Читать онлайн "Хирург Мицуда"

Холод был первым, что вернулось. Не тот привычный холод операционной, где кондиционеры гоняют стерильный воздух, чтобы хирурги не потели под лампами. Этот холод пах сырой землей, тухлым жиром и застарелой мочой. Он въедался под ногти и заставлял зубы стучать с сухим, костяным звуком.

Я попробовал открыть глаза. Веки словно склеили дешевым суперклеем. Левое плечо горело так, будто в него вкручивали ржавый шуруп.

— Живой, гляди-ка. А ты говорил — хана парню.

Голос был скрипучим, как несмазанная тележная ось. Я приоткрыл правый глаз. Картинка двоилась, плыла, но постепенно сфокусировалась на грязном потолке из закопченных бревен. Прямо надо мной висела связка сушеной рыбы. От нее несло так, что к горлу сразу подкатила тошнота.

— Эй, лекарь. Слышишь меня? Сдохнешь или еще подергаешься?

Я повернул голову. Шею прострелило острой болью. Рядом на перевернутом бочонке сидел человек. Назвать его мужчиной было сложно — бесформенная груда тряпья, обвязанная грязной веревкой. Лицо заросло серой щетиной, сквозь которую желтели гнилые зубы. Он ножом ковырял под ногтями. Настоящим железным ножом, широким и тупым.

— Где я? — мой голос прозвучал как шелест сухой листвы. Горло пересохло, губы треснули, и я почувствовал солоноватый вкус крови.

— В канаве ты был, где ж еще, — старик сплюнул на земляной пол. — Тебя Кул подвез на телеге. Сказал, из графских конюхов ты. Или из недобитков. Одежка-то на тебе тонкая, да только вся в дырах.

Я попытался поднять руку, чтобы потереть виски. Рука была чужой. Слишком длинные пальцы, узкая ладонь, кожа без единого шрама от скальпеля, к которым я привык за годы интернатуры и практики. На левом предплечье темнела грубая татуировка — три перекрещенные линии.

«Я спал», — подумал я. Помню асфальт. Помню, как фары встречной фуры резанули по глазам после тридцати шести часов на ногах. Помню тихий щелчок в шее, когда машина ушла в кювет. Это кома. Или галлюцинация перед остановкой сердца. Мозг доедает остатки глюкозы и крутит мне кино про средневековый клоповник.

— Воды… — выдавил я.

Старик поднялся, кряхтя и держась за поясницу. Подошел к углу, зачерпнул деревянным ковшом из бадьи. Вода была мутной, на поверхности плавала какая-то шелуха. Он протянул ковш мне.

Я попытался сесть. Боль в плече превратилась в раскаленный штырь. Кое-как опершись на правую руку, я привалился спиной к бревенчатой стене. Сделал глоток. Вода отзывалась вкусом речного ила, но тушила пожар в глотке.

— Как меня зовут? — спросил я, глядя на свои новые, слишком бледные пальцы.

Старик остановился и посмотрел на меня как на умалишенного.
— Ну ты даешь, парень. Совсем мозги отшибло? Тебя Кул звал Корном. Хотя мне плевать. Будешь Корном, пока не сдохнешь. Или пока за тобой не придут.

— Кто должен прийти?

— Да кто угодно. Сборщики податей, волки, парни барона. Тут у нас выбор небогатый.

Я опустил взгляд на свое плечо. Рукав грязной холщовой рубахи был разорван и пропитан бурой, уже подсохшей кровью. Я аккуратно, стараясь не дышать через нос, потянул ткань в сторону. Засохшая корка оторвалась от кожи с противным влажным звуком.

Рваная рана. Похоже на удар чем-то тупым и тяжелым — может, обломком доски или копытом. Края неровные, посиневшие, из глубины сочился сероватый гной. Запахло мясным отделом, в котором сломался холодильник.

«Начался некроз», — механически отметил мой внутренний хирург. Тот самый, который три года подряд зашивал пьяных бомжей в приемном покое по пятницам. Настоящий Евгений Мицуда сейчас лежал бы в реанимации под ИВЛ, а не разглядывал гнилое мясо на собственном теле.

— У тебя есть чистая ткань? — спросил я старика. — И нож. Твой нож подойдет, если его прокалить.

