что большое спасибо, но теперь пришла пора возвращаться.

Спорить с матерью всё равно, что председателю колхоза доказывать, что ему давно пора на пенсию. А ведь ему уже семьдесят пять. Затронь эту тему, будешь виноват на всю оставшуюся жизнь.

Позавтракал и пошёл к остановке, куда должен был прибыть рейсовый автобус. И он прибыл точно по времени. Сел и поехал в город, оставив больную мать одну. Меня терзали сомнения, мучила совесть, беспокоился так, будто ехал на операцию по сердцу. Всю дорогу не находил себе места.

У матери не было мобильного телефона. Она в своё время категорически от него отказалась. Сказала, что это игрушка дьявола. Старому человеку действительно трудно приобщиться к технологиям настоящего времени.

Заскочив домой, сразу же бросился к стационарному телефону и позвонил. Ответила быстро, будто сидела и ждала звонка. Довольно бодрым голосом сказала, что чувствует себя хорошо, так что излишнее волнение снято с повестки дня.

Вроде бы и неплохо, но не успокоился, позвонил в лечебницу. Попросил к телефону лечащего врача. Поинтересовался насчёт взятой пробы на плохую болезнь. Та ответила, что письмо с ответом пришло, но она в него ещё не заглядывала, у неё слишком много клиентов. Но раз позвонил, то сейчас и посмотрит.

Пока ходила за письмом из области, я думал, что на том конце провода наступил конец света. Меня трясло, в груди щепало сердце, пузырилась кровь в венах. Иголками било по нервам всего тела.

Жена и та замерла, и казалось, перестала дышать.

Многие скажут, мол, старый человек, независимо от результатов, что уж тут переживать. Как есть, так есть. Не поверите, не мог спокойно ждать. Мать для меня много значила. Она меня родила, вырастила, никогда не плакала, хоть и трудно ей пришлось с сыновьями. Мы ей причиняли много беспокойств, вечно вызывали в школу, предупреждали о последствиях. Но время шло, и постепенно всё нормализовалось. Выровнялись отношения с инстанциями, ответственными за детей и за неблагополучную семью. Может, потому, что мы очень любили свою мать. Мы же видели, как она бьётся на всех фронтах, старается изо всех сил. А мы жировали, потому что она нас не перегружала домашними делами. А из нас получились нормальные люди. У каждого семья, дети, жёны. Живём не бедно. Нормально живём по всем меркам нашего общества.

— Алё, — вдруг послышалось в телефонной трубке. – Ты слышишь меня?

Я ответил, что весь во внимании. Она прочла показатели, но мне они ничего не сказали, о чём я и сказал.

— Если проще, то у неё в ране микробов, бактерий и вирусов очень много, но нет ничего такого, о чём можно беспокоиться, как о последнем этапе в жизни.

Я не удержался и сказал:

— Умница, — и положил трубку.

Мне хотелось всем людям сказать это слово, пусть они даже не при чём. Я был искренне рад. На седьмом небе. А потому искал, кому бы излить душу. И этот человек оказался в непосредственной близости. Жена! А прижал её к груди и держал, кажется, в объятиях целую вечность. В конце концов, она попросила, чтобы я её отпустил, иначе задохнётся. Когда выскользнула из моих объятий, то сказала:

— Я так понимаю, у матери всё хорошо?

— Будет жить, — заверил я и вздрогнул. Не от того, что сказал, а оттого, что затрезвонил дверной звонок. Почему-то в этот раз он звонил по-особому громко.

— Кто бы это мог быть? – сказала жена и пошла открывать дверь.

Не успел удалиться в зал, когда увидел человека, который явился в гости. Дочь. Уж кого-кого, а её не ждал.

— Мне звонил Вадим, — сказала она, увидав, что я её заметил, – он сегодня вечером прилетает.

— Зачем? – заподозрил я что-то из ряда вон выходящее. Он и так оставил её с пустыми карманами. — Что ещё хочет этот упырь?

