Читать онлайн "Клубника и Вероника"

Пролог

Летом любовь пахнет клубникой. Воздух становится густым, как варенье, а в каждом случайном взгляде, брошенном через улицу, мерещится обещание; кажется, ещё чуть-чуть – и можно растаять прямо на раскалённом асфальте. Город замирает в знойной истоме, стирая границы между «можно» и «нельзя», между мимолётным и вечным. Именно в такие дни приходит то необъяснимое чувство, когда ты перестаёшь быть собой и превращаешься в чей-то невысказанный секрет, в ожидание, от которого пересыхает в горле. А лето только начинается, и впереди – целая вечность, чтобы потерять голову.

Героиня этой истории – Вероника, лёгкая, романтичная, слегка легкомысленная девушка, которая знает о клубнике всё. Она работает флористом, обожает всё красивое, быстро влюбляется, верит в знаки судьбы. Мечтает о крепкой семье и ребёнке, поэтому женатых мужчин отсекает мгновенно. Её визитная карточка – духи с нотой клубники. У неё их целая коллекция:

«Нота счастья» – утренние, прозрачные, с зелёной клубникой и мятой (для бодрости),

«Дикая клубника» – дерзкие, с перцем и клубничным ликёром (для вечеринок),

«Клубника со сливками»

«Облако любви»

«Поцелуй ночи» – чувственные, с мускусом и карамелью (для особых случаев).

Два года назад она почти вышла замуж. Почти – значит, не сложилось. Жених сказал, что её коллекция клубничных духов – инфантильность, профессия флориста – несерьёзно, а вера в чудеса – удел наивных. Вероника тогда собрала чемодан и ушла.

С тех пор минуло два лета. Вероника не стала старше – по крайней мере, внутри. По-прежнему мечтала о семье. О ребёнке, который будет пахнуть молоком и клубникой. О мужчине, который не скажет, что клубника – это глупо.

Она верила: такая любовь существует. Её просто нужно найти.

За две недели до отлёта в Сочи Катя, её подруга с детективным складом ума и перцовым баллончиком в сумочке, сказала:

– Там море, горы и куча парней в плавках. Кто-то из них точно не маньяк.

– А если я влюблюсь в маньяка? – спросила Вероника.

Катя подумала и ответила:

– Тогда я убью его первой.

Они купили билеты. Вероника упаковала соломенную шляпу, три бесполезные пляжные туники и секретную надежду, о которой даже Кате не рассказывала. Катя упаковала карту города с отмеченными отделениями полиции и запасные беруши.

В самолёте Вероника смотрела в иллюминатор и думала: «А что, если в Сочи меня ждёт не просто отпуск? Что, если я наконец встречу того самого?»

Она не знала, что он уже ждёт. Что он стоит на набережной и смотрит на море за час до её прилёта. И что у него нет социальных сетей.

Катя бы сказала: «Это подозрительно».

Вероника потом скажет: «Это судьба».

А правда, как всегда, окажется где-то посередине.

Глава первая. Там, где море целует горы

Сочи встретило их так, будто заждалось. Не просто встретило – набросилось. Сразу за стеклянными дверями аэропорта воздух стал другим: не московским, высушенный кондиционерами, а живым, густым, почти осязаемым. Он пах нагретой хвоей, йодом, жареным кукурузным початком с торговой точки и тем особенным, ни с чем не сравнимым запахом юга, который невозможно описать словами. Его можно только вдохнуть – полной грудью, до головокружения, до того самого чувства, когда кажется, что жизнь прекрасна.

Вероника замерла на ступеньках аэропорта, раскинула руки в стороны, как будто собиралась обнять весь этот воздух, закрыла глаза и втянула носом – жадно, по-собачьи, ловя каждую ноту.

– Боже, – сказала она. – Катя… ты чувствуешь?

Катя стояла рядом, щурилась на южное солнце и держала в руках свой рюкзак так, будто в нём лежало взрывное устройство. Она тоже втянула носом, поморщилась и выдала вердикт:

– Пахнет выхлопными газами, перегретым асфальтом и какой-то рыбой. Либо скумбрия, либо… уже не скумбрия.

– Ты невыносима, – счастливо рассмеялась Вероника.

– Я реалистична. Здесь ещё и влажность, как в бане. Мои волосы сейчас превратятся в одуванчик, а на коже выступит соль. Я уже потею. Напомни, почему мы не поехали в Калининград? Там прохладно, янтарь, мужчины в свитерах и никаких маньяков.

– В Калининграде нет таких гор, – Вероника махнула рукой в сторону горизонта, где горы поднимались из утренней дымки, как звери, только что проснувшиеся после долгой спячки.

– Зато есть Балтийское море и нормальные мужчины.

– И это говорит женщина, которая пересмотрела все сезоны «Секретных материалов»? – Вероника открыла глаза, достала из сумки соломенную шляпу и водрузила её на голову.

– «Секретные материалы» – документалистика, – парировала Катя. – Там всё по делу. Инопланетяне существуют, в интернете врут, и верить нельзя никому. Особенно мужчинам с красивыми улыбками.

Вероника не стала спорить. Вместо этого она полезла в косметичку, извлекла на свет флакон с нежно-розовой жидкостью и с видом заправского парфюмера пшикнула себе на шею, за уши, на запястья и чуть-чуть – в декольте.

«Клубника со сливками». Ваниль, сливки, клубника в шоколаде и лёгкая нота миндаля. Такие духи нельзя носить зимой – они теряются в морозе. А здесь, в сочинской жаре, они раскрывались полностью: сладкие, липкие, почти пошлые, но с той долей невинности, которая превращает пошлость в кокетство.

Катя закашлялась.

– Ты сейчас всех ос вокруг себя соберёшь. И муравьёв. И, возможно, мелких грызунов.

– Это будет очень сладкое нападение, – парировала Вероника. – Их похоронят в клубничном сиропе.

– Мечта, а не смерть, – буркнула Катя и потащила рюкзак к стоянке такси. – Идём. Я уже заказала машину через приложение. Водитель – Сурен, рейтинг 4.9, три отзыва. Один пишет, что он «отличный человек и аккуратный водитель». Другой – что «немного громко говорит». Третий – что «пахнет чебуреками». Меня настораживает последнее.

– Пахнет чебуреками – это подозрительно?

– Всё, что пахнет едой в закрытом пространстве, потенциально опасно. Что, если это прикрытие? Что, если он не таксист, а…

– А кто?

– Не знаю. Но проверим.

Машина приехала через пять минут. Сурен оказался грузным мужчиной лет пятидесяти с усами, которые жили собственной жизнью, и ароматом жареного мяса, въевшимся в обивку сидений. Он радостно поздоровался, помог закинуть чемоданы и включил радио – пел Шуфутинский. Катя села сзади, застегнула ремень, положила рюкзак на колени и уставилась в окно, одновременно сканируя салон на предмет острых предметов, трупов или подозрительных пятен.

Вероника же смотрела в окно на пальмы, на море, которое мелькало между домами – то синее, то бирюзовое, то почти чёрное в тени, – и чувствовала, как внутри поднимается что-то огромное и светлое. Это чувство всегда приходило к ней перед чем-то новым. Перед первой любовью оно было щемящим, как забытая мелодия. Перед второй – колючим, как недозрелая клубника. Перед третьей – пьяным, как мускат. Сейчас оно было просто счастливым.

– Кать, – сказала она, не оборачиваясь. – А ты веришь в судьбу?

– Верю в Уголовный кодекс, – немедленно ответила Катя, не отрываясь от сканирования обивки сиденья. – Там всё чётко, без душещипательных историй.

– Я серьёзно.

– И я серьёзно. Вот смотри. Если судьба существует, почему она не написала тебе в личку? Почему заставляет мучиться, гадать, страдать? Почему не прислала нормального мужика с букетом, а не очередного маменькиного сынка?

Вероника рассмеялась – громко, открыто, так, что Сурен улыбнулся в зеркало заднего вида.

– У последнего были очень красивые глаза, – сказала она.

– У крокодила может тоже красивые глаза. Но он тебя сожрёт. Медленно, с удовольствием, начиная с конечностей.

– Крокодилы не ходят на свидания.

– Ты не знаешь всех крокодилов, – мрачно парировала Катя. – Я смотрела передачу про рептилий. Они очень хитрые.

Сурен вставил свою реплику, не поворачивая головы:

– Девушки, не ссорьтесь. В Сочи все счастливы. Даже крокодилы. Вон, в адлерском океанариуме живут, им там хорошо.

– Слышишь? – Вероника повернулась к подруге. – Даже крокодилам в Сочи хорошо. Что уж говорить о нас.

– Крокодилы не знакомятся с мужчинами на набережной, – отрезала Катя. – У них есть инстинкты. А у тебя – только клубничные духи и надежда на принца.

– Принцы тоже пахнут, – мечтательно сказала Вероника, возвращаясь к окну.

– Сказками и лицемерием.

– А ещё морем, – добавила Вероника почти шёпотом, потому что в этот момент они выехали на набережную, и море открылось целиком – огромное, бесконечное, живое. Оно дышало, переливалось, манило. Каждая волна набегала на берег с тихим, обещающим шорохом.

Катя замолчала. Даже она не смогла ничего сказать против такого моря.

Они заселились в маленький гостевой дом «Морская ракушка» – так себе название, но внутри оказалось уютно. Две кровати с белым постельным бельём, балкончик, с которого видна полоска моря, и кондиционер, который тарахтел как старый дизель. Катя тут же заперла дверь на цепочку, проверила окно на предмет взломоустойчивости и заглянула под кровати.

– На всякий случай, – пояснила она, вылезая из-под кровати Вероники с пыльным комком в руках.

– Кто, по-твоему, влезет к нам на пятый этаж?

– Опытный маньяк. У них есть альпинистское снаряжение. И они знают, что пятый этаж – самый опасный для жертв, потому что меньше свидетелей.

– Ты пугаешь не меня, а соседей, – Вероника вытащила из чемодана лёгкое платье цвета фуксии и приложила к себе перед зеркалом.

– Это платье? – Катя скрестила руки на груди. – Ты что, на маскарад собралась? Фуксия делает тебя похожей на зефир в сахаре.

– А я и есть зефир в сахаре, – нисколько не обидевшись, ответила Вероника. – Сладкий, липкий, с клубничной начинкой.

– И с большим сроком годности? – Катя вздохнула и махнула рукой. – Ладно. Идём на пляж. Только сначала я проверю, где ближайший травмпункт.

– Зачем?!

– Если утонешь. Или если я кого-то утоплю.

Через час они сидели в уличном кафе на набережной. Называлось оно «У дяди Вани» – ни разу не романтично, зато кормили там хорошо, и столики стояли прямо у парапета, так что можно было свесить ноги вниз и почти касаться волн. Море плескалось в трёх метрах, чайки орали так, будто делили наследство размером с тонну анчоусов, а солнце уже поднялось высоко и жарило немилосердно.

Вероника заказала лимонад с клубникой, базиликом и дроблёным льдом. Катя – чёрный кофе, пирожок с капустой и стакан ледяной воды.

– На кого смотришь? – спросила Катя, заметив, что взгляд подруги блуждает по прохожим не просто так, а с лёгким, едва уловимым интересом.

– Ни на кого, – слишком быстро ответила Вероника и отпила лимонад. – Просто наслаждаюсь.

– Ты всегда так говоришь перед тем, как влюбиться в официанта.

Официант у них сегодня был мужчина лет под сорок, с кольцом на пальце и усталыми глазами. Вероника даже не посмотрела в его сторону. Вместо этого её взгляд скользнул дальше – по набережной, по лицам, по спинам, по улыбкам.

Она искала. Сама не знала что. Может, знак. Может, совпадение. Может, ту самую фигуру на горизонте, которая повернётся, встретится с ней глазами, и всё встанет на свои места.

– Я хочу ребёнка, – сказала она в пространство, не глядя на подругу.

Катя поперхнулась кофе. Кофе был чёрным и горячим, поэтому она поперхнулась знатно – закашлялась, замахала руками, чуть не выкинула пирожок с капустой.

– Прямо сейчас? – прохрипела она, когда откашлялась. – Здесь? За соседним столиком? Вон у от того дядьки с пивом?

– Не смешно, – Вероника повернулась к ней. В её глазах не было шутки. Вообще. Только что-то твёрдое, решительное и одновременно очень уязвимое. – Кать, я серьёзно. Мне двадцать шесть. У меня есть работа, которую я люблю. Есть квартира, которую я сама снимаю. Есть коллекция духов, которую я собирала восемь лет. Есть три засохших фикуса, которые я продолжаю поливать в надежде на чудо. И есть кот, который меня ненавидит.

– Ты говоришь о коте или о мужчинах? – осторожно уточнила Катя.

– И о коте, и о мужчинах. Кот хотя бы честный. Он не притворяется, что любит. А мужчины… – Вероника замолчала, покрутила соломинку в лимонаде. – Мне нужна семья, Кать. Не иллюзия семьи, не проект «давай поживём вместе и посмотрим, что из этого выйдет». А настоящая. С ребёнком, который будет пахнуть молоком и нежностью. С мужчиной, который не скажет, что мои духи пахнут дешёвым йогуртом.

Катя отставила кофе. Посмотрела на подругу долгим, внимательным взглядом – тем самым, которым она обычно изучала фотографии подозреваемых в криминальной хронике.

– Значит, – медленно сказала она, – нам нужно найти мужчину. Который: а) не женат, б) не разведён с двумя детьми и алиментами, в) не скрывает, что его зовут на самом деле не Дмитрий, а Мурат, г) не коллекционирует отрубленные пальцы, д) не врёт, что он «просто задержался на работе», а на самом деле играет в танчики с друзьями, и е) – самое главное – не считает клубнику инфантильной. Всё?

– И пахнет морем, – мечтательно добавила Вероника.

– Это уже опция «люкс», но ладно. Я помогу тебе с этим.

– Как?

Катя пододвинулась ближе. Её лицо стало сосредоточенным, почти заговорщицким.

– Я буду проверять каждого, кто подойдёт к тебе ближе, чем на три метра. Я разработала систему. Вот смотри.

