Читать онлайн "Пленница фараона"

Для полного погружения книги, откройте программу Яндекс Музыка.
Лучшее: Египетская музыка — плейлист. И так же волну.

Когда-то весь Египет называл меня царицей.

Они видели корону на моей голове — золотую, усыпанную лазуритом и бирюзой, тяжёлую, словно чья-то чужая судьба. Они видели золото на моих руках — браслеты, что обвивали запястья кольцами, от которых кожа никогда больше не отвыкла. Они видели власть у моих ног — поклоны, приседания, прикосновения лбов к холодному мрамору, по которому я ходила.

Они склонялись передо мной, шептали моё имя, трепетали от одного взгляда, и называли любимой женой фараона.

Но никто не знал.

Никто не знал, что когда-то я была пленницей. Что ко мне привязали руки верёвками, которые врезались в кожу глубже, чем любые драгоценности. Что меня привезли как трофей войны — без права голоса, без имени, без будущего.

Никто не знал, что я ненавидела человека, рядом с которым теперь стоял мой трон. Что каждый поцелуй, который я дарила ему, каждый шёпот о любви, каждый ночной вздох — всё это ложь, выстраданная годами, отточенная, словно лезвие.

Никто не знал, сколько крови было пролито ради этой короны. Чьих слёз, чьих криков, чьих жизней. Сколько слёз я выплакала по ночам, когда дворцовые стены казались тюрьмой, а звёзды — единственными свидетелями. Сколько раз я мечтала умереть — просто закрыть глаза и не просыпаться. И сколько раз мечтала убить его. Медленно. Смотреть, как гаснет свет в его глазах, как умирает тот, кто убил меня первым.

Когда люди смотрели на меня, они видели царицу Египта. Великую. Неприкосновенную. Неземную.

Но я до сих пор помнила девушку из маленького прибрежного города.

Девушку с золотыми волосами, что танцевали на ветру, словно частицы солнечного света, сошедшие на землю, чтобы увидеть, как живут смертные.

Девушку, которую называли Богиней Дня и Ночи — за то, что носила в себе свет и тьму одновременно, за то, что смеялась так, что казалось: солнце задержалось в небе дольше положенного, только чтобы послушать.

Девушку, которая потеряла всё.

Которая умерла в тот день, когда пала её семья, и никогда больше не родилась.

Именно тогда началась эта история.

Не тогда, когда меня назвали царицей.

А тогда, когда я перестала быть человеком.

Тёплые лучи утреннего солнца скользнули по комнате, как чьи-то ласковые пальцы, пробуждая каждый уголок тишины. Они коснулись деревянного подоконника, где стоял глиняный кувшин с вчерашней водой, заиграли на треснувшей штукатурке стены, нашли дорогу к простой кровати у окна.

Аурелия поморщилась и перевернулась на другой бок, пряча лицо в тонком льняном одеяле, которое пахло солнцем и морем.

Через открытое окно доносился шум просыпающегося города — нежный, родной, такой привычный, что она могла бы угадать каждый звук с завязанными глазами. Крики чаек, круживших над пристанью и споривших над улом. Голоса торговцев, уже расставлявших свои лотки на утреннем рынке — громкие, хриплые, смеющиеся. Запах моря — солёный, свежий, живой, с привкусом йода и далёких штормов.

Она медленно открыла глаза.

Свет врезался в зрачки, и она моргнула, привыкая. Потом улыбнулась — не той улыбкой, которую надевают перед зеркалом, а настоящей, тёплой, которая начинается где-то в районе сердца и разливается по всему лицу.

Ещё один обычный день.

Ещё одно прекрасное утро.

Поднявшись с кровати, девушка потянулась, чувствуя, как пробуждаются мышцы — ноги, спина, руки, которые вчера до позднего вечера раскладывали травы для госпожи Тии. Она подошла к небольшому зеркалу из полированной бронзы, которое отец принёс с рынка два года назад, и которая до сих пор хранила следы его ладоней на раме.

Золотые волосы мягкими волнами спадали почти до бёдер — не тусклые, не выгоревшие, а настоящие, словно вытянутые из самого солнца. Они переливались при каждом движении, играли в лучах, пробивавшихся сквозь окно, словно жили своей жизнью.

Ярко-голубые глаза смотрели на неё из бронзовой глубины — большие, с длинными ресницами, оттеняющими ту лазурь, которую люди называли небесной. Сейчас, в утреннем свете, они казались почти светящимися.

— Доброе утро, Аури, — пробормотала она своему отражению, и в голосе звучала та странная, едва уловимая тревога, которая посещает нас порой по утрам, когда всё слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Сегодня будет хороший день.

Она быстро заплела волосы в простую косу, оставив несколько прядей у лица — они мешали, но отец всегда говорил, что с ними она выглядит как мать. Мать, которую она почти не помнила, умершую, когда Аурелии было одиннадцать лет. Но запах её волос — мёда и ромашки — остался в памяти навсегда.

Надев простое светлое платье из грубого, но мягкого льна, девушка вышла из комнаты. Её босые ноги коснулись холодного пола, и она почувствовала знакомую трещинку дощатого настила под пяткой — ту самую, на которую наступала каждое утро.

Из кухни сразу донёсся знакомый голос — звонкий, немного визгливый, но такой родной, что сердце сжалось от нежности.

— Наконец-то проснулась. Я уже думал, ты будешь спать до обеда, как последняя ленивая кошка.

Аурелия рассмеялась, и смех этот разнёсся по дому, как вода по сухой земле.

За столом сидел её младший брат — Леандр, семилетний, весь веснушчатый, с рыжеватыми прядями, торчащими во все стороны, словно у ежика. Перед ним стояла тарелка с хлебом и фруктами — инжиром, финиками, нарезанными дольками. Он ел, покачивая ногами, которые ещё не достигали пола.

— А ты снова ешь без меня, — сказала Аурелия, стараясь звучать обиженно, но улыбка сорвалась сама собой.

— Потому что ты спишь дольше всех в городе, — ответил он с полным ртом, и крошки полетели на стол. — Если бы я ждал тебя, я бы уже умер с голоду. Три раза.

— Неправда.

— Правда.

— Неправда.

Мальчик показал язык — розовый, липкий от финикового сока.

Аурелия тут же взъерошила ему волосы, и они встопорщились ещё сильнее.

— Эй! — он попытался отмахнуться, но смеялся. — Ты всё испортила! Теперь я выгляжу как одичавший ворон!

— Заслужил. Ворон, который ворует еду без сестры.

В этот момент в дом вошёл отец.

Высокий, крепкий мужчина с добрыми глазами цвета тёмного мёда, в которых всегда плескался смех — даже когда он сердился. Его руки были широкими, мозолистыми, испещрёнными шрамами от рыболовных крючков и ножей. Руки, которые умели ловить рыбу, чинить сети, обнимать детей и гладить по голове так, что весь мир казался безопасным.

В руках он держал рыболовные сети — свёрнутые, промокшие, пахнущие водорослями и чем-то глубинным, неведомым.

— Вы опять спорите с самого утра? — спросил он, и в голосе звучало привычное, усталое, но тёплое беспокойство отца, который знает, что его дети вечно на волоске от драки, но никогда не дерутся по-настоящему.

— Он первый начал, — одновременно ответили дети, и тут же переглянулись, расхохотавшись.

Отец тяжело вздохнул, опустил сети в угол и подошёл к столу.

— Иногда мне кажется, что я воспитываю не сына и дочь, а двух маленьких чаек, которые только и делают, что кричат друг на друга и воруют крошки.

Аурелия улыбнулась и подошла его обнять. Он пах рыбой, потом, солёным воздухом и чем-то неизменно отцовским — теплом, безопасностью, любовью, которую не нужно заслуживать. Она уткнулась лбом ему в плечо, и он автоматически обнял её одной рукой, другой уже тянувшись к хлебу.

— Сегодня хороший улов будет? — спросила она, голос ещё приглушённый тканью его рубахи.

— Надеюсь, — ответил он, гладя её по заплетённой косе. — Вчера море было неспокойным, но сегодня, кажется, угомонилось. Может, стая тунца пройдёт мимо. Или, если повезёт, угорь.

— Тогда вечером приготовим рыбу, — она отстранилась и посмотрела ему в глаза. — Я сделаю её так, как нравится тебе. С травами и лимоном.

— Если море будет ко мне добрым, — усмехнулся он, и в уголках его глаз появились морщинки — те самые, которые Аурелия так любила.

