Читать онлайн "Сад Гриши"

Сад у Гриши Полуянова заглох в тот год, когда из Кривцов увели последнюю корову, — и стоял чёрный одиннадцать лет, прямой, как всё, что в этой деревне говорят в глаза. Гриша его не трогал. Спилить — значило согласиться, что всё кончилось, а с этим Гриша не спешил никогда: на любой вопрос, даже простой, отвечал «ну это как сказать» и глядел в окно, будто там полдень, хотя чаще всего там был вторник.

За садом он всё же ходил. Обрезал засохшее. Белил стволы, которым уж было всё равно. И каждую весну выносил табуретку — смотреть, как сад не цветёт. Это у него было вместо телевизора, который тоже сломался, но раньше.

В тот апрель он вынес её, сел, закурил — а оно цвело.

Не по-яблочному. Цвет на голых ветках стоял синий — не как небо и не как краска, а как бывает в тот короткий час, когда снег уже сошёл, а трава ещё думает; такого здесь отродясь не водилось, и слова под него не нашлось. От сада потянуло — Гриша повёл носом, как ведут на чужую брагу, и не угадал ни одного запаха: а уж он-то за полвека перебрал всё, чем эта земля умела дышать.

Гриша спокойно докурил — не выронил папиросу, как поступил бы человек из кино. Тут чудо если и случалось, то посреди работы, и бросать её из-за этого считалось неприличным.

Потом сходил за женой. — Нюр, — сказал он в сени. — Поди глянь. Сад чегой-то. — Засох твой сад, — отозвалась Нюра от теста, не оборачиваясь. — Одиннадцать годов как. — Ну это как сказать, — сказал Гриша.

Нюра вышла, вытирая руки, с тем лицом, с каким сорок лет выходила проверять, точно ли он опять напутал. Поглядела на синее. Постояла. И лицо у неё медленно стало не сердитым и не радостным, а как у того, кому напомнили, что он ещё умеет удивляться, — и он этому не очень рад, потому что отвык и не знает, куда это девать.

— И что теперь, — сказала она.

Спрашивали тут без вопросительного знака: отвечать всё равно никто не собирался.

— Чай ставь, — сказал Гриша. — Гости будут.

И были. К полудню — настоящему, не Гришиному — у плетня стояло полдеревни, то есть человек девять, и каждый объяснял синему саду, отчего его быть не может. Сад слушал и цвёл дальше.

Первым объяснил Колька Лыткин, по прозвищу Радио — оттого, что говорил всегда и не выключался даже на ночь, как уверяла его жена. Колька один в Кривцах держал спутниковую тарелку и оттого считал себя человеком с доступом к причинам всего.

— Это, Григорий, грибок, — сказал он, заложив руки за спину, как ходят возле того, что уже понял. — Споры. Их теперь с самолётов сыплют, чтоб поля травить. Синие. Я по телевизору видал.

— Грибок белый, — сказала тихо бабка Лиза, что стояла с краю и держалась за плетень, потому что глаза у неё видели уже больше памятью, чем взаправду. — Грибок я знаю. А это не грибок.

— А это что, — сказал Колька. Без знака.

Бабка Лиза не ответила. Она смотрела на синее долго, склонив голову, как смотрят на человека, которого вроде узнаёшь, а откуда — не вспомнить. Потом сказала, ни к кому:

— У меня свёкор помирал, так перед самым в избе вот так же пахло. Чем — не скажу. А пахло.

После этого молчали дольше, чем привыкли.

Гриша при всём этом сидел на табуретке и в споры не лез. Когда у него спрашивали — а его спрашивали, потому что сад был его и, выходит, и ответ должен бы лежать где-то при нём, — он отвечал одно:

— Ну это как сказать.

И больше ничего из него было не вынуть. Колька Радио даже обиделся: он-то принёс причину, готовую, с самолётами, а Гриша её не взял, как не берут в долг у человека, которому потом неудобно глядеть в глаза.

К вечеру разошлись. Сад цвёл и ночью — это первым углядел Кольки сын, бегавший проверить, не врут ли. Синее в темноте не светилось, как загадали бы дети, а просто было видно — так бывает виден снег, когда вокруг уже нет ничего.

Слух из Кривцов ушёл сам, ногами, на попутках. Через неделю приехала комиссия.

Комиссия была из района и состояла из троих: молодого в очках с папкой, женщины с фотоаппаратом и шофёра, который остался в машине и был, по совести, самый умный из всех. Молодой ходил вдоль плетня и говорил слова, которые в Кривцах не росли, — «феномен», «локализация», «надо зафиксировать». Женщина фотографировала.

— Снимется или нет, — сказала ей бабка Лиза.

— Что не снимется, — сказала женщина, не отрываясь от своего дела, и снимала дальше.

Молодой попросил у Гриши разрешения «взять образец». Гриша сказал «ну это как сказать», но руками показал — берите, мол, чего там, сад не убудет. Молодой ножницами, привезёнными из района специально для науки, срезал три ветки в синем цвету, завернул в газету, положил в пакет, пакет — в папку. Записал погоду. Сел в машину. Уехали.

Газету с ветками развернули уже в районе, при начальстве. В ней лежали три сухие чёрные палки. Одиннадцатилетней засушки. Без единого цвета — будто их и не из сада брали, а наломали по дороге у любого мёртвого плетня. Молодой клялся, божился, показывал фотоаппарат — а на снимках был Гришин двор, плетень, бабка Лиза с краю, сам Гриша на табуретке, и за всем этим сад. Чёрный. Голый. Как стоял одиннадцать лет.

Синего на карточках не было. Совсем. Будто его кто стёр пальцем, пока никто не глядел.