— Он сказал, что меня любит, — произнесла дочь едва слышно. Она боялась озвучить эту новость после того, что у них случилось.

— В чём здесь подвох? — спросил я, будучи застигнут врасплох. С какой это стати чудак вдруг сделал подобное заявление? Что за признание, на которое уже никто и не рассчитывал? Тем более дочь.

Я хотел ругаться, буйствовать, ибо меня переполняли истерзанные чувства. Но я увидел глаза, наполненные слезами. Ясно, что не сразу приняла решение пойти к родителям за советом и поддержкой. А если муж опять собирается создавать проблемы? Никак иначе я не воспринимал его возвращение после того, что сотворил с дочерью.

Но оказалось, что Наталья не всё сказала:

— Он летит с детьми.

Жена присела на стул, который нашла в прихожей. Я прижался к стене, потому что искал опору и хорошо, что нашёл. Мои ноги ослабли. Я чувствовал лишь голову, в которой роились мысли, а остальной организм существовал сам по себе.

— Мама, он прилетает, а я такая, — сказала Наталья, показав на одежду. Та была измятой, грязная, источающая неведомо какой запах. Она была похожа на бомжа в последней стадии запустения.

— Так, — сказала в ответ супруга и посмотрела в мою сторону. – А ты иди в спальню и не выходи оттуда, пока не позову.

— Но... — стал возражать я, потому что не был детально посвящён в «маршаловский» план по возрождению личности.

— Никаких «но», марш по указанному адресу.

Спорить с ней в таком состоянии – лишь себе навредить. Я послушно удалился в спальню. Не снимая покрывала, лёг и «застопорился». А на самом деле хотелось знать, чем они там занимаются.

А они действительно творили. Ходили по квартире, о чём-то тихо спорили. Потом вдруг засмеялись, но тихо и ненавязчиво.

Спустя два часа разрешили выйти в зал. Жена позвала повелительно и даже требовательно. Когда явился, то обомлел. Не сразу узнал, кто стоит рядом с женой. Второстепенные признаки дали мне понять, что передо мной дочь.

Женщины сделали из дурнушки Золушку. Наконец-то я увидел дочь такой, какой она есть на самом деле. Её стало не стыдно показывать людям.

— Когда прилетает Вадим? — спросил я, чтобы вернуть дочь к реалиям современного города.

— Через два часа и тридцать пять минут, — последовал ответ человека, который отсчитывал секунды до предстоящей встречи.

— А куда я их приведу? – вдруг спохватилась дочь.

— Вадима — к себе, а детей мы заберём сюда, — сказала жена таким тоном, что возражений не последовало ни от меня, ни от дочери.

В аэропорт отправились втроём. В здании я держался чуть позади дочери. А та быстрым шагом устремилась к пункту пропуска. Там суетились люди, прилетевшие из Америки.

Дети первыми увидели свою мать. Бросились ей навстречу. Прорвались сквозь заграждение. Работники аэропорта бросились вслед за ними. Но, поняв, к чему, не стали возвращать обратно. За них отдувался Вадим.

Детки соскучились по матери. Прижались к ней, как котята к кошке. Плакали и смеялись одновременно. Плакала и Наталья. Вадим признался, что дети каждый день вторили одно и то же. Мол, хотим видеть мать. Новая жена Вадима была против удержания детей. А может, они ей и вовсе не были нужны? Это видели соседи и осуждали. Как-то раз сказала, что совершила ошибку, связавшись с русским.

— Если сможешь, прости, но мы должны сохранить нашу семью, — сказал Вадим, не таясь.

Я был против, потому что предателей не прощают. На войне расстреливают. Но моя жена сказала, что надо поставить на весы детей и мужа. Кто из них перевесит, так тому и быть.

— Дома обсудим, — ответила Наталья, чтобы не сдавать так сразу позиций. Пусть помучается. Так как она мучилась. Столько дней и ночей. Бессонные ночи легли сединой на роскошные волосы. Морщины по всему лицу.