Она вытащила из кармана шорт сложенный вчетверо листок, развернула его и положила на стол. Это была самодельная таблица: три колонки, пять пунктов в каждой, внизу приписка красной ручкой: «При малейших сомнениях – баллончик».

– Что это? – Вероника наклонилась, разглядывая каракули.

– Методика оценки мужской благонадёжности. Пункт первый: реакция на слово «ребёнок». Если не моргает – подозрительно. Если улыбается – притворяется. Если меняет тему – женат. Если говорит «я тоже хочу» – врун.

– Боже, – Вероника закрыла лицо руками, но улыбалась.

– Пункт второй: проверка социальных сетей. Я нашла приложение, которое по фотографии лица находит все аккаунты человека. Все! Даже те, которые он удалил. Даже «Одноклассники», которые он забросил в две тысячи десятом. Если у него нет соцсетей – это красный флаг. Либо он шпион, либо он живёт в лесу, либо он убил человека и сменил личность.

– Или он просто не любит соцсети, – возразила Вероника.

– Не любит соцсети? В двадцать шестом году? – Катя подняла бровь так высоко, что она почти ушла под чёлку. – Это так же подозрительно, как не любить хлеб. Все любят хлеб. Если человек говорит, что не любит хлеб, он либо врет, либо у него аллергия, а аллергия – это тоже подозрительно.

– Ты бредишь.

– Я в своей тарелке. Дальше. Пункт третий: запах. Ты говоришь, что чувствуешь мужчин по запаху. Хорошо. Если он пахнет морем – потенциальный кандидат. Если чебуреками – как наш Сурен – тоже кандидат, но на подозрении. Если потом, сигаретами и перегаром – сразу мимо. Если ничем – это самое страшное. Тип, который не оставляет следов, – Катя многозначительно подняла палец.

– Или аскет, который не пользуется одеколоном, – вздохнула Вероника.

– Аскеты – это тоже секта, – отрезала Катя. – Я смотрела фильм. Они живут в лесу и пьют росу.

– Ты больная.

– Я твоя подруга. Это почти одно и то же.

Они рассмеялись. Вместе. Громко. Так, что чайки, обсуждавшие что-то своё на парапете, замолчали и уставились на них с недоумением.

Солнце поднялось ещё выше. Лимонад закончился. Катя допила свой чёрный кофе и теперь задумчиво грызла пирожок с капустой, разглядывая прохожих с профессиональным интересом.

– Вон тот, в синих шортах, – сказала она, кивая в сторону мужчины, который переходил дорогу. – У него походка нервная. И он слишком быстро оглядывается по сторонам. Либо он боится жену, либо он кого-то ищет.

– Или он просто спешит, – устало ответила Вероника.

– Спешат только те, кому есть что скрывать.

Вероника встала. Платье фуксии заструилось по ветру, шляпа съехала на бок, поправить её она не успела – улыбнулась проходившему мимо мужчине с собакой, тот улыбнулся в ответ, Катя чихнула один раз (не знак, аллергия).

– Пойдём гулять, – сказала Вероника, протягивая подруге руку. – Хватит искать маньяков. Давай искать хорошее.

– Хорошее не ищут, – Катя тяжело поднялась, убрала таблицу в карман и взяла Веронику за руку. – Хорошее само приходит. Обычно когда ты уже потеряла надежду.

Они пошли по набережной.

Мимо – лотки с кукурузой, магнитами, ракушками и шапками-ушанками (зачем они в Сочи – загадка века). Мимо – аттракционы, на которых дети визжали от восторга, а взрослые от ужаса. Мимо – кафешки с названиями «Мальдивы», «Бриз», «Шоколадница» и «Как у мамы» (это последнее, судя по запаху, было самым вкусным). Мимо – парочки, которые держались за руки, мимо семьи с колясками, мимо дедушки с газетами, мимо бабушки с семечками.

Вероника шла и впитывала всё это – шум, крики чаек, смех, запах жареного мяса и сладкой ваты. Она думала: «Вот оно. Лето. Жизнь. Счастье – оно не где-то там, в будущем, а здесь, прямо сейчас, под ногами, в воздухе, в каждом вздохе».

И в этот момент она его увидела.

Он стоял у парапета – на том месте, где набережная делала плавный поворот к морю, и оттуда открывался вид на бесконечную линию горизонта. Мужчина был высоким – выше большинства прохожих. Тёмные волосы, чуть влажные от морской соли или пота, падали на лоб. Белая рубашка, закатанная до локтей, обрисовывала широкие плечи, но не театрально – а так, будто плечи были сами по себе, а рубашка просто на них висела. Он смотрел на море: ни на людей, ни на чаек, ни на телефон, который держал в руках. Именно на море – внимательно, спокойно, как будто читал его или слушал.

Ветер чуть трепал его волосы.

И – Вероника могла поклясться – он пах. Даже отсюда, с десяти метров, она почти физически чувствовала этот запах: солёный, свежий, с лёгкой нотой дерева и чего-то неуловимого – то ли кожи, то ли дыма, то ли просто счастья.

Она остановилась как вкопанная.

– Кать, – сказала она одними губами.

– Что? Опять? – Катя, которая как раз проверяла, не следит ли за ними подозрительный тип в кепке, перевела взгляд на подругу, а потом туда, куда смотрела Вероника.

– Кать, – повторила Вероника уже громче. – Я кажется…

– Даже не начинай.

– Он пахнет морем.

– Откуда, чёрт возьми, ты можешь знать, чем он пахнет?! – зашипела Катя. – Мы в десяти метрах! Это минимум! Ветер дует не в нашу сторону! Он вообще может пахнуть потом, пивом и разочарованием, как все мужчины в этой жизни!

– Я чувствую, – почти неслышно сказала Вероника. – У меня нюх на… на своё.

– У тебя нюх на собственную коллекцию. Это называется проекция. И самовнушение. И начальная стадия паранойи, которую, кстати, я очень хорошо понимаю, потому что сама…

Мужчина повернул голову.

Не резко, а медленно, как будто почувствовал чей-то взгляд. Посмотрел прямо на Веронику.

Секунду – или целую вечность, – они смотрели друг на друга. Его глаза оказались светлыми – серыми или голубыми, на солнце было не разобрать. Он не улыбнулся. Но в его взгляде появилось что-то… узнавание. Будто он тоже только что почувствовал запах. Будто ему показалось, что воздух вокруг стал слаще.

Вероника, сама не понимая как, улыбнулась.

Он улыбнулся в ответ. Чуть. Легко.

Сделал шаг в её сторону.

Катя чихнула. Один раз. Два. На третьем – поперхнулась собственным дыханием и закашлялась, как астматик на пыльном складе.

– Я не специально, – просипела она, вытирая глаза. – Но, Вероника, если это не знак свыше, то я не знаю, что такое знак. Мы уходим.

– Мы никуда не уходим, – Вероника даже не посмотрела на подругу. Она смотрела на него.

Он приближался. Не быстро. Спокойно. Как человек, который никуда не спешит, потому что знает – встреча состоится в любом случае.

Вероника почувствовала, как где-то глубоко внутри – там, где прячется всё самое честное и невозможное, – сладко и громко щёлкнуло. Как будто сердце вдруг вспомнило, зачем оно бьётся.

– Здравствуйте, – сказал он, остановившись в двух шагах.

Голос оказался низким, чуть хрипловатым. И пахло от него действительно морем. Или это просто ветер с воды?

– Здравствуйте, – ответила Вероника.

Катя за её спиной уже открыла приложение для поиска людей по лицу.

– У вас очень необычные духи, – сказал он, чуть склонив голову. – Клубника со сливками. На солнце они звучат… опасно.

Вероника моргнула. Потом рассмеялась – легко, звонко, как колокольчик, у которого наконец-то отвязали груз.

– Это «Клубника со сливками», – сказала она. – Опасно – это «Поцелуй ночи». Но в нём лучше не выходить к морю.

– Почему? – он улыбнулся шире.

– Потому что можно не вернуться.

Катя чихнула ещё раз – на этот раз, кажется, нарочно.

– Вероника, – громко сказала она, – мы договаривались. Три метра.

– Катя, – не оборачиваясь, ответила Вероника. – Заткнись, пожалуйста.

Он посмотрел на Катю, потом снова на Веронику.

– Меня зовут Дима, – сказал он и протянул руку.

Ладонь оказалась тёплой, чуть шершавой. Пальцы длинные. Кожа пахла йодом, солью и – Вероника могла поклясться – едва уловимым, почти неразличимым дымком.

– Вероника, – ответила она, вкладывая свою руку в его.

В этот момент ей показалось, что солнце стало ярче. Или это просто кровь прилила к щекам?

Сзади громко, на весь пляж, прозвучало:

– Дима?! Какой Дима?! Димы бывают двух типов: хорошие и те, которые пропадают ночью без вести! Я сейчас проверю!

Но Вероника уже не слушала.

Она смотрела в его глаза и чувствовала, как внутри распускается, как клубничный цветок, то самое, ради чего она прилетела в этот город.

Лето только начиналось.

И она уже знала: это будет самое сочное, самое сладкое, самое опасное лето в её жизни.

Глава вторая. Первый поцелуй пахнет солью

Они пошли гулять.

Это случилось так легко, как будто договорились заранее – без лишних слов, без неловких пауз. Дима просто сказал: «Я знаю одно место», – и Вероника кивнула. Даже Катю не спросила. Катя осталась на набережной с открытым ртом и телефоном в руке – она как раз успела сделать скриншот его лица для поиска по базам данных.

– Я позвоню в полицию через два часа! – крикнула она вслед.

– Не надо! – крикнула Вероника, не оборачиваясь.

– Через час! – уточнила Катя.

– Не надо!

– Через полчаса! И я не шучу!

Дима шёл рядом. Не слишком близко, чтобы не давить, но и не на расстоянии вытянутой руки – так, чтобы локти почти касались. Почти. Это «почти» сводило Веронику с ума больше, чем если бы он взял её за руку сразу. Потому что в этом «почти» было обещание. И ожидание. И вопрос, который пока не задали, но он висел в воздухе между ними – прозрачный, как сочинский бриз.

Они свернули с главной набережной в сторону деревянного пирса. Старые доски поскрипывали под ногами. Справа и слева качались лодки, где-то внизу плескалась вода – тёмная, маслянистая, отражающая огни города. Свет фонарей дробился на мелкие блики, и каждый блик прыгал по волнам, как живой.

– Ты часто так гуляешь с незнакомцами? – спросил Дима, не глядя на неё.

– Никогда, – честно ответила Вероника. И удивилась собственной честности. – А ты?

– Тоже никогда.

Он остановился у самого края пирса. Здесь не было фонарей, только свет с берега падал на воду косыми полосами, и лицо Димы оказалось наполовину в тени. Вероника увидела линию его скулы, ямочку на подбородке, прядь волос, упавшую на лоб. И глаза – сейчас, в полумраке, они оказались не серыми и не голубыми, а цвета мокрой гальки: глубокие, с тёмным ободком.

Он смотрел на неё так, будто решал что-то важное.

– А почему мы здесь? – спросила Вероника тише, чем хотела.

– Потому что здесь тихо, – сказал он. – И здесь слышно море. Настоящее. Без музыки, без голосов, без жареных кальмаров.

Она прислушалась. И правда – море здесь говорило. Не шумело, не плескалось, а именно говорило: низко, ритмично, убаюкивающе. Каждая волна набегала на сваи пирса с мягким, почти бархатным звуком.

– Ты любишь море? – спросила Вероника.

– Слишком сильно, – ответил он. – Это почти болезнь.

– Какая болезнь?

– Та, при которой не можешь жить далеко от воды. Я пробовал. Уезжал в Москву, в Екатеринбург, даже в Прагу. Возвращался. Море – как зависимость. Его не бывает много.

Он говорил и смотрел не на неё, а на горизонт – туда, где море сливалось с небом в одну чёрную бархатную бесконечность. Вероника смотрела на него. На то, как ветер шевелит ворот его рубашки. На то, как его пальцы лежат на перилах пирса, совсем близко от её руки.

Очень близко. Почти касаясь.

– Дима, – сказала она.

Он повернул голову. Теперь они смотрели друг на друга в упор. Расстояние – ладонь. Может, меньше.

– Мне кажется, – медленно сказала она, чувствуя, как сердце колотится где-то в груди, – что мы уже встречались.

Он не улыбнулся. Не спросил «где?», не пошутил. Просто посмотрел на неё ещё внимательнее – так, будто искал что-то в её лице. В глазах. В изгибе губ.

– Мне тоже, – сказал он, наконец. – Только я не могу вспомнить где.

– Странно, правда?

– Странно.

Они помолчали. Ветер донёс откуда-то сладковатый дымок – то ли мангал, то ли костёр на пляже. Вероника вдруг поняла, что замерла. Не от холода – вечер был тёплый, тянучий, как карамель. От напряжения. От того, что её тело ждало. Ждало его движения, его решения – приблизиться или отстраниться, коснуться или остаться на месте.

Дима чуть наклонился вперёд.

Не к ней – к перилам. Облокотился, сложив руки. Их плечи теперь разделяло не больше десяти сантиметров. Вероника чувствовала тепло его тела – едва уловимое, но отчётливое, как будто между ними натянулась невидимая струна.

– Расскажи что-нибудь о себе, – попросил он. – Что-нибудь настоящее.

– Настоящее? – она задумалась. – Я флорист.

– Это неправда.

– Что?

– Ты сказала это так, будто рассказываешь, какой у тебя тариф у оператора. А я просил настоящее.

Вероника посмотрела на него с новым интересом. Он не просто слушал – он слышал. Различал, где заученная фраза, а где живая.

– Хорошо, – сказала она. – Настоящее. Я до сих пор сплю с игрушкой. Это белый медведь, его зовут Сахар. Мне его подарили, когда мне было пять, и я не могу его выбросить, даже если кто-то скажет, что это детство. Ещё я плачу над роликами про бездомных животных. И я очень хочу ребёнка. Настолько, что иногда мне становится страшно от силы этого желания.

Она замолчала. Слишком много? Слишком откровенно для первого вечера?

Дима молчал. Долго. Так долго, что Вероника начала жалеть о каждой сказанной фразе.