Мужчина ласково поцеловал дочь в макушку. Для него она всегда оставалась маленькой девочкой, той, что прибегала к нему с разбитым коленом или со сломанной игрушкой, и он всегда умел всё починить. Даже несмотря на то, что весь город уже говорил о её красоте, что юноши краснели, проходя мимо, что старики шептались, глядя ей вслед.

Для него она всегда была просто Аури.

— А какие планы у моей Богини Дня и Ночи? — спросил отец, и в голосе звучала гордость, которую он не мог скрыть, хоть и старался.

Аурелия закатила глаза, но улыбка выдала её.

— Только не начинай.

— Но так тебя называют все жители, — он развёл руками в примирительном жесте. — Старик Ксанф вчера на рынке остановил меня специально, чтобы сказать: «Твоя дочь — дар богов. Я видел многое за свои семьдесят лет, но таких глаз — никогда». Я чуть не опрокинул свою корзину с рыбой от гордости.

— И мне до сих пор неловко это слышать, — она покраснела, и румянец этот заставил её выглядеть ещё моложе, почти девочкой. — Я не богиня. Я просто... я.

— Потому что ты слишком скромная, — отец кивнул, словно это было очевидно. — Твоя мать тоже такая была. Красивейшая женщина в городе, а краснела, если кто-то делал ей комплимент. Говорила: «Не морочь мне голову, Силан, я просто хорошо выспалась». А я думал: вот она, моя богиня, и не признаётся.

Младший брат довольно улыбнулся, наблюдая за этой сценой.

— А мне нравится. Моя сестра самая красивая во всём мире. И самая лучшая. И самая... самая. Если бы у меня была медная монета за каждый раз, когда кто-то спрашивал, можно ли с ней познакомиться, я бы уже купил себе настоящую лодку.

— Подлиза, — фыркнула Аурелия, но в глазах плясали слёзы смеха.

— Я честный! — возразил Леандр, надувая щёки. — Честность — это когда говоришь правду. А правда — что ты самая красивая. Значит, я честный. И богатый. Почти.

Отец рассмеялся — громко, от души, так, что стены дрожали.

— Ладно. Мне пора на рыбалку. Если я буду сидеть и слушать ваши комплименты, мы все умрём с голоду.

Он закинул сети на плечо. Тяжёлая брезентовая сумка с приманкой и водой ударилась о бедро.

— А мне на рынок, — гордо заявил мальчик, спрыгивая со стула. — Мастер Эврит ждёт меня. Он сказал, что сегодня научит меня лепить ручки для кувшинов.

— Опять продавать свои горшки? — усмехнулась Аурелия.

— Они не мои! Я помогаю мастеру. Это совершенно разные вещи. Помогать — это когда ты учишься. А продавать — это когда... ну... — он замялся, подбирая слова. — Короче, это разные вещи!

— Конечно-конечно, — протянула она, складывая руки на груди.

Мальчик надулся, стараясь выглядеть обиженным, но глаза его смеялись.

— Между прочим, вчера я продал целых четыре кувшина. И один покупатель сказал, что ручки у них «необычайно удобные». Это его слова. «Необычайно».

— Тогда скоро разбогатеешь, — согласилась Аурелия, наклоняясь и поправляя ему воротник. — И купишь мне тот красивый платок, который я видела у торговки Ирены. С синими цветами.

— Куплю и красивое платье куплю, — кивнул он серьёзно. — И ещё папе новую лодку. И себе... ну... меч. Настоящий. Чтобы защищать тебя. От злых людей. И от парней, которые смотрят на тебя слишком долго.

Отец рассмеялся, хлопнув сына по плечу.

— Сначала сам научись считать деньги, воин. А потом уже покупай мечи.

— Научусь, — твёрдо пообещал Леандр. — Я всё умею. Я быстро учусь. Мастер Эврит так сказал. «Ты, мальчик, рожден для глины».

Отец открыл дверь.

Утренний морской ветер ворвался в дом — прохладный, бодрящий, с запахом соли и далёких просторов. Он подхватил пряди волос Аурелии, развевая их, заставил захлопать ставни на окнах, наполнил дом свежестью.

— Берегите себя, — сказал отец, и в этих словах было что-то большее, чем простое пожелание. Что-то, что Аурелия запомнит навсегда. — Будьте осторожны. И... любите друг друга. Всегда.

— И ты, — ответила она, и вдруг почувствовала странное сжатие в груди — как будто сердце предчувствовало что-то, что разум отказывался признавать.

— До вечера! — крикнул Леандр, уже выбегая за порог.

— До вечера, папа! — добавила Аурелия.

Отец обернулся на мгновение. Посмотрел на них обоих — сына, который уже скакал по дорожке, и дочь, стоящую в дверях, с золотыми волосами, развевающимися на ветру. Он улыбнулся — той улыбкой, которую Аурелия позже будет вспоминать в бессонные ночи, пытаясь удержать его образ от размытия.

— До вечера, моя Аури.

Никто из них не знал, что этого вечера уже не будет.

Что слова «до вечера» станут последними, что они скажут друг другу.

Что дверь, которую сейчас закрывал отец, закроется навсегда.

Проводив взглядом отца и младшего брата, Аурелия взяла плетёную корзину с ручкой из ивовых прутьев — подарок госпожи Тии на прошлый день рождения — и вышла из дома.

Утро уже полностью вступило в свои права.

Небо было такого цвета, что Аурелия не знала, как его назвать — не совсем голубое, не совсем бирюзовое, а что-то среднее, с примесью золота от солнца. Лёгкие облака плыли высоко, словно овцы, бредущие по невидимым пастбищам.

Улицы постепенно наполнялись людьми. Торговцы раскладывали товары — ткани, фрукты, глиняную посуду, рыбу на лотках, залитую льдом из подвальных ям. Рыбаки возвращались с ночного улова, таща тяжёлые корзины, из которых капала вода и вываливалась серебристая чешуя. Дети носились между домами, играя в догонялки, их крики смешивались со звоном молотов кузнецов и голосами матерей, зовущих на завтрак.

— Доброе утро, Аурелия! — крикнул старик Филон, сидевший у двери своей лавки и починявший сандалию.

— Доброе утро, Филон! Как спина?

— Как у старого осла, но ходить ещё могу! — он рассмеялся, и его беззубый рот растянулся в широкой улыбке. — Ты сегодня сияешь, дитя. Словно сама утренняя заря.

— Доброе утро! — подхватила молодая торговка фруктами, Ирена, с красными яблоками в руках. — Какой сегодня прекрасный день!

— Согласна! — отозвалась Аурелия, и её голос звенел, словно маленький колокольчик.

Она улыбалась каждому встречному — старикам, детям, матерям с младенцами на руках, юношам, красневшим при её взгляде. И люди улыбались ей в ответ, словно её радость была заразной, словно она несла с собой частичку солнца, которую раздавала каждому.

Иногда девушке казалось, что она знает в этом городе абсолютно всех.

Да и как иначе?

Она прожила здесь всю свою жизнь. Здесь она сделала первые шаги, держась за отцовские пальцы. Здесь впервые поцеловалась — неуклюже, быстро, с соседским мальчишкой, которого потом не видела несколько лет. Здесь научилась танцевать, наблюдая за музыкантами на площади. Здесь плакала, когда умерла мать, и здесь же смеялась, когда Леандр родился — маленький, красный, кричащий, прекрасный.

Вскоре Аурелия свернула на небольшую улочку, усыпанную белыми и розовыми лепестками сада кого-то из соседей, и остановилась возле старого дома, увитого зелёными растениями — плющом, девичьим виноградом, какими-то дикими цветами, которые сами нашли дорогу к стенам.

Возле двери уже сушились пучки трав, разложенные на чистой ткани — ромашка, зверобой, мелисса. Их запах стоял в воздухе густым, сладковатым облаком.

Из открытого окна доносился знакомый запах мяты, ромашки и лаванды — тот самый, который Аурелия ассоциировала с безопасностью, с исцелением, с любовью, которая не требует слов.

Девушка улыбнулась.

— Доброе утро, госпожа Тия!

Из глубины дома тут же раздался старческий голос — хриплый, но звонкий, словно старая медная монета:

— Наконец-то пришла моя помощница! Я уже думала, ты решила бросить меня ради какого-нибудь красивого юноши. Или, что ещё хуже, ради сна.

Аурелия вошла внутрь, и сразу же её обнял привычный полумрак — тёплый, уютный, пахнущий травами, высушенными книгами и чем-то древним, мудрым. Госпожа Тия всегда говорила, что её дом «пахнет временем».

Старушка сидела за деревянным столом у окна, в лучах солнца, и перебирала какие-то корешки — тонкие, извилистые, коричневые. Её серебристые волосы были собраны в тугую косу, свисавшую до пояса, а морщинистое лицо, покрытое сетью линий, каждая из которых была целой историей, как всегда, светилось добротой.

