Читать онлайн "Хроника семейной драмы-3"

В один из дней Сека вдруг решил, что пора расстаться с миром, в котором он прожил достаточно счастливых лет. Предупредив родственников и друзей, он приготовился встретить смерть.

Но умирал уже целую неделю, лежа на шкурах животных, которые заботливо расстелил ему старший сын Рон. Три дня назад смерть, наконец, вошла в село, но прошла мимо, забрав с собой неугомонного весельчака Схона. На следующий день хоронили супругу Вита, которая долго и трудно болела. Потом умер мальчик в семье Кривола. И вдруг она вообще куда-то исчезла.

Старик лежал и терпеливо ожидал, когда наступит его черёд. Когда же на шестой день он всё ещё дышал, ярость захлестнула его. Он заругался так громко и хрипло, что испугал окружающих.

Первой подбежала жена Рона, решив узнать, в чём дело, но старик грубо прогнал её, отвернувшись к стене. В тишине шатра мысли путались. «Что я сделал не так? Почему смерть обходит меня стороной?». Весь день он перебирал в памяти прожитые годы. Совесть была чиста. Мелкие огрехи — кто их не совершал? Постыдного греха не было. Тогда в чём причина этой незваной милости?

От тяжелых дум пересохло в горле. Сека сделал глоток из чаши, предусмотрительно оставленной сыном у изголовья. Вода была теплой, с привкусом мяты — Рон всегда помнил, как отец любит этот отвар. Проходивший мимо внук заметил движение старика. Мальчик вскрикнул от неожиданности и убежал прочь.

Тут же в шатёр вошёл Рон. Его плечи были напряжены, взгляд избегал прямых встреч с глазами отца — привычка с детства, когда любая ошибка каралась молчаливым неодобрением.

— Отец, тебе что-то нужно? — голос сына звучал глухо, словно он боялся потревожить хрупкое равновесие момента.

— Мне очень плохо, — признался старик, наблюдая за тем, как дрогнули мышцы на лице первенца.

— Я могу тебе чем-то помочь? — Рон сделал шаг вперед, но замер, чувствуя непреодолимую дистанцию между ними.

— Отруби мне голову, — спокойно попросил Сека.

Молодой мужчина побледнел. Он отшатнулся, будто от удара. Для Рона, который всю жизнь учился быть опорой, это предложение было не просто просьбой, а проверкой на прочность, которую он боялся провалить.

— Прости меня, отец... но я не могу этого сделать.

— Я никак не могу умереть, — пожаловался старик, и в этом жалобе звучала не боль, а обида на собственную беспомощность.

— Так может, ещё поживёшь? — в голосе Рона прорезалась надежда, тут же подавленная страхом показаться эгоистом.

— Не выдумывай. Мне стыдно быть немощным и причинять беспокойство. Я стал тенью, Рон. Тенью в твоем доме.

— Мы тебя любим, отец, — искренне произнёс Рон, и в этот момент Сека увидел в его глазах того самого мальчика, который когда-то принес ему первый самостоятельный трофей с охоты, ожидая лишь кивка.

— Ерунда всё это. Старики всегда обуза.

— Пока ты в моём доме — в моей семье праздник, — твердо сказал Рон. Это была ложь во спасение, но Сека знал: для сына эти слова были единственной возможной формой любви, которую тот умел выражать.

— Если ты будешь так говорить, уйду к среднему сыну, — пригрозил старик, проверяя границы дозволенного.

— Ты можешь, конечно, меня наказать, уйти, злиться... но любить тебя я буду не меньше, сколько бы ты ни старался это изменить.

Сека почувствовал укол раздражения. Эта непоколебимая преданность тяготила его больше, чем болезнь. Она напоминала о долге, который он не просил, но который нес.

— Вот так и сделаю, — резко бросил он.

Поднявшись с трудом, неуверенной походкой направился к выходу. Рон хотел броситься вслед, удержать, но остановился. Он знал отца: если Сека принял решение, вмешательство только усилит его гнев. Старший сын остался стоять у входа, глядя, как фигура отца удаляется в сумерках степи.

Шатёр Корна располагался в двух шагах. Старик подобрал у порога свою старую палку — символ власти, который теперь служил лишь опорой для слабых ног, — и решительно удалился от первенца.

Войдя в жилище среднего сына, он встретился с его женой Фекрой. Та ахнула, увидев свекра, и едва не упала в обморок от волнения. Узнав, что Сека пришел сюда доживать последние дни, она засуетилась, расстилая лучшие шкуры в самом теплом углу.