Потом он повернулся к ней. Взял её руку. Медленно, бережно, как будто она была хрупкой – хрупче, чем была на самом деле. Его пальцы легли ей на запястье, туда, где бился пульс. Сильно. Слишком сильно. Он наверняка чувствовал.

– Моего отца не стало, когда мне было двенадцать, – сказал он негромко. – Мама растила меня одна. И знаешь, что она говорила? «Дима, если ты встретишь женщину, которая не боится говорить о важном на первом свидании – не отпускай её».

– У нас свидание? – спросила Вероника едва слышно.

– А ты не поняла?

Его глаза улыбались. Только глаза – губы оставались серьёзными. Вероника вдруг заметила, что у него ресницы длиннее, чем кажутся на первый взгляд, и что под левым глазом есть крошечная родинка, которую она раньше не разглядела.

Он всё ещё держал её за запястье. Не сильнее, чем нужно, чтобы чувствовать пульс. Но не отпускал.

– Тебе не жарко? – спросил он.

– Жарко, – выдохнула она.

– Мне тоже.

Он отпустил её руку. Вероника почувствовала, как на освободившееся место тут же набежал вечерний воздух – прохладный, солёный. Место на коже после прикосновения его пальцев стало пустым. Очень пустым.

– Пойдём, – сказал Дима. – Я обещал тебе ужин.

– Ты не обещал.

– Обещал. Ты просто не слышала. Это я так, про себя.

Он улыбнулся – впервые за весь вечер широко, открыто. И в этой улыбке было что-то мальчишеское, почти застенчивое. Вероника поняла, что пропала окончательно.

Они ели в маленьком ресторане, который висел прямо над водой. Домик на сваях, деревянные столики, свечи в банках. Называлось заведение «Причал» – без пафоса, но с душой. Вероника заказала рыбу на гриле, салат, клубнику и бокал белого вина. Дима то же самое, только без рыбы. Он оказался вегетарианцем. Объяснил коротко: «Просто не люблю, когда кто-то умирает ради моего ужина».

– Ты вообще какой-то слишком правильный, – заметила Вероника, отпивая вино. – Непьющий? Неженатый? Без соцсетей? Подозрительно.

– Я пью. Иногда. Очень редко, – он поднял свой бокал. – За встречу.

Они чокнулись. Звук получился тонким, почти музыкальным.

– А почему без соцсетей? – не отставала она.

Дима помолчал, глядя на свечу. Пламя колебалось от ветра, бросало тени на его лицо.

– Потому что я хочу, чтобы люди знали меня настоящего. А не ту картинку, которую я могу нарисовать в интернете. Соцсети – это как духи, которыми поливают всё подряд. В итоге не понять, где правда, а где просто красивая этикетка.

– Ты говоришь о моих духах?

– А у тебя есть духи? – он притворно удивился. – Я не заметил.

Она легонько стукнула его по руке. Он рассмеялся, и Вероника почувствовала, как этот смех отзывается где-то в груди.

– Есть, – сказала она. – Сегодня у меня «Клубника со сливками». Это для…

Она запнулась. Сказать «для свиданий» было слишком откровенно.

– …для вечеров у моря, – закончила она.

Дима наклонился ближе. Совсем чуть-чуть – на пару сантиметров. Вероника ощутила его дыхание – тёплое, с ноткой вина. Он вдохнул. Медленно. Так, будто пробовал её на вкус, ещё не касаясь губами.

– На клубнику похоже, – сказал он. – Но не совсем. Слишком… нежно. Как будто кто-то разбавил клубнику сливками и добавил туда что-то ещё.

– Ваниль, – выдохнула она.

– Точно. Ваниль. И ещё что-то… зелёное. Свежее.

– Листья клубники, – Вероника вдруг почувствовала, что краснеет. От того, как близко его лицо. От того, как он вслушивается в неё – не в слова, в запах. – Там есть нота зелени. Чтобы не было слишком приторно.

– Хороший выбор, – сказал он и отодвинулся.

Она выдохнула – оказывается, не дышала всё это время.

Рыбу принесли быстро. Вероника ела, чувствуя на себе его взгляд. Не назойливый – тёплый, изучающий. Он ел свой овощной салат и смотрел на неё так, будто она была чем-то гораздо более интересным, чем еда.

– Что? – не выдержала она.

– Ничего. Просто смотрю.

– На что?

– Как ты улыбаешься, когда тебе вкусно. У тебя появляются ямочки на щеках. Две. С левой стороны глубже.

Вероника чуть не поперхнулась рыбой.

– Ты слишком внимательный. Это подозрительно.

– Катя бы сказала: «Это признак маньяка», – усмехнулся Дима.

– Ты уже познакомился с Катей?

– Мы не знакомились. Но она смотрела на меня так, будто я уже должен быть в розыске.

– Она на всех так смотрит.

– Тогда мы с ней поладим.

Он снова улыбнулся. И снова так, что Вероника потеряла нить разговора. Ей вдруг стало всё равно, о чём они говорят, что едят, куда дует ветер. Потому что в этом ресторане, на этом пирсе, в этом городе был он, а всё остальное стало фоном.

После ужина они не пошли домой. Спустились с пирса на пляж – мелкую гальку, которая хрустела под ногами. Вода была тёмной, почти чёрной, но набегающие волны оставляли на мокрых камнях светлые следы – пенные кружева, тающие за секунду.

Дима снял ботинки и носки. Вероника – босоножки. Они зашли в воду по щиколотку. Вода была тёплая, летняя, ласковая.

– В Москве я бы сейчас сидел в квартире с кондиционером и смотрел сериал, – сказал Дима. – А здесь… здесь хочется жить.

– Жить или влюбляться? – спросила Вероника.

Он посмотрел на неё. Долго. Так, что тишина между ними стала плотной, почти осязаемой.

– А это разные вещи? – спросил он.

Вероника не ответила. Потому что в этот момент он взял её за руку. Не за запястье – за ладонь. Переплёл пальцы. Его рука оказалась шире, горячее, жёстче. Но не грубо, мягко, вопросительно. Она сжала его пальцы в ответ. И мир сузился до точки их соприкосновения.

Они стояли по щиколотку в море, держались за руки и молчали. Волны набегали, касались их ног и отступали, как будто проверяли – настоящие ли они, не привиделись ли друг другу в тёплом сочинском мареве.

– Вероника, – сказал он.

– Да?

– Я хочу тебя поцеловать.

Не спросил. Сказал. Твёрдо. Без игры. Без кокетства.

Она подняла голову. В темноте его глаза блестели – отражением воды или света с берега. Он стоял так близко, что она видела каждую ресницу. Каждую складочку на губах. Лёгкую щетину на подбородке – чёрную, жёсткую.

– Я тоже, – сказала она.

Он не набросился, не придвинулся резко. Он наклонился медленно, давая ей время отстраниться, если она передумает. Но она не передумала.

Его губы коснулись её губ сначала едва-едва – пробой, вопросом. «Можно?» – спросило это прикосновение. «Да», – ответила она, приоткрыв рот.

Тогда он поцеловал её по-настоящему.

Глубоко. Медленно. Так, будто они не торопились – у них была целая вечность. Его рука легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах. Другая – на талию, чуть выше, чем можно было ожидать на первом свидании. Но Веронике не хотелось отодвигаться. Ей хотелось вжаться в него, почувствовать, какой он твёрдый, горячий, настоящий.

Она положила ладони ему на грудь. Прямо на рубашку. Чувствовала, как бьётся его сердце – часто, сбивчиво. Так же, как у неё.

Они оторвались друг от друга через минуту – или через час. Вероника не знала. Время растворилось, как сахар в чае.

Дима убрал прядь волос с её лица. Кончиками пальцев. Осторожно, как будто она была из того же хрупкого вещества, что и морская пена у их ног.

– Я знал, – сказал он тихо.

– Что?

– Что ты будешь пахнуть именно так. Я не знал, что это будут духи с клубникой. Но знал, что запомню этот запах навсегда.

– Ты говоришь странные вещи, – прошептала она.

– Я говорю правду. Это ещё страннее.

Он поцеловал её в лоб. Лёгким, почти невесомым поцелуем. И крепче сжал её руку.

– Пойдём, провожу тебя до дома, – сказал он. – А то твоя подруга, наверное, уже позвонила в полицию.

Вероника рассмеялась. Она знала, что Катя действительно позвонила. Уже три раза. И четвёртый будет последним перед вызовом спецназа. Но сейчас ей было всё равно.

Сейчас в её ладони лежала его рука – большая, тёплая, немного шершавая. А на губах – вкус соли. И тот, другой, неуловимый – как будто поцеловал море, а море поцеловало в ответ.

Она шла по хрустящей гальке, босиком, с босоножками в одной руке и с мужчиной – за другую.

И думала: «Вот оно. То самое. Чего я так боялась и так ждала».

А сейчас – было море. Ночь. И первый поцелуй, который пах солью и обещанием.

Глава третья. Утро разбивает иллюзии

Вероника не спала почти всю ночь. Она лежала на спине, раскинув руки в стороны, и смотрела в потолок, где лениво кружил вентилятор. Лопасти его двигались медленно, со скрипом, разрезая тёплый сочинский воздух на ломтики – как масло. Где-то за стеной бормотал телевизор, где-то на лестнице хлопнула дверь, где-то внизу, на набережной, всё ещё играла музыка – далёкая, едва различимая, словно воспоминание о чём-то сладком.

Она улыбалась.

Губы всё ещё помнили его поцелуй. Не навязчиво, не настойчиво – мягко, как будто он оставил на них невидимый след. Солёный, чуть терпкий, с привкусом вина и моря. Вероника провела по ним кончиками пальцев – осторожно, почти благоговейно, – и снова почувствовала то же самое: лёгкое головокружение, слабость в коленях, желание закрыть глаза и провалиться в этот поцелуй навсегда.

Ладонь – её левая ладонь – помнила тепло его пальцев. Как он переплёл их со своими, когда они шли по пирсу. Как сжал – не больно, но уверенно, как будто хотел сказать: «Я здесь. Я рядом. Я не отпущу». Каждый его палец оставил на её коже невидимый отпечаток – тёплый, живой, настоящий.

Затылок – помнил его руку. Ту, которая гладила волосы, когда они сидели на лавочке у её дома. Он делал это машинально, как будто всегда так делал – касался её, поправлял пряди, убирал их за ухо. И в этом жесте не было ничего наигранного, ничего специального. Просто ему хотелось её касаться. Просто он не мог иначе.

«Спокойной ночи, Вероника, – сказал он тогда, поцеловав её в уголок губ – легко, почти целомудренно. – Приснись мне».

«А ты мне приснись», – ответила она, и голос её дрогнул. Не от страха – от того, что она вдруг поняла: это не флирт, не кокетство, не лёгкая курортная интрижка. Это что-то другое. Настоящее, родное.

«Обязательно», – сказал он.

И ушёл. Не оглядываясь. Но шёл медленно – так медленно, что Вероника могла разглядеть каждую складку на его рубашке, каждый завиток тёмных волос на затылке, каждое движение плеч. Он шёл и не оборачивался, потому что боялся, что если обернётся – не сможет уйти.

Она поднялась к себе, закрыла дверь на щеколду (Катина наука), разулась, прошла босиком по прохладному полу и рухнула на кровать, не раздеваясь. Смотрела в потолок, кружила вентилятор, и в голове у неё крутилась одна и та же мелодия – кажется, та, что играла в ресторане, когда они ели рыбу. Или это её сердце так стучало? Слишком быстро, слишком громко? Она уже не разбирала.

В комнате пахло морем – открытое окно пропускало внутрь солёный бриз, смешанный с запахом разогретого асфальта и ночных цветов. Где-то внизу разговаривали люди – тихо, чтобы не разбудить соседей. Где-то плакал ребёнок – тоненько, надрывно, и кто-то его укачивал.

Жизнь шла своим чередом. А Вероника лежала и думала о мужчине, которого знала всего несколько часов.

Катя спала на соседней кровати, отвернувшись к стене. Дыхание её было ровным, глубоким, без обычного посапывания – она спала чутко, как кошка, готовая в любой момент вскочить и защищаться. Вероника обрадовалась – подруга уснула, не дождавшись её. Значит, не будет допроса с пристрастием.

«Успеется утром», – подумала Вероника и закрыла глаза.

Утро началось в 7:42.

Вероника ещё не открыла глаза, а уже почувствовала – на неё смотрят. Тяжёлый, пронзительный взгляд, который прожигает дыру в щеке. Она пошевелилась, натянула одеяло на голову – но взгляд не исчез. Он стал только плотнее, тяжелее, почти осязаемым.

– Я знаю, что ты не спишь, – раздался Катин голос. Спокойный, ровный, с лёгкой хрипотцой – она не спала всю ночь, и её голос это выдавал.

Вероника приоткрыла один глаз.

Катя сидела на своей кровати, поджав ноги по-турецки. На коленях – ноутбук, открытый на каком-то сайте с серыми буквами и официальными печатями. На носу – очки для чтения, квадратные, чёрные, которые она надевала только когда никто не видел, потому что считала их «неженственными». Лицо – напряжённое, сосредоточенное, как у хирурга перед сложной операцией. Или у следователя перед допросом особо опасного преступника.

– Доброе утро, – прохрипела Вероника, чувствуя, как язык прилипает к нёбу.

– Не доброе, – отрезала Катя. – Вчера в двадцать три пятнадцать ты должна была вернуться домой. Вместо этого ты пришла в ноль часов сорок две минуты. С опозданием на восемьдесят семь минут.

– Ты что, засекала?

– Я не спала, – Катя поджала губы. – Я ждала тело.

– Какое тело?

– Твоё, – Катя поставила ноутбук на тумбочку, сняла очки, потерла переносицу. – Потому что с вероятностью восемьдесят процентов ты провела вечер с серийным убийцей, который на следующее утро должен был выбросить твои останки в море. Или закопать в горах. Или…

– Кать, – перебила Вероника, садясь на кровати. – Ты вчера его видела. Он похож на серийного убийцу?

– Серийные убийцы никогда не похожи на серийных убийц, – назидательно сказала Катя. – Именно поэтому их так трудно поймать. У них нормальные лица, нормальные улыбки, нормальные имена. Они ходят в супермаркет, покупают хлеб и молоко, а потом…

– А потом?