— Я не опоздала, — заявила Аурелия, ставя корзину на стол и освобождая руки.

— На целых семь минут, — ответила старушка, не отрываясь от корешков. — Семь минут — это почти вечность для старухи, которая может умереть в любой момент.

— Вы считали?

— Конечно считала. Я считаю всё. Минуты. Листья. Своих внучат. Ты мне, кстати, примерно на сорок семь тысяч минут должна, если считать все годы, что я тебя жду.

— Вы невозможны.

— А ты слишком медленная. В мои годы я уже успевала собрать половину леса до того, как солнце поднималось выше деревьев.

Обе рассмеялись — Аурелия звонко, от души, а Тия хрипло, с кашлем, который стал её верным спутником в последние годы.

Так было всегда. Сколько Аурелия себя помнила.

Когда ей было всего шесть лет, она впервые пришла сюда с разбитой коленкой — упала с дерева, пытаясь достать птичье гнездо. Целительница обработала рану настойкой из полыни, напоила её травяным чаем с мёдом и угостила сладкими ягодами, которые сама собирала в лесу. С тех пор девочка постоянно прибегала к старушке.

Сначала просто поболтать — она была одинока, мать умерла, отец работал допоздна, а брат был ещё мал. Потом помогать — носить воду, развешивать травы, чистить полки. Потом учиться различать лечебные растения — «это ромашка, успокаивает; это зверобой, заживляет; это пустырник, помогает сердцу».

Шли годы.

И незаметно для самой себя Аурелия стала для старой женщины почти внучкой. А госпожа Тия стала для неё второй семьёй — теми руками, что гладили по голове, когда плакала. Тем голосом, который знал ответы на вопросы, которые она боялась задать даже себе.

— Что нужно сделать сегодня? — спросила девушка, отряхивая руки и оглядываясь по сторонам.

— Разложить новые травы по полкам, — ответила Тия, кивнув на огромную охапку, сваленную у двери.

— Только и всего? — Аурелия подняла бровь.

— Только и всего, — фыркнула старушка. — Сказала она так, будто здесь всего две полки.

Аурелия подняла голову.

Полок было не меньше пятидесяти. От пола до самого потолка, забитые пучками, корешками, банками с настойками, свёртками с семенами, коробками с порошками. Каждая полка имела свой запах, свою историю, свою тайну.

— Хорошо, — вздохнула Аурелия. — Я беру свои слова обратно. Это не «только и всего». Это «до вечера будем раскладывать».

— Вот именно. Молодёжь. Всё хотят быстро. Не понимают, что самые важные вещи в жизни требуют времени. Лечение. Любовь. Прощение. Травы. Всё одно и то же.

Девушка принялась за работу.

Она аккуратно перебирала растения, связывала их в пучки верёвочками из волокон крапивы — Тия учила её делать это так, чтобы не повредить стебли, — и раскладывала по местам.

Ромашка отдельно — на полку у окна, где солнце сушило её лепестки.

Мята отдельно — в тёмный угол, где не было сквозняков, потому что мята не любила резких перемен.

Лаванда отдельно — рядом с подушкой Тии, потому что старушка не могла заснуть без её запаха.

Руки сами помнили, где что лежит. Настолько часто она помогала здесь, что могла бы разложить травы с завязанными глазами.

Некоторое время в доме стояла приятная тишина — не пустая, а наполненная шелестом сухих листьев, потрескиванием огня в очаге, тиканьем непонятного откуда взявшихся часов, которые Тия называла «подарком моря».

Затем старушка неожиданно произнесла:

— Ты сегодня особенно красивая.

Аурелия тяжело вздохнула, не оборачиваясь.

— Только не начинайте.

— Что не начинай?

— Говорить про мои волосы. И глаза. И улыбку. Я слышала это всё утро. От отца. От брата. От соседей. Мне кажется, если бы чайки могли говорить, они бы тоже начали со мной флиртовать.

— Но они действительно красивые, — твёрдо сказала Тия. — Волосы как солнечные лучи. Я видела многое за свои девяносто два года, но таких... таких ещё не видела. И глаза красивые. Синие, как море в штиль. Глубокие. Старики говорят, что в таких глазах тонут корабли.

— Госпожа Тия...

— И улыбка. Твоя улыбка, дитя, — тут голос старушки изменился, стал мягче, почти шёпотом, — твоя улыбка способна остановить войну.

— Госпожа Тия!

Целительница тихо рассмеялась, но в смехе не было обычной весёлости. Было что-то другое.

Аурелия покачала головой, но всё равно улыбнулась. Старушка была одной из немногих, кому позволялось так её дразнить — без злобы, без зависти, без скрытых намерений.

— Знаешь, — вдруг сказала госпожа Тия, внимательно посмотрев на девушку. Она отложила корешки и сложила руки на столе — тонкие, покрытые пятнами старости, но всё ещё удивительно ловкие. — Иногда мне кажется, что боги приготовили для тебя особую судьбу.

Аурелия усмехнулась, не поворачиваясь.

— Надеюсь, эта судьба не заставит меня весь день раскладывать травы. Потому что если это так, то боги явно не очень изобретательны.

— Я серьёзно, — голос Тии стал твёрже, тревожнее. — Ты... ты не такая, как все, Аурелия. Это видно. Чувствуется. В тебе есть что-то... иное.

Девушка подняла голову.

В голосе старушки неожиданно прозвучало что-то странное. Что-то непривычно тревожное — нотка, которую Аурелия никогда раньше не слышала в её речи.

— Почему вы так смотрите на меня?

Целительница молчала несколько секунд. Её глаза — серые, мутноватые, но всё ещё проницательные — впились в Аурелию с такой силой, что девушка почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Не обращай внимания, дитя, — наконец сказала Тия, отвернувшись к окну. — Наверное, это просто старость говорит. Старухи видят всякое. Иногда реальное, иногда выдуманное. Трудно различить.

Но почему-то впервые за много лет Аурелии показалось, что в глазах госпожи Тии промелькнул страх. Настоящий, ледяной страх. Будто старая женщина увидела что-то за пределами этого дня, этого момента, этого мирного утра. Что-то, чего сама Аурелия пока не могла понять — и, может, никогда бы не хотела.

Она хотела спросить, хотела настоять. Но Тия уже вернулась к своим корешкам, и момент прошёл.

Солнце уже медленно опускалось к горизонту, окрашивая небо в золотые и розовые оттенки — цвета, которые Аурелия всегда считала самыми прекрасными.

Работа была закончена.

Последний пучок лаванды занял своё место на полке у самого потолка, и Аурелия довольно выдохнула, отряхивая руки от высохших листьев и волокон.

— Ну вот, — она оглядела комнату, и гордость за проделанную работу смешалась с усталостью. — Теперь всё идеально. Даже пыль на верхних полках боялась остаться.

— Благодаря тебе, — улыбнулась Тия, и сейчас её улыбка была настоящей, без той странной тени, что мелькнула раньше. — Благодаря твоим рукам. Твои руки — дар, Аурелия. Они лечат. Не только травами. Они лечат само прикосновение. Не забывай об этом.

Старушка выглядела уставшей — больше обычного. В последнее время возраст всё чаще давал о себе знать: она забывала слова, путала названия трав, засыпала за работой. Аурелия заметила это давно. Поэтому старалась помогать ей как можно больше — приходила чаще, оставалась дольше, делала то, что раньше делала Тия сама.

Пока старушка разбирала свои записи — тонкие глиняные таблички с выцарапанными символами, которые Аурелия не умела читать, — девушка поставила на огонь небольшой котелок.

Она знала, какой чай нужен Тии вечером: ромашка для спокойствия, мята для желудка, немного мелиссы для сна. Она добавила каплю мёда — того самого, что отец приносил с рыбалки, обменивая ульи на свежую рыбу.

Вскоре по дому разнёсся приятный аромат ромашки и мяты — тёплый, обволакивающий, словно чьи-то заботливые руки.

— Опять балуешь меня? — проворчала старушка, но в голосе звучала благодарность.

— Конечно, — Аурелия разлила тёплый напиток по глиняным кружкам — одной для Тии, одной для себя. — Кто же ещё будет вас баловать, если не я?

— Я и без этого прекрасно сплю.

— А вчера кто жаловался на больную спину и просил настойку из вороньего копыта?

— Не помню такого.

— Зато я помню. И помню, как вы храпели, когда я делала вам массаж.

Тия тихо рассмеялась, принимая кружку обеими руками и согревая ими пальцы.