Она убивала свой мозг практически каждый день, чтобы не думать о детях и заглушить боль от расставания с ними. Ведь она жила так счастливо, и вдруг возникла пропасть посреди жизненной дороги. Она бы многое рассказала о том, как провела все эти дни, но на аэродроме этого лучше не делать.

Супруга сказала, что дочь с Вадимом могут ехать к себе, а детей забирает себе. Но чтобы завтра в полном составе собрались в доме.

Вадим не спускал глаз с Натальи. Он давно осознал, что эта женщина подарила ему прекрасных детей. А дочь хозяина автомастерской – ошибка, в которой искренне раскаялся. Об этом ещё предстояло рассказать. А главное — ещё раз попросить прощение у матери своих детей.

Предстоял тяжёлый разговор. Требовалось раз и навсегда расставить приоритеты, с пожеланием начать всё сначала. Но таков был план обеих сторон.

Так дети оказались у любимой бабушки в доме. Не успели переступить порог, как в один голос заявили, что давно не кушали сладких булочек. Моя жена чуть не расплакалась. Думала, что никогда уже не придётся их печь детям.

Дети ощутимо подросли. Парни окрепли, девочки похорошели. Америка на них сильно не повлияла. А это сработал защитный механизм природы. Сохранил им здоровье.

Теперь дети попали в среду, о которой давно мечтали. Когда бабушка накормила их булочками с молоком, расползлись по квартире. Играли между собой. Были неисчерпаемы на выдумку.

Я отвык от многоголосья детей. Вышел из квартиры, чтобы подышать свежим воздухом.

Вышел из подъезда и замер. Взгляд уткнулся в мужчину, который сидел на скамейке. Он прятал лицо от прохожих. Ему было стыдно смотреть им в глаза.

«Это же мой сын», — догадался я и подсел.

— Папа, — сказал он и больше ничего не смог добавить.

— Сынок, — ласково ответил я.

Единственное слово охарактеризовало моё отношение к родному ребёнку. Я его любил всей душой, несмотря на то, что тот творил в последнее время. Совершал необдуманные поступки.

Он нуждался в поддержке близкого человека. Но я боялся произнести неправильные слова. Они могут свернуть программу по возвращению блудного сына домой.

Сидел рядом с сыном и чувствовал его плечо. Молодой человек мелко дрожал. А потому умных мыслей от него не дождаться. Я понимал, ему тяжело. Посочувствовал, как может посочувствовать отец – всеми фибрами души.

Положил руку на его плечо, чтобы стать ближе. И он прижался ко мне сильнее. Он доверял отцу, потому что это был остров стабильности, с полным отсутствием предательства. Здесь никто над ним не посмеет смеяться, тем более оскорблять. Он это знал, а потому откровенно признался:

— Я приехал домой.

— И правильно сделал, — ответил я, не требуя отчёта, в который раз.

С какой стати? В данную минуту мне было всё равно, даже если бы перевернулся мир. Главное, он принял верное решение. Ибо только родной дом, семья, отец с матерью – самые верные сподвижники по жизни. Только на них можно и нужно опираться. Основа, которая не оставит родного ребёнка за бортом. И к чёрту принципиальность, грубость и злобу. Только любовь всё расставит по своим местам.

— Она меня предала, — неожиданно сказал Владимир.

— Ненадёжный человек, — поддержал я его.

Я же видел, как она им руководила: повелением руки, жестом, прихотью. Что хотела, то и делала.

— Захожу в квартиру, а она спит с мужчиной, представляешь? – сказал Владимир, как будто нечто подобное уже не случалось.

Мой мальчик вёл себя, как слепой котёнок. Находясь в окружении взрослой женщины, не видел дел, которые та открыто совершала. Мелкие интрижки в счёт не брались, по-настоящему не волновали его сущность. И тут вдруг глаза открылись. Он выявил правду, которая вернула его к жизни.

