Читать онлайн "Самый долгий день"

У нас до сих пор верят: в самый длинный день года, когда солнце едва заходит, граница между нашим миром и чужим стирается. Старики говорят, что в эту ночь лесные духи выходят в лесах, водить хороводы, а папоротник расцветает всего на один миг. Но те, кто это видел своими глазами, прежними уже не возвращаются.

Рассказывают про одну городскую девчонку, художницу. Как-то перед самым солнцестоянием она уехала из города - голова раскалывалась от шума, хотелось просто побыть в тишине. Забрела она глубоко в сосновый лес, подальше от дачных поселков. Смеркалось, небо висело серое и холодное. Тропинка вела всё дальше в чащу, пока совсем не пропала среди бурелома и сырого мха.

Она раздвинула ветки, преграждающих ее путь деревьев, и вышла на пустую поляну. И тут она замерла. Посреди поляны горел большой костер. Костер посреди поляны не трещал и не выпускал удушливого дыма. Это было высокое, ровное пламя какого-то чистого золотого цвета — словно растопили полуденное солнце и заставили его течь вверх. От него не летели искры, только мягкие, согревающие волны света заливали мокрую траву.

А вокруг этого света кружились девы. Они казались совсем невесомыми, почти прозрачными, будто их соткали из речного тумана и теплого воздуха. Фигуры их двигались так плавно, что сквозь них можно было разглядеть темные силуэты сосен на другом краю поляны. На головах у дев качались пышные, пахнущие медом венки из простых полевых цветов — ромашек, синих васильков и диких трав.

Одна из дев — в пышном, пахнущем медом венке — остановилась и повернула голову. Глаза у нее были светлые и пустые, как талая вода. Она чуть заметно улыбнулась и протянула руку.

Девчонка сделала шаг вперед. И вся городская суета, усталость, вечные заботы — всё это разом растаяло, словно и не было вовсе. Костер обдал мягким, сухим теплом — пламя не обжигало, а грело, как нагретый за день песок. Ее подхватили под руки. Пальцы у дев оказались прохладными и шершавыми, как сухая листва, но держали крепко. Земля ушла из-под ног, поляна закружилась перед глазами, и внутри поднялась такая дикая, легкая радость, словно она сама стала сухим листом, который подхватило ветром.

В самый разгар хоровода в ладонь лег прохладный мокрый стебель. Она опустила взгляд: обычный невзрачный бутон, но прямо на глазах его чешуйки с сухим шорохом приоткрылись. Лепестки, тонкие и хрупкие, словно из слюды или стекла, разворачивались медленно, нехотя, а из глубины пробивался слабый голубоватый свет.

Она застыла, боясь даже моргнуть. Но лесная дева уже скользнула ближе, прижала палец к губам — тихо, мол — и легонько дунула ей прямо в лицо. Подуло ледяным сквозняком, в нос ударил резкий запах дикой мяты и сосновой смолы. Глаза сами закрылись.

...Очнулась она от того, что по щеке полз муравей.

Солнце вовсю припекало затылок. Она лежала прямо на сырой траве у кромки просеки, джинсы на коленях насквозь вымокли. Кругом — обычный подмосковный лес. Никакого костра, ни следов пепла, ни примятой травы. В затекших пальцах была зажата простая сухая травинка.

Она вернулась домой, но жить как прежде уже не смогла. Всё вокруг казалось серым и невыносимо тяжелым. Она буквально извелась этой тоской, мечтая снова почувствовать ту дикую, лесную легкость, когда тело ничего не весит, а все земные заботы исчезают.

Теперь каждый год в середине июня она бросает всё и уезжает к той самой просеке. Бродит по лесу до темноты, надеясь снова наткнуться на невидимую границу и хоть на секунду вернуть утерянную легкость. Но чудо больше не повторяется.