Аурелия налила себе чая и села напротив.

— Иногда мне кажется, что это ты тут целительница, — сказала Тия, глядя на неё поверх ободка кружки. — А я — просто старая бабка, которая сидит и болтает.

— Когда-нибудь обязательно стану, — ответила Аурелия серьёзно. — Вашей ученицей. Помощницей. Потом, может, сама начну лечить людей. Как вы. Может, даже лучше.

— Станешь, — неожиданно серьёзно ответила Тия, и её глаза на мгновение потемнели. — Ты могла бы стать кем угодно, дитя. Целительницей. Танцовщицей. Царицей. Боги даруют тебе выбор. Не всем дано такое. Помни об этом.

Аурелия лишь улыбнулась.

Она не верила в великие судьбы. В цариц. В богов, которые распределяют жизни, словно карты в игре. Ей нравилась её простая жизнь. Нравился их город — маленький, шумный, пахнущий рыбой и цветами. Нравилось море, которое каждый день приносило что-то новое — ракушки, водоросли, странных существ, которые Леандр потом с удовольствием изучал.

Нравился отец — его смех, его руки, его способность смотреть на мир так, будто в нём нет ничего плохого.

Нравился брат — его вечная болтовня, его планы разбогатеть, его вера в неё, которую он не скрывал ни перед кем.

Нравилась Тия — её мудрость, её шутки, её способность видеть в людях то, чего они сами не замечали.

Ей не нужно было ничего больше.

Она не хотела быть царицей. Не хотела великой судьбы. Она хотела остаться здесь. Всегда.

Попрощавшись со старушкой — долго, как всегда, с обещаниями прийти завтра и с предупреждениями пить чай перед сном, — девушка вышла на улицу.

Тёплый вечерний ветер сразу подхватил её золотые волосы, развевая их, запутывая, целуя щёки. Город жил — не так бурно, как утром, но всё ещё полон жизни. Улицы были наполнены смехом детей, которые не хотели идти домой, звуками посуды из открытых окон, запахами ужинов — рыбы, трав, хлеба.

Люди возвращались домой после работы. Кто-то нёс корзины с фруктами. Кто-то продавал свежую рыбу с подноса, обходя дома. Кто-то просто сидел возле домов и разговаривал с соседями — о погоде, о ценах, о детях, о том, как быстро летит время.

Аурелия вдохнула полной грудью.

Она любила такие вечера — тёплые, золотые, наполненные миром, который казался вечным и незыблемым. Словно ничто не могло его разрушить. Словно завтра обязательно наступит, и он будет таким же. И послезавтра. И всегда.

Поэтому вместо того чтобы сразу отправиться домой, свернула к центральной площади.

Ещё издалека она услышала музыку — флейту, барабаны, что-то звенящее, похожее на тамбурин. Улыбка сама появилась на её лице.

Музыканты уже собрались возле фонтана — старого, покрытого мхом, из которого текла вода, несмотря на жару. Кто-то играл на флейте — быстро, лихо, с переборами, от которых хотелось хлопать в ладоши. Кто-то на барабанах — глухо, ритмично, задавая пульс всему вокруг.

Весёлая мелодия разносилась по всей площади, как волны по воде.

Люди танцевали — не все, конечно, но те, кто мог и хотел. Смеялись. Аплодировали друг другу. Хлопали в такт музыке.

Дети бегали между взрослыми, выкрикивая имена, пытаясь поймать друг друга.

Кто-то разжёг факелы — несколько штук вокруг площади. Их тёплый оранжевый свет смешивался с последними лучами закатного солнца, создавая мир, который казался волшебным — не настоящим, а выдуманным кем-то, кто верил в счастье.

Аурелия остановилась.

На мгновение просто наблюдая за этим. За счастливыми лицами. За родным городом. За жизнью, которая казалась такой спокойной и правильной. За миром, который она считала своим — по праву рождения, по праву любви, по праву того, что никогда не думала о том, что он может исчезнуть.

Затем один из музыкантов заметил её.

— Аурелия!

Люди тут же обернулись — будто им не нужно было даже смотреть, чтобы знать, кто это. Будто они чувствовали её присутствие, словно тепло от огня.

— Богиня Дня и Ночи пришла!

— Потанцуй для нас!

— Аури, давай! Мы весь вечер ждали!

Девушка рассмеялась — от души, с лёгким оттенком смущения, которое никогда полностью её не покидало.

— Вы никогда не устанете меня смущать?

— Нет! — хором крикнули несколько человек.

— Никогда! — подхватил кто-то ещё. — Ты же наша Богиня Дня и Ночи! Без тебя площадь — просто площадь. А с тобой — праздник!

Под дружный смех, под аплодисменты, под хлопанье в ладоши она всё же шагнула вперёд.

Музыка заиграла громче — музыканты почувствовали её, поняли, что сейчас будет особенное.

И Аурелия начала танцевать.

Легко. Свободно. Будто была частью самой мелодии — не отдельным существом, а продолжением флейты, ритмом барабанов, дыханием ветра.

Она двигалась, закрыв глаза, позволяя музыке вести её. Руки поднимались вверх, описывая плавные дуги, словно ветви дерева, качающиеся на ветру. Бёдра двигались в такт, лёгкие, почти незаметные. Голова откидывалась назад, и золотые волосы кружились вокруг неё — подобно солнечному сиянию, подобно золотому вихрю, подобно чему-то божественному.

Голубые глаза, открываясь на мгновение, сияли радостью — чистой, незамутнённой, той, которую даруют только те, кто ещё не знает, что такое потеря.

Люди хлопали в ладоши. Улыбались. Любовались. Некоторые замерли, не в силах отвести взгляд. Некоторые шептали друг другу — те же слова, что всегда: «Какая она красивая», «Как будто богиня сошла с небес», «Я никогда такого не видел».

Аурелия смеялась вместе с ними.

В тот момент она была счастлива. По-настоящему счастлива — не потому что танцевала, не потому что её называли богиней, а потому что мир вокруг был полон любви, и она чувствовала себя его частью. Каплей в огромном, прекрасном океане.

И не знала, что уже этой ночью далеко за морем поднимутся паруса военных кораблей. Что сотни вёсел будут бить воду в унисон, создавая ритм, от которого дрожит земля. Что армия фараона уже движется к её городу — молча, быстро, смертоносно.

Не знала, что это её последний беззаботный вечер.

Последний раз, когда она смеялась так, от души.

Последний раз, когда мир казался безопасным.

Когда музыка на площади начала стихать, а люди постепенно расходиться по домам — уводя усталых детей, забирая оставшуюся еду, обмениваясь последними фразами — Аурелия попрощалась с музыкантами, получила порцию комплиментов и добрых пожеланий, и направилась домой.

Вечерний воздух был тёплым и приятным — не душным, как иногда бывает, а мягким, обволакивающим, словно тёплое одеяло.

Над городом уже зажигались первые звёзды — одна, две, три... те самые, которые она знала с детства. Которые казались ей друзьями, хранителями, свидетелями её маленькой жизни.

Девушка шла по знакомым улочкам, улыбаясь своим мыслям. Она любила такие дни. Спокойные. Добрые. Наполненные смехом, запахами, прикосновениями. Дни, которые кажутся неважными, но которые потом, оглядываясь назад, оказываются самыми ценными.

Подойдя к дому, Аурелия сразу заметила отца.

Он сидел возле входа на небольшом деревянном стуле, который скрипел при каждом движении, и чистил рыбу. Его руки — те самые широкие, мозолистые руки — умело снимали чешую, вынимали потроха, складывали всё в миску. Рядом стояла корзина с уловом — небольшим, но хорошим. Серебристые тела мелькали в сумерках.

Рядом устроился её младший брат.

Мальчик старательно помогал — или пытался помочь. В его руках был собственный ножик, подарок отца на прошлый день рождения, и он с явным усердием пытался очистить маленькую рыбёшку, хотя получалось у него не очень: чешуя летела во все стороны, кроме как в нужную миску.

— Осторожнее, — рассмеялся отец, и в его голосе не было упрёка, только нежность. — Ты больше рыбы на землю бросаешь, чем в корзину кладёшь. Смотри — вон там лежит половина твоей рыбы. И там. И, кажется, одна чешуйка прилипла тебе к носу.

— Я учусь, — серьёзно ответил Леандр, морщась от концентрации. — Мастер Эврит сказал, что ничто не даётся сразу. «Терпение, мальчик, — говорит он, — терпение и труд». Я терпеливый. Очень терпеливый. Просто рыба... ну... она не хочет, чтобы я её чистил.

— Это заметно, — усмехнулся отец, и в его глазах плясали огоньки факела, стоявшего рядом.