Комиссия больше не приезжала. В районе порешили, что молодой в очках перегрелся на солнце или чего хуже, и дело закрыли, не открыв. А в Кривцах, когда об этом узнали, никто особо не удивился. У них-то синее стояло на месте, во дворе, его видно было от колодца. Не снялось — ну и не снялось. Мало ли что не снимается. Душа вон тоже не снимается, а есть.

Потом приехал городской.

Этот был не из района, а откуда подальше, на машине, которую в Кривцах сперва приняли за катафалк — такая она была чёрная и тихая. Городской вышел, поглядел на сад с того особого расстояния, с какого глядят на то, что прикидывают купить, и сразу всё про сад понял — то есть понял неправильно, но твёрдо.

— Хозяин, — сказал он Грише уважительно, как говорят с тем, у кого есть что взять. — Я бы у вас саженец взял. Отросток. Привой. Чего не жалко. Заплачу.

И назвал сумму. Сумма была такая, что Колька Радио, стоявший рядом по обыкновению, тихо сел на свою же ногу.

Гриша подумал. Не над суммой — над саженцем.

— Ну это как сказать, — сказал он наконец. — Бери, коли возьмётся.

И сам нарезал городскому черенков, в синем самом цвету, аккуратно, как режут хорошему человеку, — потому что денег Грише и впрямь было надо, крыша текла третий год, и Нюра молчала про крышу так громко, что слышно было во дворе.

Городской уехал с черенками в мокрой тряпице, как велено. А недели через две позвонил — телефон один на деревню, у Кольки, тот и бегал. Кричал городской в трубку, что черенки засохли, что они и были сухие, что его обманули, что он подаст. Колька держал трубку на отлёте, и слышно было всем.

— Скажи ему, — сказал Гриша, когда Колька добежал и пересказал, — денег назад не дам. Не за саженец брал. За попытку.

Деньги Гриша назад так и не отдал. Но и крышу на них не покрыл — отдал кому-то на похороны, своё дело, не наше.

А вышло из всей этой истории вот что. Поняли в Кривцах не сразу, а как-то само, ногами, как и слух. Сад продать нельзя. Сад заснять нельзя. Сад объяснить — пробовали, не вышло, даже у Кольки с тарелкой. Сад нельзя было даже взять с собой в виде ветки: уносишь синее — приносишь чёрное, всякий раз.

И тогда — раз уж с ним ничего нельзя было сделать — на него стали просто приходить смотреть.

Сперва по одному, будто мимо. Потом с табуретками. Бабка Лиза приходила каждый день, садилась к плетню, складывала руки и сидела, и лицо у неё было такое, будто ей кто-то очень давно обещал прийти и вот наконец пришёл. С ней рядом стал садиться дед Прохор, с которым она не разговаривала с восемьдесят какого-то года из-за межи, и теперь они не разговаривали уже мирно, рядом, глядя в одно синее.

Колька Радио, и тот примолк. Сидел, открывал рот сказать про самолёты — и закрывал. Синее как-то само выключало в нём Радио, чего не сумела за тридцать лет его жена.

Толку от сада не было никакого. Он не лечил. Не давал урожая — синий цвет так и не завязался ни в одно яблоко, висел и висел. Не приносил денег, как выяснили. Сидеть у него было незачем — и в этом-то незачем и сходилась вся деревня, потому что сидеть незачем, рядом, молча, оказалось то самое, чего им всем не хватало одиннадцать лет, а может, и поболее, да слова не было.

Нюра выносила сидящим квас. Не за деньги. За то, что сидят.

Так и прошла весна.

А в одно утро Гриша вышел с табуреткой, сел, закурил — а сад был чёрный.

Не вдруг почернел, не на глазах, как в кино. Просто за ночь синее ушло — туда же, видать, откуда пришло, дороги своей не объяснив. Ветки стояли голые, прямые, одиннадцать лет плюс одна весна. Пахло обыкновенным апрелем, прелым листом и Колькиным дымом из-за забора. Сад не цвёл, как не цвёл одиннадцать лет до того, будто и не было ничего.

Гриша докурил. Спокойно — как тогда. Бросать работу из-за того, что чудо кончилось, было так же неприлично, как бросать её из-за того, что оно началось.

Народ ещё походил по привычке несколько дней, поглядел на чёрное, посидел. Бабка Лиза приходила дольше всех — садилась к голому плетню и сидела так же, будто синее ещё на месте, а у неё просто глаза стали видеть памятью. Дед Прохор сидел с ней. Они так и не помирились словами — незачем уж было, и так всё сошлось.

— Ушло, — сказала Нюра вечером, не спрашивая.

— Ушло, — сказал Гриша.

Не охнули, не заплакали. Чего плакать. Одиннадцать лет чёрный да одна весна синий да опять чёрный — на круг выходило, что весна-то всё же была. Это побольше, чем у многих.

Прошёл год.

И опять пришёл апрель — обыкновенный, без обещаний. Гриша вынес во двор табуретку, поставил её на старое место, перед садом, сел и закурил — смотреть, как сад не цветёт. Как двенадцать лет до того. Сад честно не цвёл. Стоял чёрный, прямой, ничего собой не означая, и это было — как сказать — спокойно.

И тут заскрипела дверь.

Нюра вышла. Не звать его, не теста на руках. Вышла с табуреткой — со своей, второй, которую сорок лет выносить было незачем. Поставила её рядом с Гришиной, чуть ближе, чем ставят соседу. Села.

Гриша покосился на неё.

— Чего, — сказал он. Без знака.

— А ничего, — сказала Нюра, складывая руки. — Сидеть буду.

— Так не цветёт же.

— Ну это как сказать, — сказала Нюра.

И они сидели рядом и смотрели, как сад не цветёт. Долго. До настоящего вечера — не Гришиного.