– Не важно, – отмахнулась Катя. – Важно то, что я провела расследование.

Вероника вздохнула. Потянулась, сладко, как кошка, чувствуя, как хрустят позвонки. Солнце лезло в окно – яркое, южное, настойчивое. За стеклом уже вовсю кричали чайки, и где-то на первом этаже Зинаида Петровна включила радио – заиграла песня про Чёрное море.

– Что за расследование? – спросила Вероника, хотя уже знала ответ.

Катя пододвинулась ближе, понизила голос до доверительного шёпота – такого, каким рассказывают страшные истории у костра.

– Я проверила его, – сказала она. – Диму твоего «замечательного».

Вероника потянулась к косметичке, стоявшей на тумбочке. Открыла, достала флакон – сегодня она выбрала «Облако любви», цветочно-клубничный, с пионом и нотой влажной земли. Пшикнула на запястья, за уши, на шею. Аромат разлился тёплой волной – сладкий, но не приторный, с лёгкой горчинкой зелени.

– И что ты там нашла? – спросила она, растирая духи на запястьях.

– Почти ничего, – Катя произнесла это с таким видом, будто призналась в поражении. – В открытых источниках – ноль. Ни соцсетей, ни регистрации на сайтах знакомств, ни упоминаний в новостях. Ни одной фотографии. Ни одного поста. Ни одного комментария.

– Это хорошо, – улыбнулась Вероника.

– Это плохо, – отрезала Катя. – У нормальных людей есть цифровой след. У него нет. Значит, либо он живёт в пещере и питается кореньями, либо сменил личность, либо находится в розыске.

– А может, он просто не любит интернет? – предположила Вероника, вспоминая вчерашний разговор на пирсе. – Как он и сказал.

– Красивая легенда, – хмыкнула Катя. – Удобная. «Я без соцсетей, потому что хочу, чтобы меня знали настоящего». Звучит как романтический фильм с Пирсом Броснаном в главной роли. А в реальной жизни так говорят мужчины, у которых есть жена и трое детей в соседнем городе.

Вероника замерла. Флакон замер в руке. На мгновение ей показалось, что комната стала меньше – стены сдвинулись, потолок опустился, воздух стал тяжелее.

– Ты думаешь, он женат? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Я ничего не думаю, – Катя наклонилась к ноутбуку, пощёлкала мышкой. – Я анализирую. Вот смотри.

Она развернула экран к Веронике. На нём была открыта какая-то база данных – серая, официальная, с множеством граф и столбцов. Вероника ничего не поняла – она вообще плохо разбиралась в таких вещах. Её мир был миром цветов: прозрачным, ясным, где каждое растение можно было потрогать и понять, живое оно или засохло.

– Я нашла его по фотографии через приложение, – пояснила Катя. – Знаешь, такие программы, которые сканируют лицо и ищут совпадения в сети.

– Ты сфотографировала его вчера?

– Тайно, – кивнула Катя. – Пока ты смотрела на него как на восьмое чудо света.

– И что показало приложение?

– Ни одного совпадения, – Катя закрыла ноутбук. – Вообще. Это возможно только в двух случаях: либо его никогда не фотографировали, либо он платит сервисам, чтобы скрывать свои данные. И то и другое – красный флаг.

Вероника встала, подошла к окну. Море было бирюзовым, почти прозрачным у берега и тёмно-синим на горизонте. По набережной гуляли люди – парами, семьями, в одиночку. Кто-то вёл на поводке таксу, кто-то нёс надувной круг. Обычный день в обычном городе. Ничего не предвещало бури.

– А может, он просто обычный человек, который не светится в сети? – сказала она, не оборачиваясь. – Такие бывают, знаешь ли.

– В две тысячи двадцать шестом году? – Катя сняла очки, положила их на стол. – Вероник, я тебя люблю. Ты – самый светлый человек, которого я знаю. Но именно поэтому ты – идеальная жертва для… кого-то, кто умеет говорить красивые слова и пахнуть морем.

– Он пахнет морем, – тихо подтвердила Вероника, касаясь пальцами стекла.

– Вот видишь! – Катя вскочила с кровати и начала ходить по комнате, жестикулируя. – Море не пахнет. Вернее, пахнет, но не на мужчине, который живёт в городе, работает шеф-поваром и не был сегодня в море! Откуда на нём запах моря? А? Откуда? Может, он маскируется? Может, он специально наносит одеколон «Морской бриз», чтобы создавать нужное впечатление?

– У него не было запаха одеколона, – возразила Вероника. – Это был… он сам. Его кожа.

– Кожа не пахнет морем! – почти закричала Катя. – Кожа пахнет потом, мылом и тем, что человек ел на ужин! Море – это ассоциация, которую ты сама придумала!

Вероника повернулась к подруге. В её глазах не было обиды – было понимание.

– Кать, – сказала она мягко. – Ты боишься за меня. Я знаю. Но ты не можешь защитить меня от всего мира.

– Могу, – упрямо сказала Катя. – У меня есть баллончик.

– Баллончик не защитит от разбитого сердца.

Катя остановилась. Посмотрела на Веронику долгим, тяжёлым взглядом.

– От разбитого сердца – нет, – тихо сказала она. – Но от убийцы – может.

Она подошла к окну, встала рядом. Две подруги – одна в шёлковой пижаме с единорогами (Вероника), другая в чёрной футболке с надписью «I see dead people» (Катя). Море плескалось внизу. Чайки орали.

– Расскажи мне о нём, – попросила Катя. – Не о том, какой он замечательный. О том, что он сказал. О том, как себя вёл. О деталях.

Вероника задумалась. Вспомнила вчерашний вечер – не как фильм, а как альбом фотографий, которые она перебирала в памяти одну за другой.

– Он смотрел на море, – начала она. – Долго. Как будто читал его. Как будто море говорило с ним, а он слушал.

– Поэтично, – заметила Катя без иронии. – Дальше.

– Он сказал, что море – это болезнь. Что он не может жить далеко от воды. Пробовал уезжать – возвращался.

– Тоже поэтично, – Катя скрестила руки на груди. – Может, он просто боится самолётов?

– Нет, – покачала головой Вероника. – Это было искренне. Я чувствую, когда человек врёт.

– Ты думаешь, что чувствуешь, – поправила Катя. – Это называется проекция.

– А ты думаешь, что всё знаешь. Это называется паранойя.

Они замолчали. Ссориться не хотелось – ни той, ни другой. Слишком хорошее было утро, слишком яркое солнце, слишком вкусно пахло кофе, который кто-то заваривал на первом этаже.

– У меня есть ещё кое-что, – сказала Катя после паузы.

– Что?

– Вчера, пока ты гуляла с ним, я обошла ресторан, где он работает. Спросила официантов.

Вероника напряглась. Внутри шевельнулось что-то нехорошее – маленькое, колючее, как ёжик, который проснулся не вовремя.

– И что они сказали?

– Что он работает там всего три недели, – Катя говорила медленно, тщательно подбирая слова. – Пришёл ниоткуда. Рекомендаций не предоставлял, но готовит хорошо. Молчаливый. Держится особняком. С коллегами не сближается.

– Это не преступление, – заметила Вероника.

– Нет, – согласилась Катя. – Но это странно. Шеф-повар, который не дружит с коллективом? Обычно у них большие эго, они любят внимание. А этот – тихий. Слишком тихий.

– И что ещё?

– Ещё – самое интересное, – Катя понизила голос. – До Сочи он жил в Москве. Но никто не знает, кем он там был. И почему уехал.

– Ну и что? – голос Вероники прозвучал слишком оборонительно, слишком громко для этого маленького номера. – Люди переезжают. Меняют работу. У них бывает прошлое, которое они не хотят обсуждать на первом свидании.

– Даже имя? – спросила Катя.

– Что?

– Он сказал тебе фамилию?

Вероника открыла рот. Закрыла.

Не сказал.

– Он не сказал, – прошептала она, чувствуя, как внутри разрастается тот самый холодок – липкий, неприятный, похожий на утренний туман, который поднимается над морем.

– Вот, – Катя села рядом, взяла подругу за руку. – Я не говорю, что он маньяк. Я говорю: будь осторожна. Флиртуй, целуйся, нюхай его море, но не теряй голову. Хорошо?

Вероника кивнула. Но в душе у неё поселился холодок – крошечный, как муравей, который ползёт по руке и которого сначала не замечаешь. А потом он кусает – и ты вздрагиваешь, потому что больно.

Она вспомнила его глаза вчера. Как они смотрели на неё – нежно, внимательно, как будто она была единственным человеком на этом пирсе. Его голос – низкий, чуть хрипловатый, когда он сказал: «Я хочу тебя поцеловать». Его поцелуй – солёный, тёплый, обещающий.

И вдруг поняла: она вообще ничего о нём не знает.

Она знала, как он улыбается – сначала уголками губ, потом всей улыбкой, открытой и мальчишеской. Как смотрит на море – долго, задумчиво, как будто вспоминает что-то очень важное. Как пахнет – солью, ветром, свободой. Как целуется – глубоко, медленно, не торопясь.

Но не знала, где он живёт. Есть ли у него семья. Кем были его родители. Почему он уехал из Москвы. Почему у него нет соцсетей. И главное – почему он так пристально посмотрел на неё вчера, когда она сказала, что хочет ребёнка.

В том взгляде было что-то странное.

Не страх. Не радость. Не удивление.

Что-то другое. То, чего она не смогла прочитать – потому что не умела читать такие сложные, взрослые, тяжёлые взгляды. Она привыкла к лёгким мужчинам – тем, кто улыбается, флиртует, говорит комплименты и исчезает на следующий день. А этот – не исчез. Он остался. И его взгляд остался – в её памяти, когда она закрывает глаза.

Она решила не говорить об этом Кате. Катя и так уже на взводе. Ещё немного – и она вызовет полицию прямо сейчас, на всякий случай.

Вместо этого Вероника встала, подошла к зеркалу и поправила волосы. Вчерашний вечер не отражался на её лице – никаких синяков под глазами, никакой бледности. Только лёгкий румянец – то ли от загара, то ли от счастья.

– Сегодня у нас встреча в три, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Он пригласил меня на обед в свой ресторан. Я пойду.

– Я пойду с тобой, – немедленно сказала Катя.

– Нет.

– Тогда я буду сидеть за соседним столиком, – Катя уже перешла в режим планирования. – В парике и усах.

– Катя…

– В платье, – добавила она. – Чтобы он меня не узнал.

Вероника рассмеялась – несмотря на холодок внутри. Катя была невыносима. И именно поэтому Вероника её любила. Потому что в этом мире, полном фальшивых улыбок и лёгких обещаний, Катя была настоящей. Колючей, неудобной, подозрительной – но настоящей.

– Хорошо, – сдалась Вероника. – Сиди за соседним столиком. Но без парика.

– А усы можно?

– Без усов.

– Ты убиваешь мою профессиональную гордость, – вздохнула Катя.

– Твоя профессиональная гордость не пострадает от отсутствия усов, поверь мне.

Они позавтракали на балкончике – маленьком, тесном, с видом на чужой балкон, где сушилось бельё. Йогурт, свежие фрукты, кофе. Катя пила свой чёрный чай, горький, без сахара – таким же чёрным и горьким был её характер по утрам. Вероника – с молоком и двумя ложками сахара. Как её жизнь – сладкая, с лёгкой кислинкой.

Море сияло бирюзой, чайки орали, где-то на пляже играла музыка – летняя, беззаботная. Вероника смотрела на горизонт и думала о нём.

Дима.

Имя, которое она повторяла про себя, как мантру. Дима. Дмитрий. Димочка – нет, слишком рано. Просто Дима.

Он приснился ей этой ночью. Не приснился – явился. Без приглашения, без стука. Стоял на том же пирсе, протягивал руку и улыбался. А когда она подошла, он вдруг исчез – растворился в тумане, как будто его и не было. Она проснулась с чувством, что потеряла что-то важное. Что-то, чего не успела удержать.

– Эй, – Катя помахала рукой перед её лицом. – Ты где?

– Здесь, – ответила Вероника, возвращаясь.

– Ты там, – Катя кивнула в сторону моря. – Ты всё время там. Это плохо, Вероник. Ты влюбилась в человека, которого знаешь несколько часов. Это не романтика. Это…

– Это любовь с первого взгляда, – закончила Вероника.

– Не бывает любви с первого взгляда, – отрезала Катя. – Бывает гормональный всплеск и дефицит серотонина.

– А как же истории? Как же фильмы? Как же твои любимые детективы, где герои влюбляются с первого взгляда между допросами?

– В детективах с первого взгляда влюбляются только второстепенные персонажи, – мрачно заметила Катя. – Их обычно убивают на двадцатой странице.

Вероника рассмеялась. Не громко – тихо, чтобы не разбудить соседей.

– Знаешь, – сказала она, – я хочу верить. Хочу верить, что он – тот самый. Что я не ошиблась. Что моё сердце, которое столько раз ошибалась, наконец-то выбрало правильно.

– А если ошиблась?

– Тогда я соберу себя по кусочкам, как в прошлый раз. И буду жить дальше.

Катя посмотрела на неё долгим взглядом. В её глазах было что-то новое – не жалость, не тревога. Что-то похожее на восхищение.

– Ты смелая, – сказала она. – Глупая, но смелая.

– Спасибо, – улыбнулась Вероника. – Я воспринимаю это как комплимент.

– Как угодно, – Катя допила чай. – Ладно, собирайся. Сегодня у тебя свидание. А у меня – задание.

– Какое задание?

– Выяснить, кто такой этот Дима, – Катя надела очки и открыла ноутбук. – Я не успокоюсь, пока не узнаю всё.

– Даже если там нечего узнавать?

– Значит, узнаю, что там нечего узнавать, – Катя пожала плечами. – Тоже результат.

Она погрузилась в экран, и Вероника оставила её – пошла в душ, оставив подругу наедине с её базами данных, её подозрениями и её любовью к правде.

Тёплая вода лилась на плечи, смывая остатки сна. Вероника закрыла глаза и представила, как скоро снова увидит его. Как он улыбнётся. Как возьмёт за руку. Как скажет что-нибудь такое, от чего сердце забьётся быстрее.