— Очень смешно, — буркнул мальчик, но сам чуть не засмеялся.

Аурелия невольно улыбнулась, стоя в тени.

Как же ей нравилось смотреть на них. На эти простые семейные моменты, которые не стоили ни гроша, но были дороже всех сокровищ мира. На отца, который учил сына тому, что сам делал всю жизнь. На брата, который старался изо всех сил, чтобы быть похожим на отца.

— Я дома, — сказала она, выходя из тени.

Брат тут же поднял голову, и его лицо озарилось радостью, словно он не видел её целую вечность, а не несколько часов.

— Аури! — он бросил ножик — прямо в рыбу, от чего отец вздохнул — и бросился к ней. — Ты была на площади? Ты танцевала? Мне мастер Эврит сказал, что слышал музыку и подумал: «Это точно Аурелия». Он сказал, что музыка становится другой, когда ты танцуешь. Светлой. Он сказал «светлой». Это хорошее слово?

— Привет, — она поцеловала его в макушку, в те веснушчатые вихры, которые так и норовили встать дыбом. — Да, я танцевала. И да, «светлая» — очень хорошее слово.

Затем обняла отца.

Он пах рыбой, костром и солёным ветром — запахом, который она узнала бы в тысяче других. Запахом дома.

— Какой улов? — спросила она, уткнувшись ему в плечо.

— Неплохой, — ответил он, и в голосе звучало удовлетворение. — Сегодня море было щедрым. Дал мне краснопёрого, двух сардин и вот этого толстяка — смотри, какой угорь. Я думал, они в это время года уходят в глубину, но этот, видать, решил остаться поздно на вечеринку.

— Значит, будем ужинать как настоящие богачи, — она отстранилась и посмотрела на него снизу вверх. — Я сделаю угоря на огне, с травами. Ты любишь, когда я готовлю угря.

— Если море было ко мне добрым, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то от того мальчика, которым он был когда-то. — Хотя, зная твои кулинарные таланты, я бы съел и камень, если бы ты его приготовила.

Девушка вошла в дом.

Внутри уже начинало темнеть — сумерки проникали сквозь окна, окрашивая всё в синие и фиолетовые тона. Она опустилась возле очага и разожгла огонь — сначала трущимся камнем искры, потом солома, потом сухие ветки, потом — языки пламени, лизнувшие потолок.

Вскоре по комнате заплясали тёплые оранжевые отблески, оживляя тени, заставляя стены казаться живыми.

Когда отец принёс рыбу — уже очищенную, за исключением братьевских экспериментов, — Аурелия занялась приготовлением ужина.

Она аккуратно очистила угря, посолила его морской солью, которую они сами добывали у берега, посыпала смесью сушёных трав — розмарин, тимьян, что-то ещё, чему её научила Тия — и выложила на раскалённый камень над огнём.

В доме сразу появился аппетитный запах — сладковатый, дымный, с нотками трав, который заставлял желудок урчать.

Многие мужчины в городе восхищались её красотой — её золотыми волосами, голубыми глазами, изящными движениями. Многие женщины завидовали — тайно или явно — тому, как легко она обращала на себя взгляды.

Но мало кто видел её руки.

Не нежные. Не мягкие. Не похожие на руки знатных девушек, которые никогда не прикасались к чему-то грубее шёлка.

На ладонях Аурелии давно появились мозоли — от работы. От постоянной помощи по дому: стирки, уборки, готовки. От корзин, которые приходилось носить — с водой, с рыбой, с травами для Тии. От земли, которую она копала в огороде за домом. От простой жизни, которая требовала труда.

И Аурелия никогда этого не стыдилась.

Она смотрела на свои руки — на шрамы, на мозоли, на ногти, которые никогда не были идеально гладкими, — и чувствовала гордость. Это были руки, которые работали. Которые помогали. Которые создавали и лечили.

Она была дочерью рыбака.

И гордилась этим.

Вскоре ужин был готов.

Рыба хрустела корочкой, мясо угря было нежным и дымным, хлеб — тёплым, только что вынутым из пепла. Отец достал кувшин с разбавленным вином — особый случай, на который он откладывал каждый месяц.

Семья собралась за небольшим деревянным столом — тем самым, который отец сделал сам десять лет назад, и который скрипел при каждом движении, словно старик, жалующийся на погоду.

Отец ел с удовольствием, закрывая глаза от каждого куска, и хмыкая одобрительно.

Брат рассказывал о том, как сегодня продал несколько горшков на рынке — «необычайно удобные», напомнил он.

— Скоро я стану богатым торговцем, — заявил он с набитым ртом. — И у меня будет свой собственный рынок. Нет, целый город! Город горшков! Все будут покупать у меня, потому что мои ручки самые необычайные.

— Конечно станешь, — улыбнулась Аурелия, протягивая ему кусок хлеба. — И я буду хвастаться перед всеми: «Это мой брат. Он владелец города горшков».

— Тогда куплю тебе красивое платье, — твёрдо пообещал он, глядя ей в глаза с такой серьёзностью, что она едва сдержала смех. — Правда. Самое красивое. Из шёлка. Или из чего там делают красивые платья. Я не знаю из чего, но будет самое красивое.

— Спасиба, — она склонила голову в шутливом поклоне. — Я буду ждать. С нетерпением.

— А папе новую лодку, — добавил он, не забывая никого. — Большую. С парусом. Чтобы он ловил рыбу быстрее всех. И... и ещё мне новый нож. Настоящий. Не детский, а взрослый.

Отец рассмеялся, хлопнув сына по плечу.

— Сначала сам научись чистить рыбу так, чтобы половина не улетала в соседний огород. А потом уже проси взрослые ножи.

— Научусь, — твёрдо пообещал Леандр. — Я всё умею. Я быстро учусь. Мастер Эврит сказал, что у меня «талант». Он сказал именно «талант».

Смех снова наполнил маленький дом — тёплый, родной, такой привычный, что казалось, он всегда был здесь и всегда будет.

После ужина они ещё долго сидели вместе.

Разговаривали — о мелочах, о завтрашнем дне, о том, как быстро растёт Леандр и как скоро, наверное, он станет выше Аурелии. Шутили — отец рассказал старую историю о том, как однажды поймал рыбу размером с лодку (по его словам), а брат уточнил, что рыба, видимо, была «необычайно большой».

Пока ночь окончательно не накрыла город, укутав его в тёмно-синее одеяло.

Наконец Аурелия пожелала всем спокойной ночи — поцеловала брата в макушку, обняла отца, получила от него поцелуй в щёку — и поднялась к себе.

Её кровать была совсем простой.

Несколько охапок мягкого сена, высушенного на солнце и пахнущего летом. Тонкая ткань сверху — льняная, заштопанная в нескольких местах. Никакой роскоши. Никаких шёлковых простыней или перьевых подушек.

Но девушке всегда было уютно здесь.

Это было её место. Её гнездо. Её маленький кусочек мира.

Она легла на спину и посмотрела на потолок — тёмный в свете одной свечи, мерцающий, живой.

Перед глазами один за другим всплывали события прошедшего дня.

Утро с отцом и братом — споры, смех, объятия.

Работа у Тии — травы, шутки, тот странный взгляд старушки, который она не поняла.

Запах трав — сладкий, терпкий, успокаивающий.

Музыка на площади — флейта, барабаны, хлопанье в ладоши.

Танцы — лёгкие, свободные, когда она забывала о всём на свете.

Счастливые лица людей — тех, кого она знала с детства, тех, кто улыбался ей, словно она была частью их семьи.

И почему-то от этих воспоминаний на её губах снова появилась улыбка.

Большая. Искренняя. Та самая улыбка, которую знал весь город.

Она ещё долго лежала, слушая далёкий шум моря за окном — прибой, разбивающийся о скалы, отступающий, возвращающийся. Вечный ритм, который был старше, чем она, старше, чем город, старше, чем память.

А затем её веки медленно закрылись.

Улыбка не исчезла даже тогда, когда Аурелия уснула. Она оставалась на её губах — тихим, невидимым светом в темноте.

Она не знала, что судьба уже сделала первый шаг ей навстречу.

Что где-то далеко, за горизонтом, корабли уже отчаливали от берега.

Что смерть уже выбрала путь к её дому.

И что совсем скоро её жизнь изменится навсегда.

(Vanquick — Desert Sunshine)

Аурелию разбудил крик.

Не просто крик — а звук, который прорезал ночь, словно раскалённый нож разрезает шёлк. Громкий. Отчаянный. Полный такого ужаса, что тело вскипело адреналином ещё до того, как мозг понял, что происходит.