И как славно, что путеводная звезда привела его домой. А мог бы попасть в обстановку, где сознание окончательно разложилось бы на составляющие элементы. И забыл бы навсегда дорогу домой.

— Я и мама, мы любим тебя, — напомнил я ему прописную истину. С молоком матери он впитывал эту правду. Но забыл об этом.

— А знаешь, у нас гости, — сказал я о приятном.

В нашем доме часто кто-то из родственников гостюет. Так что Владимир не особо удивился. Но когда я сказал о детях Натальи, то тот встрепенулся:

— Правда? – и подскочил с места. — Хочу их видеть!

— Прошу, — указал я рукой на вход в подъезд.

Ещё издалека я услышал шум, который обычно порождают дети. Они бегали по квартире, смеялись, что-то кричали, шипели и скрипели на поворотах. Ярко выражали свои эмоции, потому что плотным кольцом их окружала свобода. Никто не угрожал ограничениями.

Но когда Владимир вошёл в прихожую, шум усилился. Дети повисли на парне. Стали карабкаться наверх. В результате тот перецеловал каждого ребёнка. Погладил по голове, любовно прижал к себе.

И тут я услышал звонок телефона. Трубку подняла жена. Разговор был коротким. Жена ответила: «Да», а потом: «Хорошо» и положила трубку на место. А затем ушла на кухню.

— Кто звонил? – поинтересовался я через какое-то время.

— Наташка звонила, — сказала та и замолчала.

— И.., — потребовал я отчёт довести до логического завершения.

— Сказала, что решила жить с Вадимом, — дополнила супруга, как будто это была будничная информация. Но я-то знал, что делается в её сердце. Моё и то было переполнено радостью.

Я обнял свою любимую женщину, жену и мать. Потому что дальше можно было идти по жизни смело и решительно. Успешно преодолевать трудности и невзгоды, потому что наша семья – это единый организм. И мне было совершенно не страшно, что будет дальше.

А дальше поужинали и легли спать. Детей расположили в зале и комнате сына. Сын разложил в зале раскладушку. Мы с женой удалились в спальню.

Проснулся посреди ночи, ближе к четырём часам утра. В моей груди горел огонь. Под лопаткой болело. Я решил сходить на кухню, попить холодной водички.

Крался тихо, боясь разбудить детей, а разбудил сына. Тот поднялся с раскладушки и последовал за мной. Я набрал полную кружку воды и стал пить.

Жжение в груди не прошло, между лопатками стало сильнее болеть. В спину будто вогнали кол. В глазах потемнело, ноги ослабли, дыхание спёрло, стало нечем дышать. Ноги подкосились, и я опустился на пол. Сын наблюдал, что происходит со мной.

— Что с тобой? – тихо спросил он при этом.

— Плохо, — отделался я одним словом, потому что не было сил, чтобы в подробностях описать самочувствие.

Сын осмотрел кухню в поисках мобильного телефона. Как назло, никто из домочадцев не оставил средств связи. В прихожей воспользовался стационарным телефоном для вызова скорой помощи. Жена проснулась. И растерянно на меня взглянула.

У меня кружилась голова, периодически подташнивало, потемнело в глазах. Боль в спине по-прежнему тревожила.

— Сиди тихо – это инфаркт, — сказала жена, забирая кружку из моих рук.

Когда явился врач скорой помощи, меня перенесли в зал, где медсестра подключила прибор, чтобы снять кардиограмму. Тот пробежал глазами по своеобразным иероглифам и сказал, чтобы я собирался в больницу. У меня обширный инфаркт. Каждая минута дорога. Дело идёт на минуты, а не на часы.

С горем пополам вынесли из подъезда, а там уже стало проще. Скорая помощь мчала по городу на сумасшедшей скорости, звеня и освещая улицу сигнальным фонарём. Сигнализация извещала, что в салоне скорой помощи тяжело больной человек.