Она нанесла кондиционер на волосы – с ароматом кокоса и ванили. Потом гель для душа – с нотой морского бриза. Потом, когда вышла и закуталась в махровый халат, – крем для тела, нежный, сливочный, с тем же клубничным аккордом, что и духи.

Она любила эти ритуалы. Любила ощущение, когда кожа становится гладкой, когда пахнет вкусно, когда чувствуешь себя красивой – не для кого-то, для себя.

Катя не подняла головы от ноутбука, когда Вероника вышла из душа.

– В шкафу висит твоё льняное платье, – сказала она, не отрываясь от экрана. – Цвет морской волны. Надень его.

– Ты теперь ещё и стилист?

– Я видела, как он смотрел на тебя вчера. Ему нравится этот цвет.

Вероника улыбнулась. Даже в своём детективном угаре Катя оставалась Катей – заботливой, внимательной, любящей.

Она надела платье – длинное, струящееся, из тонкого льна. Цвет и правда был красивый – тот самый оттенок морской волны, который встречается только на закате, когда солнце уже село, но море ещё помнит его свет. Босоножки на плоской подошве – чтобы удобно было гулять. Минимум украшений – только маленькие серёжки-гвоздики в виде клубничек (подарок Кати на прошлый день рождения). Волосы распустила – ветер Сочи любит играть с волосами, и Вероника любила это чувство, когда пряди касаются лица.

Она подошла к зеркалу, посмотрела на себя. За последние дни она стала другой – счастливее, что ли? Или просто позволила себе быть счастливой.

– Красивая, – сказала Катя, всё ещё не глядя.

– Спасибо.

– Я не тебе, – отмахнулась Катя. – Я себе говорю, что у меня красивая подруга. Это повышает самооценку по ассоциации.

Вероника засмеялась, подошла к Кате и поцеловала её в макушку.

– Ты тоже красивая, – сказала она.

– Ложь во спасение, – буркнула Катя, но покраснела.

В половине третьего они вышли из дома.

Солнце пекло нещадно – даже в тени деревьев воздух дрожал, как над костром, и казалось, что всё вокруг плавится: асфальт, пальмы, лица прохожих. Вероника нанесла «Облако любви» на запястья, на шею, за уши – и вдохнула. Пион, зелень, клубника, чуть влажная земля. Аромат, который говорил: «Я здесь. Я настоящая. Я не боюсь».

Она повторила про себя, как заклинание: «Только не теряй голову».

Но она уже потеряла. Вчера. Там, на пирсе. Когда он взял её за руку и сказал: «Я хочу тебя поцеловать». И она ответила: «Я тоже». С тех пор её голова была не с ней. Она была там – в его глазах, в его голосе, в его пальцах, переплетённых с её.

Ресторан назывался «Аквамарин». Стеклянные стены, вид на море – во всю стену, панорамный, захватывающий дух. Белые скатерти, хрустальные бокалы, живые цветы на каждом столике. Вероника вошла первой – Катя отстала на три минуты, чтобы занять соседний столик, откуда открывался хороший обзор, но было не слишком заметно.

Дима ждал у входа. В белой рубашке, с закатанными рукавами, открывающими загорелые предплечья. В чёрных брюках, идеально отглаженных. Волосы чуть влажные – то ли после душа, то ли от морского бриза. Увидел её – и улыбнулся.

Не той дежурной улыбкой, которой улыбаются знакомым. А той – настоящей, от которой у Вероники подкашивались колени. В этой улыбке что-то то самое, чего она не умела называть, но чувствовала каждой клеточкой.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – ответила она.

Он наклонился и поцеловал её в щёку. Губы – тёплые, чуть сухие. Коснулись на секунду – но Вероника почувствовала этот поцелуй всем телом. От макушки до пяток пробежала электрическая волна, и она поняла, что краснеет.

– Ты прекрасно выглядишь, – сказал он, отстраняясь.

– Ты тоже, – ответила она, чувствуя, как глупо это звучит.

Он провёл её к столику у окна. Отодвинул стул – галантно, как в старых фильмах. Сам сел напротив. Катя уже сидела в углу, делая вид, что читает меню. Но Вероника видела, как она исподтишка щёлкает Диму на телефон – раз, два, три, четыре. Ракурсы, освещение, выражение лица. Катя была профессионалом.

– Твоя подруга тоже здесь? – спросил Дима, не оборачиваясь.

– Откуда ты знаешь? – удивилась Вероника.

– Потому что вчера она смотрела на меня так, будто я уже в розыске, – он улыбнулся, и в этой улыбке не было осуждения. – А сегодня – будто я в розыске и вооружён. Она не умеет скрывать эмоции. Это хорошо.

– Хорошо?

– Да, – кивнул Дима. – Значит, она настоящая. Таких людей мало.

Вероника смотрела на него и думала: как он это делает? Как он видит то, что другие не замечают? Как он читает людей, как открытые книги?

– Она просто заботливая, – сказала она.

– Это хорошо, – повторил Дима. – Значит, ей не всё равно. Значит, если ты пропадёшь, она поднимет тревогу.

– Ты говоришь так, будто я могу пропасть.

– Никто не застрахован, – он пожал плечами. – Тем более в незнакомом городе.

Они заказали еду. Дима – салат и лимонад. Вероника – пасту с морепродуктами и бокал белого вина.

– Ты не пьёшь? – спросила она, кивнув на его лимонад.

– Пью. Но не сейчас. Мне нужно работать вечером, – он улыбнулся. – А лимонад у нас здесь отличный. С имбирём и мятой. Попробуй.

Вероника попробовала. Действительно отличный.

Разговор шёл легко, как будто они знали друг друга годами. О море, о книгах, о смешных случаях из жизни. Дима рассказывал, как однажды случайно поджёг кухню в ресторане, пытаясь приготовить десерт «Анна Павлова». Пламя было такое, что приехали пожарные, а он стоял с огнетушителем и улыбался.

– Ты улыбался, когда горела кухня? – не поверила Вероника.

– А что мне было делать? Плакать? – он развёл руками. – Огонь уже потушили, ущерб оценили, всё равно ничего не изменить. Проще улыбнуться и начать сначала.

Вероника рассказывала, как клиентка попросила букет «чтобы пахло расставанием, но не слишком горько».

– И что ты сделала? – спросил Дима.

– Добавила сухоцветы и одну живую розу, – ответила Вероника. – Чтобы было понятно: боль пройдёт, а память останется.

Он посмотрел на неё долгим взглядом – тем самым, от которого у неё замирало сердце.

– Ты мудрая, – сказал он.

– Я просто работаю с цветами, – смутилась она. – Они многое умеют говорить.

– А ты умеешь их слушать, – он помолчал. – Это редкий дар. Слышать то, что не говорит никто.

Вероника опустила глаза. Ей стало одновременно тепло и неловко – как будто он заглянул туда, куда не положено, и увидел что-то очень личное.

Она смотрела в его глаза – серо-голубые, с тёмным ободком, глубокие, как море, – и чувствовала, как тает. Тает, как мороженое на солнце. Быстро и необратимо. И ей не хотелось останавливаться.

– Дима, – сказала она. – Можно тебя спросить?

– Конечно.

– Почему ты без соцсетей? На самом деле.

Он помолчал. Провёл пальцем по краю бокала – медленно, задумчиво.

– У меня был неприятный опыт, – сказал он, наконец. – Люди, которые хотели мне навредить. Я решил, что проще исчезнуть из сети, чем постоянно оглядываться.

– Кто хотел тебе навредить?

Он посмотрел на неё. Долго. Взвешивая – сказать или нет.

– Это долгая история, – сказал он. – Может быть, в другой раз.

– Когда?

– Скоро, – он улыбнулся. – Обещаю.

Они доели, допили кофе. Катя за соседним столиком уже заказывала третий десерт – чтобы не выглядеть подозрительной. На её лице было написано такое страдание, что Вероника едва сдерживала смех.

– Пойдём гулять? – предложил Дима.

– Пойдём.

Он снова взял её за руку. Теперь это было естественно – переплетённые пальцы, тепло ладоней, лёгкое поскрипывание гальки под ногами. Они вышли из ресторана и пошли по набережной.

Ветер дул с моря – сильный, солёный, трепал волосы. Вероника закрыла глаза и позволила себе просто быть. Здесь. Сейчас. С ним.

Она не думала о завтра. Не думала о Кате, которая шла за ними на расстоянии, делая вид, что рассматривает ракушки. Не думала о тайнах, о прошлом, которое Дима обещал рассказать «в другой раз».

Она думала о том, как хорошо, когда есть, кому держать за руку.

– Вероника, – сказал Дима.

Она открыла глаза.

Он остановился, повернулся к ней. Взял обе её руки в свои – нежно, осторожно. Большими пальцами погладил тыльную сторону ладоней.

– Вчера ты сказала, что хочешь ребёнка, – голос его был тихим, серьёзным, без тени улыбки. – Это правда?

– Правда, – ответила она, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

– Я тоже хочу, – сказал он.

И в этот момент что-то изменилось.

Не в воздухе – в нём. В его взгляде появилась глубина, которую Вероника не заметила вчера. Не тоска. Не страх. Какая-то древняя, тяжёлая ответственность. Как будто он не просто говорил о желании – он говорил о том, что уже потерял.

Вероника хотела спросить, что это значит. Хотела спросить, откуда в его глазах эта тень. Хотела спросить, почему он так смотрит на неё – как на что-то драгоценное и одновременно запретное. Но не успела, потому что её телефон завибрировал.

Сообщение от Кати:

«Уходи. Срочно. Я нашла его. Он не тот, за кого себя выдаёт».

Вероника посмотрела на экран. Потом – на Диму.

Он улыбался. Но его глаза уже не улыбались. Они смотрели на неё с тревогой.

– Всё в порядке? – спросил он.

– Да, – соврала Вероника, убирая телефон в сумку. – Всё хорошо.

Но она уже знала, что это не так. Потому что, когда Катя говорит «уходи», уходить нужно немедленно. Вопрос только – куда? И от кого? От него? Или от правды, которая только начинала открываться?

Вероника сжала его руку сильнее, но внутри у неё поселился тот самый холодок – ледяной, липкий, как утренний туман над морем. Она боялась спросить. Но ещё больше она боялась узнать ответ.

Глава четвёртая. Два свидания и одна правда

Вероника смотрела на экран телефона и не верила своим глазам.

Сообщение от Кати было коротким – всего одна строка, но в ней уместилось столько напряжения, что казалось, экран сейчас треснет:

«Уходи. Срочно. Я нашла его. Он не тот, за кого себя выдаёт».

Она перечитала три раза. Четыре. Пять. Надеялась, что где-то между строчками спрятана шутка, розыгрыш, неудачный эксперимент Катиного чувства юмора (которого, как известно, у подруги практически не было). Но нет – сообщение было написано капслоком, без смайликов, без намёка на иронию. Катя была серьёзна – настолько, насколько она вообще могла быть серьёзной.

Вероника подняла взгляд на Диму.

Он стоял в двух шагах, всё ещё держа её руки в своих. Большие пальцы продолжали гладить тыльную сторону ладоней – машинально, как будто он не мог остановиться. Его улыбка была мягкой, тёплой, но в ней – Вероника вдруг заметила – появилось что-то новое. Может, напряжение в уголках губ? Может, лёгкая тень, пробежавшая по лбу, когда она опустила глаза в телефон?

– Что-то случилось? – спросил он.

– Да нет, – соврала Вероника, убирая телефон в сумку. Постаралась, чтобы голос звучал ровно, небрежно, как будто речь шла о чём-то незначительном. – Катя… переживает, что я не ем.

– Ты только что съела пасту с морепродуктами, – напомнил он, и в его голосе послышалась лёгкая ирония.

– Она переживает за меня всегда. Это её работа.

Дима рассмеялся – коротко, но искренне. Но Вероника заметила: смех вышел каким-то не таким, как вчера на пирсе. Будто он тоже что-то почувствовал, будто его тонкая, натренированная годами интуиция (а у рестораторов, она знала, интуиция на людей была отменная) подсказала ему: что-то не так.

– Твоя подруга, кажется, относится к жизни серьёзнее, чем большинство людей, – заметил он.

– Она относится к жизни как к детективному роману, – улыбнулась Вероника. – И она пока не поняла, кто в нём главный злодей.

– А кто, по-твоему?

– Может, никто. Может, в этой книге нет злодеев. Только люди, которые боятся.

Дима посмотрел на неё долгим взглядом – тем самым, от которого у неё каждый раз замирало сердце. В его глазах было что-то новое – не только нежность, но и грусть. Какая-то древняя, выношенная годами усталость.

– Ты мудрая, – повторил он. – Для своих лет.

– Я просто много ошибалась, – ответила Вероника. – Ошибки делают мудрым. Или циничным. Катя выбрала цинизм. Я – веру в лучшее.

– А что выбрал я? – спросил он, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на боль.

– Ещё не знаю, – честно ответила Вероника. – Но надеюсь узнать.

Они пошли дальше по набережной. Руки уже не держали – шли рядом, плечо к плечу, иногда касаясь локтями. Это случайное, почти невесомое касание электрическим током пробегало по коже Вероники, и каждый раз она ловила себя на мысли: «Как так может быть? Я знаю его меньше суток, а мне кажется, что я знала его всегда».

Сочи в этот час был особенно хорош. Солнце уже не пекло, как в полдень, а мягко золотило всё вокруг – море, горы, лица прохожих. Ветер стих, и воздух стал прозрачным, как стекло. Где-то вдалеке, за мысом, виднелись белые точки парусов. На набережной играл уличный музыкант – молодой парень с гитарой, пел что-то душещипательное про любовь и расставание.

Вероника чувствовала, как Катино сообщение жжёт карман, как уголь. Хотелось вытащить телефон, прочитать ещё раз, позвонить, закричать: «Что ты нашла?! Что значит „он не тот, за кого себя выдаёт“?!»

Но она не могла. Не при нём.

– Ты задумалась, – сказал Дима.

– Просто… солнце печёт, – она улыбнулась, надеясь, что улыбка выглядит естественно. – Давай сядем где-нибудь в тени?

Они нашли скамейку под раскидистым платаном – старым, разлапистым, с корнями, которые вылезали из земли, как морщинистые руки. Листья шелестели, отбрасывая кружевные тени. Море отсюда почти не было видно – только полоска бирюзы между домами, только лёгкий блеск на горизонте.