Девушка резко открыла глаза.

Комната была тёмной — только тусклый свет луны проникал сквозь окно, окрашивая всё в серебристо-голубые тона. Сердце тревожно забилось, ударяясь в рёбра.

Несколько секунд она не понимала, что происходит. Сон ещё держал её в своих объятиях, смешивая реальность с кошмаром.

За окном была ещё ночь — глубокая, тихая, ложная.

Затем послышался ещё один крик.

И ещё.

А потом — звон металла. Лязг, от которого волосы встали дыбом. Звук, который тело узнало раньше, чем разум: звук мечей.

— Что?.. — выдохнула она, и голос прозвучал чужим, хриплым ото сна.

Аурелия вскочила с кровати. Ноги коснулись холодного пола, и она пошатнулась, хватаясь за стену.

В этот момент дверь распахнулась с такой силой, что она ударилась о стену.

На пороге появился отец.

Никогда прежде она не видела его таким.

Его лицо было бледным в лунном свете — не просто бледным, а серым, словно мертвецу. Глаза были широко раскрыты, в них плясал страх — дикий, животный, от которого внутри всё сжалось. Он был одет лишь в рубаху и штаны, в руках — старый меч, который висел на стене с тех пор, как Аурелия помнила себя, и который никогда не использовался.

— Папа? — её голос дрогнул.

— Быстро вставай! — он крикнул так громко, что она вздрогнула. — Немедленно! Не спрашивай ничего, просто вставай!

— Что случилось? — она двинулась к нему, но ноги не слушались, словно принадлежали чужому телу.

— На нас напали! — его голос сорвался, стал хриплым. — Немедленно одевайся! Бери всё, что можешь унести!

У девушки внутри всё похолодело.

Не просто стало холодно — а замёрзло, словно кто-то вылил в грудь ведро ледяной воды. Кровь отступила от лица, и она почувствовала, как кружится голова.

Снаружи раздался взрыв.

Не громкий, но близкий — где-то в соседнем квартале. Дом вздрогнул, словно испуганный зверь. С потолка посыпалась пыль, попав в глаза.

Где-то совсем рядом закричала женщина — не крик боли, а крик отчаяния, последний крик человека, который понимает, что всё кончено.

Аурелия бросилась к окну.

И замерла.

Мир снаружи перестал существовать.

Город горел.

Не просто горел — он умирал в огне. Языки пламени вились над крышами, подбираясь к звёздам, пожирая всё, что было знакомым и родным. Дом соседей — тот, где жила семья Ксанфа с пятью детьми — уже был объят огнём, и из его окон вырывались языки жара.

Люди бежали по улицам — без направления, без цели, просто бежали от смерти, которая пришла ночью, не предупредив.

Повсюду мелькали вооружённые солдаты.

Они были в доспехах — чужих, незнакомых, отбрасывающих отблески пламени. На высоких знамёнах, которые они несли, сверкал золотой символ Египта — тот самый, который Аурелия видела однажды на монете, привезённой путешественником.

— Нет... — прошептала она, и слово это было не мольбой, не протестом, а просто констатацией. Факт, который отказался укладываться в голове. — Нет...

— Аури! — отец схватил её за плечи, его пальцы впились в кожу так сильно, что она вскрикнула от боли. — Слушай меня внимательно! Не смотри туда! Нам нужно уходить! Сейчас!

В комнату вбежал младший брат.

Леандр был одет в ночную рубашку — длинную, сползающую с плеча. Его волосы торчали во все стороны, глаза были огромными, полными ужаса. Мальчик дрожал — всем телом, зубами, руками.

— Что происходит? — его голос был тонким, детским, сломанным. — Папа, что происходит? Почему кричат? Почему горит?

— Египтяне, — мрачно произнёс отец, и это слово прозвучало как приговор. — Их армия пришла ночью. Они напали на город.

Девушка почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Все слышали о завоеваниях молодого фараона. О городах, которые падали один за другим, словно спелые фрукты с дерева. О землях, которые становились частью его великой империи — необъятной, неумолимой, жадной.

Но никто не верил, что однажды война придёт сюда.

К ним.

В их маленький городок на берегу моря, который не стоил и ломаного гроша. Который не имел ни золота, ни драгоценных камней, ни чего-то, что могло бы заинтересовать великого фараона.

— Почему? — прошептал мальчик, и в его голосе была не обида, а искреннее, детское недоумение. — Почему они пришли? Мы же никому не делали зла...

Отец горько усмехнулся, и в этой усмешке было столько боли, что Аурелия почувствовала, как в горле комом подступает что-то горячее.

— Для них мы просто варвары, — сказал он тихо. — Люди, которых можно взять. Или уничтожить. Для них мы не люди. Мы земля. Ресурсы. Ничто.

Аурелия знала это слово — «варвары». Так египтяне называли все народы за пределами своей страны. Тех, кто говорил на другом языке. Жил по другим законам. Поклонялся другим богам.

Для Египта они были дикарями.

Народом, который можно покорить. Или уничтожить.

Снаружи снова послышались крики.

На этот раз совсем близко — на их улице. Звук сражения: лязг мечей, тяжёлое дыхание, предсмертные хрипы.

Отец быстро схватил старый меч, висевший на стене.

— Уходим. Через задний двор. В лес. Там можно спрятаться.

— Папа... — Аурелия посмотрела на него, и в её глазах уже плясали слёзы.

— Сейчас! — он крикнул так, что она вздрогнула. — Беги!

Они выбежали на улицу.

В лицо ударил жар — не летний, не приятный, а адский, от которого волосы начали пахнуть гарью. Пламя охватило соседний дом — дом старухи Элины, которая пекла лучшие пироги в городе. Из его окон вырывались языки огня, и казалось, что сам воздух горит.

Люди метались по дороге. Кто-то пытался спасти детей — держал их на руках, волок за собой, кричал, чтобы бежали. Кто-то раненых — тащил за ноги, поднимал на плечи, оставляя кровавые следы на пыли. Кто-то просто бежал куда глаза глядят — с пустыми руками, с безумными глазами, с криками, которые не были словами.

Аурелия никогда не видела столько страха.

Никогда.

В её мире не было места для такого ужаса. В её мире ночи были спокойными, утра — радостными, а люди — добрыми.

Этот мир умирал прямо на её глазах.

В этот момент по главной улице промчались египетские всадники.

Их золотые доспехи блестели в свете огня — красиво, нелепо, словно маски на празднике. Лошади были огромными, чёрными, с выпученными глазами, отражающими пламя. Всадники сидели прямо, неприкосновенно, словно статуи — не люди, а воплощение смерти.

Один из них поднял меч — длинный, изогнутый, отливавший золотом в огне.

Через секунду рядом упал мужчина.

Мёртвый.

Прямо на глазах у своей семьи — жены, которая закричала, и двоих детей, которые замерли, не понимая.

Аурелия задохнулась от ужаса.

Это был сосед. Фест, рыбак, как её отец. Человек, которого она знала всю жизнь. Который учил её плести сети. Который смеялся над её первыми, неуклюжими попытками.

А теперь он лежал на земле, и из его груди торчал меч, а глаза смотрели в ночное небо, не видя ничего.

— Не смотри! — приказал отец, хватая её за руку и таща за собой. — Беги!

Но она уже смотрела.

На кровь — чёрную в огне, но всё ещё кровь.

На смерть — быструю, легкую для убийцы, конечную для убитого.

На разрушение — всего, что она знала, всего, что любила.

На конец мира, который ещё вчера казался таким счастливым, таким вечным, таким её.

И где-то далеко за линией огня возвышались военные корабли.

Сотни кораблей — с поднятыми парусами, с вёслами, бьющими в воду. Солдаты спускались на берег, формируя ряды, продвигаясь вглубь города, словно волна, которую невозможно остановить.

А над ними развевались знамёна великого фараона.

Правителя, которого Аурелия никогда не видела.

Человека, который этой ночью навсегда изменит её судьбу.

— Быстрее! — крикнул отец, тянущий её за собой.

Они бежали по улице среди охваченного пламенем города. Аурелия крепко держала младшего брата за руку — его маленькие пальцы сжимали её ладонь так сильно, что ощущалось, как дрожат косточки. Мальчик бежал, спотыкаясь, плача, но не отставая.

Его маленькие пальцы сжимали её ладонь так сильно, словно она была единственным, что осталось от прежнего мира.

Повсюду царил хаос.

Горели дома — знакомые, родные, с именами, которые она знала. Плакали дети — чужие, но такие же испуганные, как Леандр. Кто-то звал родных — голоса, сорвавшиеся на хрип, на вопль, на молитву. Кто-то молился богам — своим, чужим, любым, кто мог бы спасти. Кто-то лежал на земле и больше никогда не поднимется.