Что было дальше, трудно сказать. Ибо в памяти сохранились лишь фрагменты. Помню шум машины, визг шин, как ругался водитель. А потом видел белый потолок, который качался перед глазами. Видел людей в белых халатах. Как медсестра устанавливает капельницу. Она как-то по-особому чутко суетилась. Потом врач сделал укол в грудь. Ещё какой-то шум и спешный разговор. Соединить воедино информацию было трудно.

Дальше провал в памяти. А потом обнаружил, что лежу в палате. А вокруг белый цвет стен, потолка и покрывал. Мне было холодно.

За стеклянной перегородкой в соседней комнате переговаривались люди. Помогая друг другу, одевались в белые халаты. Навязывали на рот повязки. На ладони надевали перчатки.

Потом незнакомый голос сообщил, что пациент готов. То анестезиолог призывал врачей к действиям. Молодой врач отсчитал секунды над моей головой. Я услышал цифру пять, и мир уплыл из-под моего контроля.

И тут по обеим сторонам от медицинского стола заметил мужчину и женщину. Я их уже видел в деревне у матери.

— Ты подтверждаешь, что говорил, будто готов отдать частичку себя, своего здоровья, лишь бы в семье было хорошо?

В моей голове отчётливо прозвучал голос. Мужчина чуть склонился надо мной. Женщина стояла рядом. Её глаза пронзали меня насквозь.

— Подтверждаю, — сказал я. Это было важно для меня, для семьи и детей.

А ещё я успел подумать: «А зачем мне жизнь без жены, сына и дочери?»

Незнакомые мне мужчина и женщина отошли от операционного стола и направились к выходу. Вслед за ними шла непроглядная тьма, которая вскоре окружила меня со всех сторон.

Как потом оказалось – операцию делали четыре с половиной часа. Разрезали грудь, заменили сосуд, вырезав здоровый из ноги. Вставили два стента. Одним словом, усердно и дотошно работали надо мной.

А когда очнулся, то увидел белый свет. Был весьма этому рад и удивлён. Потому что в разговоре с чужестранцами мне дали понять, что наступил мой последний день в жизни. Неужели передумали?

Зато я увидел свою семью. Они выстроились в один ряд за стеклянной перегородкой реанимации и наблюдали за мной.

В глазах сына увидел печаль. Он сожалел, что такое случилось. Переживал, потому что любил сыновьей любовью. Он искренне боялся меня потерять, потому что видел во мне надёжную опору. И пока я есть, мол, и с ним всё будет хорошо.

В глазах дочери я увидел блеск, который давно исчез в её глазах. Она переживала за состояние отца, но у неё было много иных проблем. А главное – дети и муж. Если с детьми всё понятно, то муж, потеряв доверие, ещё не подтвердил свою надёжность. Его жизненный маятник колебался из стороны в сторону.

В глазах жены увидел радость. Тихую и мирную радость, которая брала своё начало от причала с названием «любовь». Она прожила со мной целую жизнь, руководствуясь строгими правилами, подчиняясь сильной руке. Знала, что так было и будет. И не желала с этим расставаться.

Зять с детьми стоял в глубине большой комнаты, предшествующей реанимации. Он пытался их удержать. Что-то объяснял, но с задачей не справился. Дети подбежали к стеклянной стене, где бабушка и мама. Увидели, что у деда открылись глаза, а потому стали стучать по стеклу. Подняли шум.

Врачи попросили дружную семью покинуть помещение. Им удалось убедить шумный коллектив, что выражать эмоции можно и за пределами отделения.

Жена, сын, дочь, зять и дети ушли, но я ещё долго слышал их голоса. Мне понравился маленький спектакль, который те устроили. Лёг на сердце особой нежностью. Отчего было хорошо, хотелось жить и улыбаться людям. А ещё я категорически не хотел умирать, потому что был нужен своей семье.