Вероника села, положила сумку на колени, пальцы сами потянулись к телефону. Она поймала себя на этом движении и сжала руку в кулак. Не сейчас. Не при нём.

– Ты не хочешь спросить меня о чём-то, – сказал Дима.

Это был не вопрос. Утверждение.

Она посмотрела на него. В упор. В его глазах – не боль, не обида. Понимание. И ещё что-то – смирение? Ожидание? Как будто он знал, что этот разговор рано или поздно случится, и просто ждал её вопроса.

– Почему ты так решил? – спросила она, хотя ответ уже знала.

– Потому что ты трогаешь сумку каждые три секунды, – он кивнул на её руки. – И потому что я вижу, как ты борешься с желанием посмотреть в экран. Ты не смотрела в телефон ни разу за весь обед, а теперь не можешь от него оторваться. Что-то изменилось.

Вероника выдохнула. Медленно, стараясь успокоить сердце, которое колотилось где-то в горле.

– Моя подруга… она нашла что-то про тебя, – призналась она. – Катя. Она… она не могла спать и…

– И провела расследование, – закончил Дима с лёгкой улыбкой. – Я понимаю. Такие девушки, как она, – они всегда всё проверяют. Потому что боятся.

– Ты не злишься?

– Нет, – он покачал головой. – Это нормально – хотеть знать правду. Я сам бы на её месте сделал то же самое. И даже больше.

Он помолчал. Провёл рукой по волосам – жест, который Вероника уже начинала узнавать. Значило: собирается с мыслями, решает, стоит ли говорить правду. Или как её преподнести.

– Я скажу тебе всё, – наконец сказал он. – Всё, что ты захочешь узнать. Но не здесь. Здесь слишком много людей, слишком много шума, слишком много посторонних глаз. Приходи завтра ко мне. Я приготовлю ужин. И расскажу.

– Почему не сейчас? – спросила Вероника. – Зачем ждать завтра?

Он посмотрел на неё – долгим, серьёзным взглядом. Солнце пробивалось сквозь листья платана и рисовало на его лице золотые кружева.

– Потому что сейчас ты не готова, – сказал он. – Ты вся в своей подруге, в её сообщении, в подозрениях. Ты слушаешь не меня – ты слушаешь её голос в своей голове. А завтра… завтра у тебя будет время подумать. И принять решение. Прийти или не прийти.

– А если я не приду? – тихо спросила Вероника.

– Тогда я пойму, – он пожал плечами. – И не стану тебя искать. Потому что ты имеешь право выбирать. Всегда.

Вероника хотела возразить. Сказать, что она уже выбрала. Что она придёт. Что Катин голос в её голове – это просто шум, который она научится отключать. Но не сказала. Потому что он был прав – она ещё не готова. Ей нужно было время. Нужно было увидеть Катю. Нужно было понять, что именно та нашла.

– Хорошо, – сказала она. – Завтра.

– В семь, – уточнил он.

– В семь.

Он встал. На секунду замер, глядя на неё сверху вниз. В его глазах было что-то тёплое и одновременно печальное – как у человека, который привык к потерям и не верит, что эта встреча будет другой.

– До завтра, Вероника, – сказал он.

– До завтра, Дима.

Он наклонился и поцеловал её в лоб. Легко, почти невесомо – как будто боялся сделать больно. Потом развернулся и ушёл – быстрой, ровной походкой, не оборачиваясь. Белая рубашка мелькнула между прохожими и растворилась в толпе.

Вероника осталась на скамейке одна. Ветер шевелил её волосы, платан шелестел листьями, чайки о чём-то спорили на пляже. Мир вокруг был прекрасен и безмятежен – только у неё внутри бушевал ураган.

Телефон завибрировал снова.

Катя: «Ты где? Ты жива? ОТВЕЧАЙ».

Она набрала номер.

– Я в порядке, – сказала вместо приветствия.

– Ты с ним? – голос Кати был напряжённым, как струна. Вероника слышала, как подруга ходит по комнате – быстрые, нервные шаги.

– Уже нет, – ответила Вероника.

– Слава богу, – выдохнула Катя. – Срочно приходи в номер. Я всё покажу. Ты должна это увидеть.

– Что – «это»?

– Не по телефону, – отрезала Катя. – Приходи.

И отключилась.

Номер встретил Веронику запахом кофе и паники.

Катя расхаживала по комнате, как тигр в клетке – три шага в одну сторону, три в другую, резкий разворот, снова. На кровати лежал ноутбук, открытый на нескольких вкладках. Экран был заставлен окнами – документами, фотографиями, статьями, какими-то серыми таблицами. Повсюду – распечатки, которые Катя успела сделать, пока Вероника шла от набережной: листы с печатями, подписями, датами.

– Садись, – сказала Катя, указывая на стул у зеркала.

Вероника села, как провинившаяся школьница – прямая, руки на коленях, взгляд устремлён на подругу. Катя встала напротив, скрестила руки на груди. В её глазах горел тот самый огонь, который она зажигала в суде, когда чувствовала, что правда на её стороне.

– Я нашла его, – начала Катя. – Не сразу. Он очень хорошо спрятан. Но у меня есть знакомый в одной базе…

– В какой базе? – перебила Вероника.

– Неважно, – отмахнулась Катя. – Важно – кто он такой на самом деле.

Катя щёлкнула мышкой. На экране появилась фотография – мужчина лет тридцати пяти, с тёмными волосами и серыми глазами. Дима. Но другой – не тот, которого Вероника знала. На десять лет старше. В дорогом костюме. С бейджиком на лацкане. Сдержанная улыбка, взгляд – спокойный, уверенный, как у человека, который привык управлять.

– Дмитрий Владимирович Корсаков, – прочитала Катя. – Тридцать семь лет. Владелец сети ресторанов «Моремания» – семь заведений в Москве, Санкт-Петербурге и Сочи.

Вероника смотрела на экран. На этого другого Диму – старшего, серьёзного, в костюме. Владелец сети ресторанов. Не шеф-повар. Бизнесмен.

– Какой ресторан? – спросила она, и голос её прозвучал чужим. – Он сказал, он шеф-повар.

– Он и есть шеф-повар, – кивнула Катя. – И владелец. В одном лице. Это не запрещено. Но он не сказал тебе, что владеет семью ресторанами. Не сказал, что он – не просто повар, а человек, который управляет империей.

– Может, он не хотел хвастаться? – предположила Вероника.

– Хвастаться – нет, – согласилась Катя. – Но врать – врал. Сказал «шеф-повар» – умолчал про «владелец». Это недоговорка. А недоговорка – это ложь.

Катя сделала паузу. Потом добавила – тихо, почти шёпотом:

– И он вдовец.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как свинец. Вероника почувствовала, как пол уходит из-под ног. Вдовец. Не разведён, не холост – вдовец.

– Что? – прошептала она.

– Его жена умерла три года назад, – Катя говорила медленно, как будто боялась, что Вероника не выдержит и сломается. – Рак. Быстро. Ей было тридцать два. Осталась дочь. Ей сейчас шесть лет.

Катя щёлкнула мышкой, и на экране появилась новая фотография. Семейная – Дима с красивой женщиной, светловолосой, улыбчивой, с глазами цвета летнего неба. Между ними – маленькая девочка в розовом платье, с огромными бантами. Девочка смеялась, показывая пальцем на что-то за кадром.

Вероника смотрела на это фото и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не ревность – нет. Только не ревность. Что-то другое. Понимание того, что у него была жизнь до неё. Большая, полная, настоящая. Жена. Дочь. Счастье. И всё это рухнуло в один день.

– Он скрывал, – сказала Катя. – Понимаешь? Три года он не появлялся в соцсетях, не давал интервью, не ходил на светские мероприятия. Удалил всё, что можно. Потому что журналисты… ну, ты понимаешь. Владелец сети ресторанов, молодой вдовец – это же золотая жила для жёлтой прессы.

– Зачем ему скрываться в Сочи?

– Он купил этот ресторан месяц назад, – Катя ткнула пальцем в экран. – «Аквамарин», где вы сегодня обедали, – его. И он, – она снова ткнула, на этот раз в фотографию, – не шеф-повар, который стоит у плиты. Он прилетел сюда, чтобы… я не знаю. Переждать? Пережить? Сбежать от прошлого?

Вероника молчала. Смотрела на фотографию жены – красивой, живой, настоящей. И думала: «Что я чувствую? Боль? Обиду? Ревность к той, кого больше нет?»

– Вероник, – Катя села напротив, взяла её за руки. – У него есть дочь. У него было прошлое. Он не сказал тебе ни слова.

– Но мы знакомы два дня, – тихо ответила Вероника, чувствуя, как внутри поднимается волна – то ли защиты, то ли отчаяния. – Он не обязан был рассказывать.

– Он обязан был сказать, что вдовец! – почти выкрикнула Катя. – Что у него ребёнок! Это важная информация, если ты планируешь…

– Ничего я не планирую, – перебила Вероника.

– Планируешь, – Катя покачала головой. – Я вижу твои глаза. Ты уже купилась. Уже думаешь о будущем. Уже представляешь, как вы вместе идёте по набережной, держась за руки. А он – он скрыл от тебя главное.

– А что, если он хотел рассказать? – возразила Вероника. – Что, если он ждал подходящего момента? Что, если он боялся, что я уйду, как только узнаю?

– И правильно боялся, – отрезала Катя. – Потому что ты сейчас должна уйти. Это красный флаг, Вероника. Самый красный из всех возможных. Вдовец с маленьким ребёнком, который скрывает своё прошлое на первом свидании – это не романтический герой. Это человек, который не готов к новым отношениям. Который будет сравнивать тебя с ней. Который…

– Хватит! – Вероника встала. Так резко, что стул отъехал назад и ударился о кровать. – Хватит, Катя. Я поняла.

Она подошла к окну. Море было всё таким же – бирюзовым, безмятежным, равнодушным к человеческим страстям. Оно не знало, что у её мира только что появилась трещина. Оно не знало, что внутри Вероники сейчас рушится что-то важное – то, что она строила последние два дня, кирпичик за кирпичиком.

– Он пригласил меня завтра на ужин, – сказала она, глядя на горизонт. – Обещал рассказать всё.

– Ты не пойдёшь, – немедленно заявила Катя.

– Пойду, – твёрдо сказала Вероника.

– Вероника!

– Я пойду, Кать, – она повернулась к подруге. В её глазах не было страха – была решимость. Такая же твёрдая, как галька на пляже. – Я пойду, чтобы выслушать. Чтобы понять. А потом решу.

– Ты не представляешь, – прошептала Катя, – как на это похож сценарий фильма, где девушка исчезает после второго свидания.

– Повезло, что мы не в фильме, – усмехнулась Вероника.

– Мы всегда в фильме, – сказала Катя. – Просто не знаем жанра. Может, это комедия. Может, триллер. Может, драма. А может, всё вместе.

Вероника подошла к подруге, обняла её. Катя сначала напряглась – привычно, рефлекторно, – потом расслабилась, уткнулась носом в плечо.

– Ты не обязана меня защищать, – сказала Вероника. – Я взрослая девочка.

– А я взрослая девочка, которая видела слишком много плохих фильмов, – отозвалась Катя. – И знает, чем это кончается.

– Чем?

– Никто не знает. Поэтому и страшно.

Утром следующего дня Вероника проснулась раньше будильника.

Солнце только вставало – розовое, нежное, как лепесток пиона. Оно ещё не поднялось над горизонтом, но уже окрасило море в акварельные тона – лиловый, персиковый, золотой. Чайки ещё спали. Город ещё не проснулся. Только где-то вдалеке, наверное, в порту, прогудел теплоход – низко, протяжно, как напоминание о том, что жизнь продолжается.

Вероника долго стояла у окна, глядя на горизонт. Думала. О Диме. О его жене, которой больше нет. О девочке, которая носит, наверное, смешные банты и теряет молочные зубки. О том, как он, наверное, плакал, когда получил диагноз. О том, как он, наверное, держал её за руку в последние минуты. О том, как он, наверное, обещал ей, что справится. Что вырастит дочь. Что будет жить дальше.

«А я? – подумала Вероника. – Где в этой истории я?»

Она не знала. Не могла знать. Но чувствовала: если она сейчас уйдёт, не выслушав, не попытавшись понять – она будет жалеть об этом всю жизнь.

Потом она сделала то, что умела лучше всего – переключилась.

До вечера оставалось много времени. И она решила: сегодня будет не одно, а два свидания. Одно – с прошлым, которое так и не смогла забыть. Второе – с будущим, которое пугало и манило одновременно.

Первое случилось в полдень.

Вероника шла по набережной, думая о том, что неплохо бы выпить холодного лимонада с мятой и базиликом – вчерашний, в кафе у пирса, был на удивление хорош. Солнце пекло немилосердно, даже сквозь соломенную шляпу чувствовался его жар. Море сегодня было особенно красивым – ярко-синим, с белыми барашками волн. Где-то на горизонте виднелся кораблик – маленький, белый, почти игрушечный.

И вдруг – навстречу ей вышел Артём.

Инструктор по виндсёрфингу – загорелый до черноты, с браслетом из ракушек на запястье и неизменной улыбкой, которая, казалось, никогда не покидала его лица. На нём были ярко-зелёные шорты и белая футболка с надписью «Surf or die». Волосы выгорели на солнце почти добела.

– Вероника? – он прищурился, будто не веря своим глазам. – Ты ещё здесь?

– А ты думал, я уплыла? – улыбнулась она.

– Думал, что такие девушки, как ты, задерживаются в Сочи не больше пары дней, – он подошёл ближе, оказался выше, чем она запомнила. – А потом их увозят принцы на белых самолётах.

– Принцы, – хмыкнула она. – Все принцы почему-то либо женаты, либо… – она запнулась, не зная, можно ли говорить «вдовцы».

– Либо что? – заинтересовался Артём.

– Либо слишком хорошо прячутся, – закончила она.

Артём внимательно посмотрел на неё. Солнце светило ему в спину, отбрасывая длинную тень на асфальт.

– У тебя случилось что-то? – спросил он вдруг серьёзно. Без обычной улыбки, без кокетства.