Фекра бегала вокруг, бормоча бессвязные слова заботы. Сека смотрел на неё и видел отражение сына: Корн никогда не умел выражать чувства словами, он растворял их в действиях, в суете, в бесконечном движении. Когда старик сурово обозвал женщину дурой, та замерла, но не обиделась. Она поняла: это не злоба, это боль. Скоро она принесла вкусные корешки, выкопанные на окраине леса. Их запах напомнил Секе детство, время до стычек с другими племенами и потерь.

Чтобы избавиться от назойливого внимания, которое душило его своей липкой добротой, Секе пришлось ударить женщину по руке. Лишь после этого она отступила. Но спустя время привела гурьбу своих детей.

— Дедушка! — они бросились к старику, смеясь и толкаясь.

Сердце Секи затрепетало. Внук, сын Корна, был вылитый отец в детстве — те же непослушные волосы, тот же живой блеск в глазах. Старик вспомнил, как учил Корна держать нож, как тот порезался, но не заплакал, гордо подняв руку: «Смотри, отец, я уже воин!». Сейчас эта детская радость казалась кощунственной на пороге смерти. Вспомнив, что привязанности мешают уходу, Сека, не объясняя причин, покинул гостеприимный дом.

— Отец, ты куда? — всполошилась хозяйка.

— Пойду, проведаю младшего сына, — отмахнулся он, чувствуя себя предателем, бросающим тех, кто любит его слишком открыто.

Путь к шатру Мика лежал мимо дома Рона. Старший сын стоял у входа, и лицо его осветилось улыбкой, когда он увидел отца, идущего обратно. Но улыбка погасла, стоило Секе пройти мимо, не сказав ни слова, даже не взглянув в сторону.

— Отец?! — нерешительно позвал Рон.

— Ты мне надоел, — зло бросил старец, хотя внутри всё сжалось от вины. Он наказывал сына за то, что тот любил его правильно, а Сека не умел принимать эту любовь.

Младший сын Мик целовал жену, когда Сека отворил полог шатра. Увидев отца, юноша мгновенно оставил любимую и подбежал к старику. Он опустился на колени и поцеловал ноги отца — жест полного подчинения и благоговения.

— Отец мой! — только и смог сказать он.

В отличие от Рона, который держал дистанцию уважения, и Корна, который прятался за суетой, Мик был открыт. Его любовь была простой и безусловной, как дыхание. И именно эта простота пугала Секу больше всего.

— Я бы хотел побыть наедине, — попросил старец, избегая прямого взгляда сына.

— Как скажешь. Мой дом — твой дом, — тихо ответил Мик. Он не стал спрашивать «почему», не стал настаивать. Он просто вышел, уведя жену, оставив отца в тишине, которую тот так жаждет.

«Какая благодать», — подумал Сека, укладываясь на ложе молодых.

Запах их жизни, их любви висел в воздухе, но здесь было тихо.

«Вот здесь я и дождусь смертушки», -- решил старик.

Сколько прошло времени, трудно сказать. Сека лежал и ждал. Лишь однажды его потревожил Мик. Заглянув в шатёр, он тихо спросил, нужно ли что-либо. Получив резкий отказ, парень кивнул и растворился в ночи. Сека слышал, как Мик долго ещё сидел рядом с шатром, охраняя сон отца, прежде чем уйти.

Поздно ночью старик услышал шаги. Сначала он подумал, что это сыновья ведут дежурство — Рон, вероятно, сменил Мика. Но ритм шагов был иным: тяжелым, размеренным, не знающим усталости.

Сека с трудом встал. Цепляясь за шкуры, он добрался до выхода. Осторожно выглянул и увидел высокую худощавую спину в чёрном плаще. Старческим зрением он разглядел косу в руках фигуры. Сердце пропустило удар, а затем забилось в радостном предвкушении.

— Я здесь, — тихонько позвал Сека.

Существо обернулось. Лица не было видно, лишь тьма капюшона.

— Пришла моя пора, — подсказал старик, чтобы развеять последние сомнения.

Фигура приблизилась. Голос прозвучал не как скрежет камня, а как шелест сухой листвы:

— Пока тебя любят дети, заботятся лучше, чем о себе, тебе не место среди мёртвых.

Сека замер. Он хотел возразить, сказать, что он тиран, что он прогонял их, что он недостоин. Но слова застряли в горле. Он вспомнил Рона, терпевшего его грубость ради долга. Корна, прятавшего свою боль за заботой жены. Мика, сидящего в холоде у шатра, чтобы отцу не было страшно.

Смерть покачала головой и растворилась в тумане.

Сека вернулся в шатёр. Он лёг на шкуры, пахнущие жизнью его младшего сына, и всю ночь думал об услышанном. Он понял, что смерть не пришла не потому, что он был праведником. А потому, что его любовь, пусть и искалеченная характером, пустила корни в сердцах сыновей. И пока эти корни живы, он не имеет права увядать.

Утро он встретил другим человеком.