Старик хмыкнул, снова усаживаясь на бочонок.
— Ткань? На портянки поищи в углу. Нож я тебе не дам. Еще зарежешься, а мне потом труп вытаскивать. Земля мерзлая, копать неохота.

— Если я не уберу это мясо, через два дня ты все равно будешь копать, — сказал я тихо. Без пафоса, просто как факт. Как говорил пациентам с гангреной перед ампутацией. — У меня заражение. Кровь отравится, и я умру в судорогах. Тебе оно надо — слушать, как я тут ору под ухом?

Старик замер. Нож в его руке перестал ковырять ноготь. Он посмотрел на меня своими водянистыми, желтоватыми глазами.

— Лекарь, значит? — протянул он. — Из этих, которые травками балуются?

— Из тех, которые режут, чтобы жило, — ответил я. — Дай нож. И спирт. Ну, или что вы тут пьете, чтобы забыться.

Он принес местный самогон — сивуху, от которой разило кислым зерном и сивушными маслами. Из «чистой ткани» нашлась только старая холщовая юбка, судя по всему, принадлежавшая кому-то, кто давно покинул этот гостеприимный дом. Я разорвал ее зубами на узкие полосы.

Жаровни в доме не было, только открытый очаг посреди комнаты, дым от которого уходил в дыру в крыше. Я подержал лезвие ножа над углями, пока оно не потемнело от копоти. Стерилизация по-средневековому. Луи Пастер перевернулся бы в гробу, но выбирать не приходилось.

— На, глотни, — старик протянул мне глиняную кружку с мутной жижей. — Поможет. Наверное.

Я взял кружку правой рукой. Пальцы дрожали. Это было непривычно — мои руки на Земле были твердыми, как скальпель. Я выпил. Жидкость обожгла пищевод, упала в пустой желудок тяжелым кирпичом. Глаза заслезились.

— Как тебя зовут? — спросил я, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— Бран, — буркнул он. — Сиди тихо, не дергайся.

Я уперся спиной в стену. Левое плечо онемело от холода и самогона, но это была иллюзия. Я знал, что будет, как только металл коснется живого мяса.

«Внутренний слой кожи, подкожно-жировая клетчатка, фасция», — повторил я про себя мантру, которую зазубривал на первом курсе. — «Главное не задеть подмышечную артерию. Если рвану нож слишком глубоко вправо — истеку кровью за три минуты».

Я прижал лезвие к верхнему краю раны. Кожа Корна — или как там звали этого парня — оказалась на удивление жесткой. Нож был тупым. Пришлось надавить.

Боль пришла не сразу. Сначала был хруст разрезаемой плоти, а потом в голову ударила белая вспышка. Я прикусил губу так, что во рту снова стал горячо.
— Сука… — прохрипел я на родном языке.

Бран сидел напротив, подавшись вперед. На его лице не было жалости — только тупое, животное любопытство. Так дети смотрят на раздавленную гусеницу.

Я вел нож вниз, срезая серые, омертвевшие лоскуты. Черная, густая кровь лениво потекла по предплечью, капая на земляной пол. Каждый сантиметр давался с трудом. Мое новое тело протестовало, оно хотело сжаться в комок и скулить, но я держал его железной хваткой профессионального цинизма.

Год назад в приемный покой привезли девочку. Семь лет. Попала под газонокосилку. Отец пьяный был, не заметил. Я тогда тоже шел после суточной смены. Руки дрожали. Я не смог правильно сопоставить края сосудов. Она умерла на столе от кровопотери. Заведующий тогда сказал: «Бывает, Мицуда. Ты не бог». Но ночью, когда я закрывал глаза, я видел ее бледные пальцы.

Сейчас эти пальцы были моими. И я не собирался подыхать от банального сепсиса в этой дыре.

Я выковырял ножом последний кусок воспаленной ткани. Из раны пошла чистая, алая кровь. Это хорошо. Значит, сосуды живы.

— Лей, — выдохнул я Брану, указывая на кружку с остатками самогона.

— Чего? — не понял он.

— Лей на рану, старый ты хрен! Быстро!

Бран плеснул жидкость прямо в открытый разрез.