– С чего ты взял?

– У тебя глаза грустные, хотя ты улыбаешься, – он покачал головой. – Это редкий талант – улыбаться грустными глазами. Моя бывшая так умела. Поэтому она и бывшая.

Он был лёгким. Слишком лёгким. Как газировка – пенится, шипит, щиплет язык, но оставляет после себя только сладкое послевкусие и никакой глубины. И нет в нём той тяжести, той тайны, которая была в Диме. Но, может, лёгкость – это то, что ей сейчас нужно? Может, не надо лезть в чужие души, вскрывать чужие раны? Может, лучше просто пить лимонад, смеяться над шутками и не думать о завтрашнем дне?

– Хочешь лимонада? – спросил Артём. – Я знаю место. Там делают такой имбирный, что мозг вышибает.

– Хочу, – сказала Вероника и пошла за ним.

Они сидели в маленьком баре прямо на песке. Деревянные столики, плетёные стулья, зонты от солнца. Ноги в босоножках утопали в тёплой гальке – приятно, почти медитативно. Артём заказал два имбирных лимонада с мятой и лаймом.

– Почему ты не на занятиях? – спросила Вероника, отпивая холодный напиток.

– Выходной, – пожал плечами Артём. – Раз в неделю я беру паузу. Иначе можно возненавидеть море. А я не хочу его ненавидеть.

– Ты любишь море?

– О, да, – усмехнулся он. – Оно – моя работа, моя страсть, мой дом. Я вырос на этом берегу. Я знаю каждый камень, каждую волну, каждую чайку в лицо.

– Чайки все на одно лицо, – заметила Вероника.

– Это ты так думаешь, потому что не присматривалась, – он улыбнулся. – У них разные характеры. Есть наглые, есть пугливые, есть глупые, а есть мудрые. Как у людей.

Артём рассказывал о том, как учил кататься на доске одну девушку, а она упала в воду и закричала: «Я тону!» – хотя глубина была по колено. Как потом выяснилось, она вообще не умела плавать, но очень хотела понравиться инструктору.

– Это любовь была? – спросила Вероника.

– Нет, – улыбнулся он. – Любовь – когда тонут не в воде, а в глазах.

Он сказал это так легко, будто цитировал открытку из сувенирной лавки. Вероника невольно сравнила с Димой. Дима бы не сказал так. Дима бы промолчал, взял за руку, и этого было бы больше, чем любых слов. Потому что Дима – это тишина, в которой слышно всё. А Артём – это шум, в котором ничего не разобрать.

– Слушай, – сказал Артём, отставляя бокал. – У меня сегодня вечером свободное окно. Может, сходим куда-нибудь? Танцы? Кино? Пляж под луной?

Вероника посмотрела на него. Красивый. Открытый. Никакой тайны – всё на ладони. Никаких вдовцов, никаких дочерей, никаких семи ресторанов. Просто парень, который любит море и не боится улыбаться.

Она могла бы. Могла бы сказать «да», пойти с ним, забыть про Диму, про вдовство, про сообщение Кати, про ребёнка, который живёт в другом городе и ждёт папу. Могла бы раствориться в этом лёгком, ни к чему не обязывающем флирте.

Но вместо этого она сказала:

– Сегодня не могу. Извини.

– Завтра? – не сдавался он.

– И завтра, наверное, нет.

Он понял. Кивнул. Улыбнулся – чуть грустнее, чем обычно.

– Значит, тот самый? – спросил он.

– Возможно, – ответила Вероника.

– Тогда держись, – он взял её руку и легонько сжал – по-дружески, без намёка. – Такие мужчины, как тот самый, обычно самые сложные. Но если он выбрал тебя – значит, ты стоишь его сложностей.

Он ушёл первым – махнул рукой, надел солнечные очки и растворился среди пляжных зонтиков, ярких, как конфетные фантики. Вероника осталась сидеть на гальке, смотреть на море и думать.

Она выбрала.

Ещё до того, как Артём предложил танцы. Ещё до того, как Катя нашла документы. Ещё в тот вечер на пирсе, когда Дима взял её за руку и сказал: «Я хочу тебя поцеловать».

Она выбрала его.

Даже не зная правды. Даже не зная, что у него была жена. Даже не зная, что есть маленькая девочка, которая ждёт папу.

Она выбрала его просто так. Потому что сердце – оно не спрашивает документы. Оно просто бьётся быстрее, когда видит его. И всё.

Вечером она собиралась долго.

Душ – тёплый, с пеной, с гелем, пахнущим ванилью и кокосом. Волосы – высушила феном, уложила крупными волнами. Платье – не то, вчерашнее, а другое. Белое. Длинное. Лёгкое, как облако. Оно струилось при каждом движении, переливалось на свету, делало её похожей на героиню старого фильма.

Катя сидела на кровати, скрестив ноги, и сверлила её взглядом.

– Ты уверена? – в сотый раз спросила она.

– Уверена.

– Возьми с собой баллончик.

– Не возьму.

– Тогда хотя бы поделись геолокацией, – потребовала Катя.

– Уже поделилась, – вздохнула Вероника, поправляя сережки.

– И звони мне каждый час, – добавила Катя. – Не реже.

– Кать, я иду на ужин, а не на допрос в гестапо.

– В гестапо хотя бы кормят перед расстрелом, – мрачно заметила Катя.

Вероника рассмеялась. Потом подошла к косметичке, долго выбирала – какой флакон сегодня? Что соответствует моменту? Что скажет о ней больше, чем слова?

Она выбрала «Поцелуй ночи». Чувственные, с мускатом и карамелью, с нотой запретного плода. Для особых случаев.

Она пшикнула на шею, на запястья, за уши. Аромат разлился тёплой, дурманящей волной – сладкий, глубокий, чуть терпкий. Пахло не просто клубникой – пахло тайной. Обещанием. Риском.

Она посмотрела на себя в зеркало. Белое платье, лёгкий загар, глаза блестят – не то от слёз, не то от решимости. На щеках – лёгкий румянец.

– Если я не вернусь до двенадцати, – сказала она, – вызывай полицию.

– Вызову спецназ, – пообещала Катя.

– Договорились.

Она вышла.

Дима встретил её у дверей своей квартиры.

Квартира была на верхнем этаже старого дома – того самого, мимо которого они проходили вчера. Тёмный подъезд с мраморным полом, старый лифт с коваными дверцами, запах воска и времени. Вероника поднималась и чувствовала, как сердце колотится где-то в груди.

Он ждал на пороге. В белой рубашке, с закатанными рукавами, босиком. Волосы чуть влажные – видимо, недавно из душа.

– Проходи, – сказал он.

Она прошла.

Квартира оказалась небольшой, но уютной. Высокие потолки, лепнина, старый паркет. На стенах – картины: море, горы, закаты. На полках – книги, много книг. Нет фотографий – ни одной. Только на подоконнике – горшок с базиликом и маленькая стеклянная фигурка слона.

Стол был накрыт на двоих. Белая скатерть, свечи в подсвечниках, хрустальные бокалы. На тарелках – что-то красивое, пахнущее травами и лимоном. На плите что-то томилось, издавая аромат, от которого у Вероники заурчало в животе.

– Садись, – он показал на стул. – Я сейчас.

Он ушёл на кухню. Вероника осталась одна в комнате. Огляделась. Всё было продумано, чисто, красиво – но безлико. Как будто здесь жил человек, который не хотел оставлять следов. Или который боялся их оставлять.

Она подошла к книжной полке. Взяла первую попавшуюся – томик Бродского, потрёпанный, с закладками. Открыла наугад: «Ни страны, ни погоста не хочу выбирать…»

– Ты читаешь Бродского? – спросила она, когда Дима вернулся с бутылкой вина.

– Иногда, – он улыбнулся. – Когда грустно.

– А сегодня грустно?

– Сегодня – нет, – он посмотрел на неё. – Сегодня волнительно.

Он разлил вино – красное, густое, пахнущее вишней и дубом. Протянул ей бокал.

– Белое? – спросила Вероника, принимая.

– Красное, – ответил он. – Ты не против?

– Не против, – сказала она, хотя обычно не пила красное.

Сегодня – всё было впервые. Всё было особенным.

Он сел напротив, но не за стол – на подоконник, спиной к закату. Огонь свечей освещал его лицо снизу, делая его почти красивым – нет, красивым. Всегда красивым. Но сейчас в этом лице было что-то новое – уязвимость.

– Ты знаешь, – сказал он, глядя на неё. – Твоя подруга нашла обо мне всё.

– Откуда ты знаешь? – спросила Вероника, хотя догадалась: он чувствовал. Чувствовал, как она изменилась за эти сутки.

– Потому что я сам бы нашёл, – он отпил вино, поставил бокал на подоконник. – Она молодец – настойчивая, внимательная, въедливая. Правильная подруга для такой девушки, как ты.

– Какой – «такой»?

– Доверчивой, – сказал он. – Открытой. Легко ранимой. Которая верит в клубнику и чудеса.

Он помолчал. Собрался с мыслями.

– Мою жену звали Лена, – сказал он. – Она умерла три года назад. Рак поджелудочной. Быстро. Страшно. За три месяца.

Вероника молчала. Сердце колотилось где-то в груди.

– У нас есть дочь. Алиса. Ей шесть. Сейчас она с моей мамой в Москве. Я приехал в Сочи, потому что… не мог больше находиться там. В каждой кофейне – её запах. В каждом парке – её смех. В каждой книге – её закладка. Я просто не мог дышать.

Он говорил тихо, почти шёпотом. Не смотрел на Веронику – смотрел на свечу. Пламя колебалось от ветра, отбрасывало тени.

– Я не знал, как жить дальше, – продолжал он. – Думал, что если сбегу – станет легче. Переехал в Сочи. Открыл ресторан. Работал с утра до ночи, чтобы не думать. Не помогало.

– А потом?

– Потом я увидел тебя, – он, наконец посмотрел на неё. В его глазах стояли слёзы. – На набережной. Ты шла в соломенной шляпе и улыбалась чайкам. И я подумал: «Боже, как же давно я не видел такой лёгкости».

Вероника почувствовала, как по щеке течёт слеза.

– Почему ты не сказал мне сразу? – спросила она. – О Лене? Об Алисе?

– Потому что… – он запнулся. – Потому что ты первая женщина за три года, на которую я посмотрел и захотел жить. Не существовать. Жить. И я боялся, что если ты узнаешь правду – уйдёшь. Решишь, что я слишком сложный. Слишком сломанный. Слишком… с грузом.

– Ты боялся, что я испугаюсь?

– Я боялся, что ты будешь права, если испугаешься, – он усмехнулся горько. – Потому что я и правда сложный. У меня есть дочь, у которой умерла мама. У меня есть прошлое, которое я не могу забыть. У меня есть рестораны, которые требуют внимания. У меня нет соцсетей – потому что однажды меня уже сломали через них. Я – не подарок, Вероника. Я – вызов.

Вероника встала. Подошла к нему. Они стояли лицом к лицу – в полуметре. Между ними – тишина и красное вино в бокалах. И свечи. И закат за окном.

– Дима, – сказала она. – Я флорист. Я работаю с умирающими цветами каждый день. Я знаю, что такое смерть. Я видела, как вянут розы, как сохнут пионы, как осыпаются лепестки цветов. И знаю, что любовь не лечит смерть. Но она даёт силы жить дальше. Ты жил. Ты растил дочь. Ты открыл ресторан. Ты не сломался.

– А ты? – спросил он. – Ты не боишься?

– Боюсь, – честно сказала Вероника. – Очень. Но не тебя. Не твоего прошлого. Не твоей дочери. Я боюсь, что не справлюсь. Что буду недостаточно хороша для вас.

Он посмотрел в её глаза. Долго. Так, что она забыла, как дышать.

– У меня есть дочь, – сказал он. – Она любит динозавров, не ест лук и боится грозы. Ты готова к этому?

– Я не знаю, – честно ответила она. – Но я хочу попробовать.

Он взял её за руку. Поднёс к губам и поцеловал – нежно, почтительно, как целуют святыню.

Она закрыла глаза. И в этот момент – за дверью что-то грохнуло.

– Полиция, открывайте! – раздался голос из коридора. Громкий, требовательный, с металлическими нотками.

Вероника узнала этот голос. Катя. Она привела полицию.

– Катя, нет! – закричала Вероника, бросаясь к двери.

– Полиция, немедленно откройте дверь! – повторил голос.

Дима смотрел на Веронику. В его глазах не было страха – только грусть. И какое-то странное понимание.

– Она права, – сказал он тихо. – Проверять меня – правильно.

– Она ненормальная! – почти закричала Вероника, распахивая дверь.

На пороге стояла Катя – раскрасневшаяся, запыхавшаяся, в той самой кепке с надписью «I see dead people». Волосы растрепаны, глаза горят. За её спиной маячил полицейский – молодой, высокий, с усами, которые явно были предметом его гордости, и с таким скучающим лицом, будто его оторвали от ужина, чтобы вытащить на очередной ложный вызов.

– Вероника! Ты жива! – Катя схватила подругу за плечи и принялась ощупывать, проверяя целостность конечностей.

– Кать, я в порядке!

– Ты не отвечала на сообщения двадцать минут! – Катя ткнула пальцем в часы. – Двадцать минут, Вероника! За это время можно совершить убийство, расчленить труп и вывезти останки в море!

– Мы разговаривали! – Вероника попыталась высвободиться, но Катя уже просочилась в квартиру и вцепилась взглядом в Диму.

Он стоял у окна, спокойный, как удав. Бокал с красным вином в руке. Свечи позади него горели ровным пламенем, создавая почти кинематографичную картинку.

– Ага, – сказала Катя, подозрительно щурясь. – Значит, вы «разговаривали». При свечах. С вином. В закрытой квартире.

– Катя, прекрати!

– А где ребёнок? – Катя обернулась к Веронике. – Ты знаешь, что у него есть ребёнок? Он тебе сказал?

– Сказал, – тихо ответила Вероника.

– И ты не убежала?

– Нет.

Катя посмотрела на Диму. Долго. Взвешивающе. Потом перевела взгляд на полицейского, который терпеливо ждал в дверях.

– Извините, – сказала она ему. – Ложная тревога. Можете идти.