Аурелия не могла поверить, что всё это происходит на самом деле.

Ещё вчера здесь звучала музыка. Ещё вчера она танцевала на площади, и люди смеялись, и мир был прекрасен. Ещё вчера она легла спать с улыбкой, думая о завтрашнем дне.

А сегодня...

Сегодня город умирал. И она бежала среди трупов, держа за руку брата, которому не было ещё и восьми лет.

Внезапно из переулка выбежала женщина с ребёнком на руках.

Аурелия узнала её — это была Кира, жена кузнеца. Маленькая, хрупкая, с темными кругами под глазами от бессонных ночей с больным ребёнком.

— Помогите! Пожалуйста! — крикнула она, не видя, куда бежит, просто бежа от огня.

Она не успела сделать и нескольких шагов.

Египетская стрела — длинная, с чёрным оперением — пронзила её спину.

Женщина рухнула на землю, словно кукла с перерезанными нитями.

Ребёнок вылетел из её рук и заплакал рядом с телом матери — маленький, голый, одинокий.

Аурелия остановилась.

— Нет... — выдохнула она.

Она хотела броситься к ребёнку — поднять его, укрыть собой, убежать.

Но отец удержал её, его рука сомкнулась на её запястье, словно железные клещи.

— Мы не можем! — крикнул он, и в его голосе была не жестокость, а отчаяние.

— Но он совсем один! — она смотрела на ребёнка, на его крошечные ручки, тянущиеся к мёртвой матери. — Папа, он совсем один!

— Аурелия! — отец встряхнул её. — Если мы остановимся, мы умрём! И ты, и я, и брат! Мы не можем спасти всех! Бежи!

По щекам девушки потекли слёзы — горячие, бессмысленные.

Она никогда не забудет этот плач. Этот крик ребёнка, который она оставила. Эту бессилие, которое разрывало её изнутри.

Они продолжили бежать.

Впереди уже виднелись городские ворота — большие, деревянные, обитые железом. Шанс спастись. Шанс выжить. Шанс уйти в лес, спрятаться, переждать.

Но вдруг раздался топот лошадей.

Слишком близко. Слишком быстро. Слишком неумолимо.

Отец резко остановился, и Аурелия врезалась в него спиной.

Из дыма появились египетские всадники.

Пятеро.

Вооружённые до зубов — копья, мечи, луки. В доспехах, которые отражали пламя, делая их похожими на существ из преисподней. Безжалостные — их лица были спокойны, почти скульптурны, словно они не убивали, а просто выполняли приказ.

Они перекрыли дорогу.

Младший брат испуганно прижался к сестре, его маленькое тело дрожало, словно лист на ветру.

— Папа... — прошептал он, и этот шёпот был громче любого крика.

Отец медленно вытащил меч.

Старый. Потрёпанный. Слегка ржавый на лезвии. Против их оружия — блестящего, ухоженного, заточенного — он почти ничего не значил.

Но мужчина всё равно сделал шаг вперёд.

Закрывая собой детей. Закрывая собой всё, что ему было дорого.

— Уходите, — тихо сказал он, и в этом тихом голосе было больше храбрости, чем в криках тысячи воинов. — Пустите детей. Заберите меня. Но пустите детей.

— Нет! — закричала Аурелия. — Папа, нет!

— Уходите! — он не обернулся, не посмотрел на неё. Его взгляд был прикован к всадникам. — Беги, Аури! Беги!

— Я не оставлю тебя! — она попыталась подойти к нему, но брат удержал её за платье.

Отец посмотрел на неё.

Обернулся на мгновение.

И вдруг улыбнулся.

Так же, как улыбался всегда. По-доброму. Тепло. По-отцовски. Той улыбкой, которой он встречал её каждое утро, каждый вечер, каждый раз, когда она возвращалась домой.

Но в этой улыбке было прощание.

— Ты самая большая радость в моей жизни, Аури, — сказал он тихо, так тихо, что она едва расслышала среди пламени и криков.

Сердце девушки сжалось.

Что-то внутри неё закричало от ужаса — не разум, не тело, а что-то глубже. Душа. Та часть, которая уже знала, что сейчас произойдёт. Та, которая чувствовала конец, ещё до того, как он наступил.

— Папа...

— Позаботься о брате, — его голос дрогнул. — Обещай мне.

Слёзы текли по её щекам — горячие, обжигающие, бесконечные.

— Пожалуйста... — она опустилась на колени, словно ноги перестали её держать. — Пожалуйста, не...

Но времени больше не осталось.

Один из всадников бросился вперёд.

Отец встретил его ударом меча — коротким, неумелым, но полным всей его любви, всей его жизни.

Началась короткая схватка.

Очень короткая.

Слишком короткая.

Один удар — мечи столкнулись, искры полетели в ночь.

Второй — отец отступил, старый меч дрогнул.

Третий — сильный, меткий, профессиональный.

Старый меч сломался. Разлетелся на две части, и железо звякнуло о камень.

Аурелия закричала.

Она увидела, как египетский клинок — длинный, изогнутый, холодный — вошёл в грудь её отца.

Вошёл и вышел.

Мужчина пошатнулся. Его глаза расширились — не от боли, а от удивления. Словно он не верил, что это возможно. Слово он думал, что его любовь сильнее мечей.

Посмотрел на своих детей — одним быстрым взглядом, в котором уместилась целая жизнь.

И упал.

На колени сначала. Потом — на бок.

Мир остановился.

— ПАПА! — крик Аурелии разорвал ночь.

Она бросилась к нему.

Упала рядом на колени, не чувствуя камней, режущих кожу. Её руки схватили его — его плечи, его лицо, его руки, которые ещё секунду назад были тёплыми.

Кровь уже окрашивала песок — тёмная, вязкая, безжизненная.

Отец с трудом поднял руку.

Коснулся её щеки — ладонью, покрытой мозолями и теперь ещё и кровью.

— Не плачь... — прошептал он, и дыхание его было горячим, тяжёлым, уходящим.

Это были его последние слова.

Рука безвольно опустилась на песок.

Глаза закрылись.

Навсегда.

Аурелия закричала так громко, что сорвала голос. Крик этот был не человеческим — он был звуком души, разрывающейся на части.

Но боль ещё не закончилась.

Потому что рядом раздался испуганный детский крик.

— Аури!

Она обернулась.

Младший брат стоял совсем один.

Испуганный. Заплаканный. Маленький. Слишком маленький для такого ужаса.

Один из солдат натянул тетиву лука.

Аурелия всё поняла раньше, чем стрела сорвалась с места.

Она увидела, как солдат целится. Как его пальцы отпускают тетиву. Как стрела вылетает — быстрая, чёрная, неумолимая.

— НЕТ! — она бросилась к брату, отпуская отца, отпуская мир.

Но не успела.

Не успела на шаг.

Не успела на дыхание.

Стрела ударила мальчика в грудь — маленькую, хрупкую, ещё не успевшую стать сильной.

Он замер.

Посмотрел вниз — на древко, торчащее из его груди. На кровь, которая уже выступала на рубашке. На руки, которые поднялись, чтобы коснуться раны, но так и не коснулись.

Будто не понимал, что произошло. Будто это была игра. Будто он ждал, что сейчас всё станет смешным, и он рассмеётся.

А затем перевёл взгляд на сестру.

В его глазах были слёзы — большие, детские, невинные.

Страх.

И боль.

И что-то ещё. Что-то, что Аурелия не смогла бы назвать — слишком чистое, слишком светлое для этого момента.

— Аури... — прошептал он.

Он сделал шаг. Неуверенный, шаткий.

Потом ещё один.

И рухнул на землю.

Прямо рядом с телом отца.

Рядом с тем, кто пытался его защитить.

Аурелия не могла дышать.

Не могла кричать.

Не могла двигаться.

Она просто смотрела.

На двух самых дорогих людей в её жизни.

Которые ещё несколько часов назад смеялись вместе с ней за одним столом.

Которые строили планы, шутили, мечтали.

А теперь лежали неподвижно.

В луже крови — чёрной в лунном свете, но всё ещё крови.

И больше никогда не смогут её обнять.

Никогда не скажут её имя.

Никогда не вернутся домой.

Что-то внутри Аурелии умерло вместе с ними.

Не просто разбилось — а умерло. Окончательно. Безвозвратно.

Та часть, что смеялась. Та, что верила в добро. Та, что танцевала на площади, думая, что мир прекрасен.

Всё умерло.

Именно в этот момент один из египетских командиров заметил её.