Если до этого была боль, то теперь начался ад. Я выгнулся дугой, затылком ударившись о бревна стены. Из горла вырвался нечеловеческий хрип. В глазах потемнело, и на мгновение мне показалось, что я снова лечу в кювет, а фары фуры горят прямо передо мной.

Когда туман рассеялся, я лежал на боку, тяжело дыша. Лицо было мокрым от пота и слез. Плечо дергало крупной, ритмичной дрожью.

— Ну ты и животное, — с каким-то подобием уважения произнес Бран. — Сам себя порезал и не сдох. Корн так не умел. Тот чуть что — сразу к мамочке бежал.

Я не ответил. Кое-как, помогая себе зубами, я обмотал плечо полосами старой юбки. Повязка тут же пропиталась красным, но поток уже уменьшался. Давление упало, организм включил защитные механизмы.

— У тебя есть поесть? — спросил я, уткнувшись лбом в холодное бревно.

— Сухарь есть. Овсяный. Если размочишь в кипятке — разжуешь.

— Давай.

К вечеру лихорадка все-таки догнала меня. Это было ожидаемо. Земляная пыль, грязный нож, общая истощенность тела — идеальные условия для пиршества бактерий.

Я лежал на нарах, покрытых колючей соломой, и смотрел, как тени от очага пляшут на потолке. Они были похожи на силуэты врачей в зеленых халатах. Они ходили вокруг меня, перешептывались, шуршали картами назначений.

— Пульс девяносто, — сказал кто-то голосом моей бывшей девушки, Ани. Она ушла от меня за месяц до аварии. Сказала, что нельзя жить с человеком, который дома только спит и пахнет формалином. — Давление падает. Мы его теряем, Женя.

— Я сам себя теряю, — прошептал я в темноту.

— Ты Корн, — ответил голос Брана откуда-то со стороны. Старик сидел у огня и что-то жевал, мерно чавкая. — Ты конюх. Тебя господин выпорол за то, что кобылу упустил. Ты сбежал. Тебя три дня в лесу ловили.

— Я хирург, — упрямо повторил я. — Я закончил Пироговку. У меня диплом.

— Диплом твой подтирочный лист, — философски заметил старик. — Тут у нас коров лечат заговором, а людей — молитвой. А если не помогает — закапывают. Ты лучше спи. Завтра Кул приедет. Он хотел тебя старосте сдать за три медные монеты.

Я хотел возмутиться, сказать, что я человек, что у меня есть права, но вместо этого просто провалился в тяжелый, липкий сон.

Мне снилась операционная. Все было залито ярким, белым светом. На столе лежало тело. Я подошел, взял скальпель, но когда откинул простыню, увидел собственное лицо. Лицо тридцатилетнего Евгения Мицуды, с темными кругами под глазами и залегшей морщиной между бровей.

А рядом стоял Корн — молодой парень с испуганными глазами и редкой бородкой. Он смотрел на меня и говорил:
— Зачем ты забрал мое тело? Мне оно самому нужно было. Меня дома девка ждет. Марта.

— Извини, друг, — сказал я ему во сне, вонзая скальпель в собственную грудину. — Мое сломалось. Пришлось взять твое.

Утро началось со стука в дверь. Точнее, дверь просто пнули ногой, и она с грохотом распахнулась, впустив в избу клубы морозного пара и огромного мужика в бараньем тулупе.

Это был Кул. От него пахло навозом и дешевым табаком. В руке он держал толстую дубовую палку.

— Жив еще, падаль? — басом спросил он, проходя к очагу и протягивая огромные, красные от холода ладони к углям. — Бран, ты его не закопал?

— Сам видишь, дышит, — Бран даже не поднялся со своего угла. — Только умом тронулся. Сам себя ножом кромсал вчера. Мясо гнилое отрезал.

Кул повернулся ко мне. Его маленькие, заплывшие жиром глазки сузились. Он подошел к нарам и ткнул меня палкой в здоровое плечо.

— Слышь, Корн. Вставай. Староста в деревне ждет. За тебя три медяка дают. Мне как раз на новые вожжи не хватает.

Я сел. Голова кружилась, но лихорадка, кажется, отступила. Организм Корна оказался на редкость живучим — земной хирург после такого перформанса уже лежал бы с отеком мозга. Плечо дергало, но боль была тупой, терпимой.

— Я никуда не пойду, — сказал я, глядя Кулу прямо в глаза. Это был взгляд, который я выработал для общения с неадекватными родственниками пациентов. Спокойный, холодный, немного пренебрежительный.

Кул опешил. Он привык, что Корн, судя по всему, забивался под лавку при его появлении.

— Чего ты сказал? — палка в его руке приподнялась.

— Я сказал, что останусь здесь. Если ты сдашь меня старосте, тебя повесят.

Бран в углу тихонько прыснул. Кул насупился, его лицо налилось дурной, багровой кровью.

— Это еще с какого хера меня повесят? Ты беглый холоп! За укрывательство, конечно, могут всыпать, но если я тебя сам привел…

— У тебя на правой руке, между большим и указательным пальцем, язва, — перебил я его, указывая подбородком на его ладонь. — Черная такая. Края приподняты, в центре корочка. Давно появилась?

Кул невольно взглянул на свою руку. Спрятал ее за спину.
— Ну… три дня назад. Прыщ выскочил. И чего?

— Это не прыщ, — я встал с нар. Ноги держали плохо, пришлось опереться о стену. — Это сибирская язва. Ну, или как у вас это называется — углевик. Ты корову дохлую свежевал на прошлой неделе? Было такое?

Кул побледнел. Розовый цвет с его щек сошел моментально, оставив серую, землистую кожу.

— Откуда… откуда знаешь? — пробормотал он. — У Михея корова пала. Он мне дал три куска сала, чтоб я ее в овраг оттащил.

— Сало ты, конечно, сожрал, — я сделал шаг вперед. — А теперь слушай меня внимательно, Кул. Через два дня эта язва начнет чернеть. Потом у тебя опухнет вся рука. Потом ты начнешь задыхаться. Твои легкие заполнятся кровью, и ты сдохнешь, захлебываясь собственной пеной. Староста тебе не поможет. Молитвы не помогут.

Избушка погрузилась в тишину. Было слышно только, как трещит полено в очаге. Бран перестал жевать. Кул смотрел на меня так, будто у меня на голове выросли рога.

— Ты… ты ведь ведьмак? — прошептал он, отступая к двери. — Корн не был ведьмаком.

— Я не ведьмак. Я лекарь. И я могу выжечь эту дрянь, пока она не пошла по крови. Но для этого мне нужны три вещи. Первая — ты забываешь про три медяка и старосту. Вторая — ты приносишь мне чистой ткани, нормальной еды и мыла. У вас есть мыло?

— Щелок есть… — тихо сказал Кул.

— Подойдет. И третье — ты будешь делать все, что я скажу. Иначе через неделю Бран будет копать две могилы вместо одной. Земля, сам слышал, мерзлая. Ему тяжело.

Кул перевел взгляд с меня на Брана. Старик угрюмо кивнул, подтверждая тезис про мерзлую землю.

— Ладно, — Кул сглотнул. — Ладно, Корн. Или как тебя там. Если обманешь — я тебе этой палкой башку проломлю, понял?

— Понял, — ответил я, снова опускаясь на нары. Силы стремительно заканчивались. — Оставь палку и иди за щелоком. И сала больше не ешь. Оно, скорее всего, тоже заражено.

Когда за Кулом закрылась дверь, я закрыл глаза и прислонился затылком к стене.

«Ну вот и все, Евгений Михайлович», — подумал я. — «Первая клиническая практика в новом мире открыта. Ни инструментов, ни антибиотиков, ни операционной. Только тупой нож, грязный старик и сибирская язва на пороге».

Из угла донеслось шуршание. Бран поднялся, подошел к бадье и снова налил мне воды. На этот раз он не бросил ковш мне, а протянул его в руки, придерживая за край.

— Слышь, лекарь, — тихо сказал он. — А у меня вот тут, в боку, колет уже третий год. Посмотришь?

Я посмотрел на его грязное, сморщенное лицо, на серую щетину, на мутные глаза. На Земле я бы отправил его на УЗИ, КТ и полный анализ крови. Здесь у меня были только мои пальцы и чужое, пока еще плохо слушающееся тело конюха.

— Посмотрю, — сказал я, принимая ковш. — Только сначала умойся. Терпеть не могу грязных пациентов.