Он подъехал ближе на лошади — большой, тяжёлый мужчина с бородой и шрамом через левый глаз.

Он внимательно посмотрел на девушку.

На её золотые волосы — которые даже в огне, даже в крови, даже в этом аду сохраняли свой свет.

На голубые глаза — широко раскрытые, полные слёз, но всё ещё невероятно красивые.

На её необычную красоту — ту, что выделяла её среди всех, словно драгоценный камень среди грязи.

— Не трогайте эту девушку, — приказал он, и его голос был ровным, холодным, безжалостным.

— Почему? — спросил воин рядом.

Командир не сводил взгляда с Аурелии.

— Такой подарок достоин только фараона, — сказал он, и в его голосе не было ни удивления, ни восхищения. Только расчёт. — Такая красота — редкость. Фараон будет щедро наградить того, кто её ему доставит.

Аурелия не знала, сколько времени просидела рядом с телами отца и брата.

Минуту.

Час.

Или целую вечность.

Время перестало существовать.

Мир вокруг превратился в глухой шум — не тишину, а шум, который был хуже тишины. Шум пламени, шум чужих голосов, шум шагов, шум мира, который продолжал жить, несмотря на то, что её мир умер.

Она больше не слышала криков.

Не замечала огня.

Не видела солдат.

Перед глазами были только они.

Отец — с рукой, всё ещё сжимающей осколок сломанного меча. С лицом, которое даже в смерти оставалось добрым.

И её маленький брат — с веснушками на носу, которые она так любила. С рубашкой, которую она сама сшила. С руками, которые так и не научились хорошо чистить рыбу.

Ещё вчера вечером они сидели вместе за столом.

Смеялись.

Спорили.

Строили планы на будущее — глупые, детские, прекрасные планы.

А теперь...

Теперь их больше не было.

— Вставай.

Грубая рука схватила девушку за плечо.

Аурелия не пошевелилась.

— Я сказал вставай, — повторил голос — чужой, равнодушный.

Воин попытался поднять её, потянув за плечо.

Но девушка резко вырвалась — не потому что была сильна, а потому что касание чужой руки было невыносимо.

— Не трогай меня! — её голос сорвался на крик — хриплый, лишённый былой мелодичности, но всё ещё полный ярости.

Солдат нахмурился.

— Уводите её, — приказал он кому-то за спиной.

— Нет! — она снова бросилась к брату.

Обняла его безжизненное тело.

Прижала к себе — к груди, к сердцу, к той части, которая ещё билась, хотя всё внутри было мертво.

Будто могла согреть.

Будто могла вернуть.

Будто если только держать достаточно крепко, он вдохнёт, откроет глаза, улыбнётся.

— Пожалуйста... — слёзы катились по её щекам, падали на его лицо, смешиваясь с пылью и кровью. — Пожалуйста, встань... Леандр, пожалуйста...

Но ответа не было.

Только холод.

Только тишина.

Только смерть.

Даже самые суровые солдаты невольно отвели глаза.

Некоторые из них сами были отцами. У некоторых дома оставались дети. И видеть это — девушку, обнимающую тело мальчика, приговаривающую «пожалуйста», — было тяжело даже для них.

Но приказ есть приказ.

Двое воинов подняли девушку на ноги.

Аурелия сопротивлялась — плакала, кричала, пыталась вырваться, царапала их доспехи, била кулаками.

Но силы быстро покидали её.

Она была всего лишь девушкой.

Против вооружённых мужчин.

Против армии.

Против всего мира, который решил, что она должна жить, а они должны умереть.

Ничего не могла сделать.

Ничего.

Когда её потащили прочь — за руки, за волосы, грубо, как таскают скотину на рынок, — она в последний раз посмотрела назад.

На свой дом — который уже горел, языки пламени вылизывали те самые стены, на которых она росла.

На улицу, по которой бегала ребёнком.

На место, где лежали её отец и брат — всё меньше, всё дальше, всё неразличимее в дыму.

И тогда внутри неё что-то надломилось окончательно.

Словно сердце превратилось в камень.

Боль никуда не исчезла — она осталась, глубокая, бездонная, вечная.

Но слёзы вдруг закончились.

Совсем.

Она больше не плакала.

Просто смотрела.

Пока тела не скрылись за дымом.

Навсегда.

К утру оставшихся пленников согнали на центральную площадь.

Ту самую площадь, где ещё вчера она танцевала. Где смеялись дети. Где музыканты играли мелодии, от которых хотелось жить.

Теперь там стояли пленные.

Мужчин связали — верёвками, цепями, чем пришлось. Их лица были опухшими от побоев, в глазах — пустота или злость.

Женщин и детей окружили солдаты — кольцом, как скот, не давая возможности сбежать.

Повсюду стояли египетские воины — рядами, спокойными, победившими.

Золотые доспехи блестели под утренним солнцем — красиво, гордо, нагло.

Для них война закончилась победой.

Для жителей города — концом жизни.

Аурелия стояла среди пленников.

Молча.

Без единой эмоции на лице.

Её глаза были пусты — не потому что она не чувствовала, а потому что чувствовала слишком много. Словно вся боль, весь ужас, всё отчаяние слились в одну чёрную бездну, и она упала в неё, не желая выбираться.

Её волосы были растрёпаны, запутаны, покрыты пылью и сажей. Платье — порвано, испачкано кровью. Лицо — в следах слёз, в царапинах, в пыли.

Но даже так — даже разбитая, испачканная, опустошённая — она выделялась.

Командир, заметивший её прошлой ночью, подъехал ближе на лошади.

Он внимательно посмотрел на девушку — на её золотые волосы, которые даже в этом аду сохраняли отблеск света. На голубые глаза, которые теперь были не небесными, а ледяными — пустыми, но всё ещё невероятно глубокими. На её необычную красоту — ту, что не зависела от одежды, от причёски, от обстоятельств.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Молчание.

Аурелия не смотрела на него. Смотрела сквозь него — в никуда, в пустоту, в свой внутренний ад.

— Я задал вопрос, — его голос стал твёрже.

Аурелия медленно подняла взгляд.

В её глазах не было страха.

Не было мольбы.

Не было слёз.

Только ненависть.

Чистая. Ледяная. Безграничная.

— Лучше убей меня, — сказала она тихо, но так чётко, что он расслышал каждое слово.

Несколько солдат переглянулись — в их глазах мелькнуло удивление. Никто не говорил так с победителями.

Командир усмехнулся — не весело, а с интересом, словно перед ним оказалась необычная диковинка.

— Нет.

— Тогда отпусти.

— Тоже нет.

— Я не поеду с вами.

— Поедешь.

— Никогда.

Командир наклонился ближе, и она увидела его лицо во всех подробностях — шрам, жёлтые зубы, запах пота и крови.

— Это уже не тебе решать, — сказал он тихо, почти ласково. — Ты — трофей. Красивый, редкий, ценный. И трофеи не решают своей судьбы. Ими владеют.

Он выпрямился в седле.

— Подготовьте корабль, — приказал он.

— Для одной пленницы? — удивился воин.

— Для подарка фараону, — уточнил командир, и в его голосе звучала торговая гордость. — Такую девушку нельзя просто привезти. Её нужно доставить. С почётом. Или, по крайней мере, в живом виде.

Аурелия сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, пробивая кожу. Кровь потекла по запястьям, но она не почувствовала боли.

Подарок.

Опять это слово.

Они снова говорили о ней как о вещи. Как о красивой статуэтке. Как о трофее, который можно упаковать и отправить.

Не как о человеке.

Не как о девушке, которая потеряла всю свою семью несколько часов назад.

Не как о дочери и сестре, которая ещё недавно смеялась, танцевала, мечтала.

В этот момент она подняла глаза к небу.

Тому самому небу, которое ещё вчера казалось таким прекрасным — голубым, лазурным, беззаботным.

Теперь оно было серым от дыма.

И впервые за всю свою жизнь Аурелия пожелала смерти другому человеку.

Не солдату, который убил её отца. Не лучнику, который убил её брата. Не командиру, который стоял перед ней.

Фараону.

Человеку, которого никогда не видела.

Человеку, из-за которого её мир превратился в пепел.

— Клянусь... — тихо прошептала она.

Так тихо, что никто не услышал. Так тихо, что сам ветер едва уловил.

— Я заставлю тебя заплатить за всё.

Она посмотрела на горящий город в последний раз.

На дым, поднимающийся к небу, словно мольба или проклятие.

На людей, которых оставила позади — живых и мёртвых.

На себя — пустую, разбитую, но ещё дышащую.

— Даже если это будет стоить мне жизни.