Полицейский облегчённо выдохнул, пожелал «спокойной ночи» и исчез. Катя осталась. Закрыла за ним дверь. Сама.

– Я останусь, – объявила она, скрещивая руки на груди. – На всякий случай.

– Кать…

– Я сяду в углу и не буду мешать, – пообещала Катя. – Обещаю.

Она тут же устроилась в кресле у окна, достала телефон и, судя по всему, приготовилась к долгому сидению. Вероника посмотрела на Диму. Тот пожал плечами с такой безмятежностью, что стало ясно: его уже ничем не проймёшь.

– У неё хорошо получается, – сказал он. – Заботиться.

– Это её суперсила, – вздохнула Вероника.

– И её проклятие, – буркнула Катя из кресла, не поднимая головы.

Ужин продолжился втроём. Катя отказалась от вина («Я за рулём трезвости»), но от еды – нет. Дима подал запечённые овощи, ризотто с трюфельным маслом и какой-то невероятный десерт – что-то с лимоном и мёдом, в меру сладкое, в меру кислое, тающее во рту.

Катя ела молча, но Вероника заметила, как её глаза округлились после первого же кусочка ризотто. Она пыталась сохранять каменное выражение лица, но еда была слишком вкусной.

– Вкусно, – процедила Катя сквозь зубы. Как будто признавать это было больно.

– Спасибо, – улыбнулся Дима.

Они говорили о всякой ерунде – о погоде, о доме, о том, какие места в Сочи стоит посмотреть. Катя иногда вставляла едкие комментарии, но в целом вела себя тише воды.

Когда часы пробили одиннадцать, Вероника встала.

– Нам пора, – сказала она.

– Я провожу, – Дима поднялся.

– Не надо, – отрезала Катя. – Я провожу её сама. Спасибо за ужин.

Она вцепилась в Вероникину руку и потащила её к выходу, не дав подруге даже попрощаться нормально. Дима остался стоять у открытой двери. В последний момент Вероника обернулась.

– Завтра? – спросила она.

– Завтра, – ответил он.

Катя захлопнула дверь.

На улице было тепло, пахло ночными цветами и морем. Вероника глубоко вздохнула – впервые за несколько часов.

– Ну и как он? – спросила Катя, когда они отошли подальше от дома.

– Ты сама видела, – устало ответила Вероника.

– Я видела, что он хорошо готовит, – Катя поправила кепку. – Это не показатель душевных качеств. Маньяки тоже хорошо готовят. Им нужно чем-то привлекать жертв.

– Он рассказал про жену, – тихо сказала Вероника. – Про дочь. Он был честен.

– Только после того, как его раскусили, – поправила Катя. – Не путай последовательность.

Они шли по тёмной улице, освещённой редкими фонарями. Где-то вдалеке лаяла собака. Звёзды над головой казались слишком яркими – как будто кто-то рассыпал сахар по чёрному бархату.

– Кать, – сказала Вероника. – Спасибо.

– За что? – удивилась Катя.

– За то, что ты есть, – Вероника взяла подругу за руку. – За то, что волнуешься. За то, что привела полицию. Даже если это было глупо.

– Это не было глупо, – обиделась Катя. – Это была обоснованная мера предосторожности.

– Обоснованная, – согласилась Вероника. – Но завтра – без полиции. Хорошо?

Катя вздохнула. Посмотрела на звёзды.

– Без полиции, – сказала она. – Но с геолокацией.

– Договорились.

Они свернули к морю. Там, в темноте, плескались волны – тихие, убаюкивающие. Чайки спали. Город затихал.

– Знаешь, – сказала Катя, – я, кажется, начинаю ему верить.

– Кому?

– Твоему Диме, – Катя помолчала. – Не потому, что он мне понравился. А потому, что он смотрит на тебя так, как никто никогда не смотрел. Даже те, кто обещал любить вечно.

– А как?

– Как будто ты – последний цветок на земле, – Катя покачала головой. – И он боится, что ты завянешь, если он не будет поливать тебя каждый день.

Вероника остановилась. Повернулась к подруге.

– Ты становишься романтичной, – сказала она.

– Это пройдёт, – заверила Катя. – Как только мы вернёмся в Москву, я снова стану циничной и подозрительной.

– А если мы не вернёмся?

Катя замерла.

– В каком смысле?

– В прямом, – Вероника посмотрела на море. – Что, если я останусь здесь? С ним?

– Ты серьёзно? – голос Кати дрогнул.

– Я не знаю, – честно сказала Вероника. – Но я хочу попробовать.

Катя молчала. Долго. Потом сказала:

– Тогда я останусь с тобой.

– А как же Москва? Работа?

– Москва подождёт, – Катя пожала плечами. – А работа… адвокат везде найдёт клиентов. Даже в Сочи.

– Ты из-за меня? – Вероника посмотрела на подругу.

– Я из-за себя, – ответила Катя. – Потому что если ты вляпаешься в очередную любовную авантюру, мне придётся тебя вытаскивать. А из Сочи это проще, чем из Москвы.

Они рассмеялись. Обнялись. Стояли на набережной, обнявшись, под звёздами, и обе думали об одном: что это лето изменило их навсегда. Только Вероника думала о любви. А Катя – о том, как бы эту любовь не уничтожила реальность.

Но реальность, как всегда, была сложнее их фантазий.

И она только начиналась.

Глава пятая. У каждого своё лето

На следующее утро Катя проснулась раньше Вероники.

Не потому, что не спала – спала, и даже хорошо, без кошмаров. А потому, что услышала, как за окном кто-то поёт. Не чайки, не радио – человек. Мужской голос, низкий, чуть хрипловатый. Катя подошла к окну, выглянула.

Внизу, у подъезда, стоял мужчина. Невысокий, коренастый, с рыжеватой бородкой и веснушками, которые делали его похожим на подростка. В руках он держал бумажный стаканчик с кофе и что-то насвистывал – мелодию, которой Катя не узнала.

– Это кто? – спросила она Веронику, которая уже проснулась и потягивалась на кровати.

– Понятия не имею, – ответила та, зевая. – Но выглядит симпатично.

– Симпатично – это не критерий, – буркнула Катя, но продолжала смотреть.

Мужчина поднял голову. Увидел её в окне. И улыбнулся.

Катя отшатнулась от окна, как ошпаренная.

– Что? – спросила Вероника, садясь на кровати. – Что случилось?

– Ничего, – слишком быстро ответила Катя. – Просто… солнце слепит.

– Он тебе улыбнулся, – догадалась Вероника. – Ты покраснела.

– Я не краснею, – отрезала Катя. – У меня аллергия на утреннее солнце.

– Аллергия на утреннее солнце проявляется сыпью, а не румянцем на щеках.

Катя хотела возразить, но не успела – в дверь постучали. Три коротких удара.

– Это он, – сказала Вероника.

– Кто «он»?

– Твой поклонник с кофе.

– Он не мой поклонник, – возмутилась Катя. – Он просто… постовой. Или разносчик газет. Или…

– Открой уже, – перебила Вероника.

Катя набросила халат (чёрный, конечно), поправила волосы (которые, как назло, торчали в разные стороны), открыла дверь.

На пороге стоял тот самый мужчина. Вблизи он оказался ещё более веснушчатым, чем издалека – мелкие рыжие крапинки покрывали переносицу, скулы, даже уши. Глаза – зелёные, с золотыми искорками, как у кота, который только что съел сметану.

– Привет, – сказал он. – Я ваш сосед снизу. Лёня. Кофе пьёте?

– Мы пьём чай, – сказала Катя, хотя кофе она тоже любила.

– А я кофе, – он протянул ей стаканчик. – Это вам. Американо, как вы любите.

– Откуда вы знаете, как я люблю кофе?

– Вы вчера заказывали в баре «Бриз», – он улыбнулся. – Я запомнил.

Катя замерла. Она была в «Бризе» вчера днём, пока Вероника гуляла с Димой. Заказала американо – чёрный, горький, без сахара, как всегда. Но этот… Лёня… запомнил.

– Вы работаете в «Бризе»? – спросила она.

– Бармен, – кивнул он. – Третий год. Днём кофе, вечером коктейли.

– И вы пришли к нам в шесть утра, чтобы принести кофе?

– Я иду на работу, – он показал на рюкзак за спиной. – Проходил мимо. Решил занести. Добрые дела повышают карму.

Катя взяла стаканчик. Кофе был горячим, ароматным и идеальной температуры, как будто он знал, когда она проснётся.

– Спасибо, – сказала она, чувствуя, как краснеет. – Но в следующий раз не надо. Я сама могу купить кофе.

– А если я хочу купить вам кофе? – спросил Лёня.

– Тогда купите, – неожиданно для себя ответила Катя. – Но сначала я вас проверю.

– Проверяйте, – улыбнулся он. – Мне скрывать нечего.

Он ушёл – быстрым, лёгким шагом, насвистывая ту же мелодию. Катя стояла в дверях, сжимая стаканчик, и смотрела ему вслед.

– Ну? – раздался из комнаты голос Вероники.

– Ничего, – Катя закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. – Просто… какой-то парень.

– Который принёс тебе кофе в шесть утра? – Вероника вылезла из кровати, накинула халат. – Это не «какой-то парень». Это «тот самый парень».

– Он не тот самый, – отрезала Катя. – Он просто бармен, который…

– Который запомнил, как ты любишь кофе, – перебила Вероника. – С одного раза. Это не просто бармен. Это мужчина, которому ты интересна.

Катя хотела возразить, но не смогла. Потому что внутри неё – там, где обычно жила холодная, рациональная, всё контролирующая личность, – вдруг что-то ёкнуло.

– Я проверю его, – сказала она, отставляя кофе на стол. – По всем базам.

– Конечно, – улыбнулась Вероника. – А потом?

– А потом… не знаю. Посмотрим.

Это «посмотрим» было маленькой, но важной победой. Вероника знала: Катя никогда не говорит «посмотрим», если не планирует смотреть. Обычно она говорит «нет» или «исключено» или «я вызову полицию». А «посмотрим» – это почти «да».

Вечером, после того как Вероника ушла на свидание с Димой (вторая встреча, на этот раз без полиции и без Кати, которая нарочно осталась в номере, чтобы «отдохнуть от твоей романтики»), Катя сидела одна на балкончике, смотрела на море и пила чай.

– Чай? – раздалось снизу.

Она выглянула. Лёня стоял внизу, в фартуке, с бутылкой воды в руке.

– Я думала, вы работаете, – сказала Катя.

– У меня перерыв, – он улыбнулся. – Я каждые два часа выхожу дышать воздухом. А вы – чай пьёте? Вроде любите кофе.

– Я пью чай, когда думаю.

– О чём?

– О том, проверять вас или нет.

Лёня рассмеялся – громко, заразительно, так что кто-то на соседнем балконе тоже засмеялся, сам не зная почему.

– Проверяйте, – сказал он. – У меня нет криминального прошлого. Есть только кошачье настоящее.

– Какое ещё кошачье настоящее?

– У меня есть кот, – признался Лёня. – Рыжий. Толстый. Наглый. Его зовут Бакс. Он живёт на холодильнике и требует колбасу три раза в день.

Катя смотрела на него сверху вниз. Солнце садилось за его спиной, и он весь был в золотом свете – рыжие волосы, веснушки, улыбка.

– Коты не врут, – сказала она. – Если кот вас любит – вы хороший человек.

– Так проверьте у кота, – предложил Лёня.

– Я проверю у вас, – отрезала Катя.

– Проверяйте. Я даю согласие.

Он подмигнул и ушёл в бар – насвистывая, как обычно. Катя осталась на балконе. Достала телефон, открыла заметки.

«Лёня, – написала она. – Бармен, «Бриз». Рыжий, веснушки, кот. Проверить по базам. Первое впечатление: не раздражает».

Она посмотрела на последнюю фразу, подумала и добавила: «Улыбается, как дурак. Это подозрительно».

На следующий день Катя пришла в бар «Бриз» официально – с ноутбуком, с вопросами, с напечатанным списком того, что она хотела проверить.

Лёня стоял за стойкой, протирал бокалы и улыбался.

– Доброе утро, – сказал он.

– Доброе, – ответила Катя, садясь на высокий стул. – Я буду проводить проверку.

– А кофе будете?

–Буду.

– Какой?

– Американо. Чёрный. Без сахара, – она запнулась. – Но сегодня можно с корицей.

Лёня кивнул и принялся за кофе. Катя достала ноутбук, открыла базу данных. Начала задавать вопросы.

– Ваше полное имя?

– Леонид Алексеевич Громов.

– Дата рождения?

– 12 апреля 1995 года.

– Место рождения?

– Краснодар.

– Образование?

– Высшее. Юридический факультет КубГУ.

Катя подняла голову.

– Вы юрист?

– Был, – Лёня поставил перед ней чашку с кофе. – Ушёл из профессии два года назад. Работал следователем в полиции. Уволился по собственному желанию.

– Почему?

– Потому что устал видеть человеческое дерьмо каждый день, – просто ответил он. – Хотелось чего-то светлого. Кофе, например.

Катя взяла чашку. Кофе был идеальным – горячим, ароматным, с правильной горчинкой.

– Вы работали в полиции, – сказала она. – В уголовном розыске?

– В отделе по раскрытию тяжких преступлений, – кивнул Лёня. – Три года. Потом понял, что это не моё.

– Что – «не моё»?

– Ловить плохих, – он пожал плечами. – Оказалось, что мир не чёрно-белый. Что плохие часто выглядят как хорошие. А хорошие иногда совершают ужасные вещи. Я не смог с этим жить. Ушёл. Открыл бар.

Катя молчала. Она знала это чувство – когда мир рассыпается на серые куски, и уже непонятно, где правда, а где ложь.

– Я тоже адвокат, – сказала она. – И иногда думаю уйти.

– Куда?

– Не знаю. Может, в сыщики.

– Сыщики – это та же полиция, только без формы, – заметил Лёня. – Вы будете видеть то же дерьмо.

– Но на своих условиях.

Он посмотрел на неё – долго, внимательно. В его глазах было что-то новое – не просто интерес, а понимание.

– Вы сильная, – сказал он. – Я таких, как вы, боюсь.

– Почему?

– Потому что сильные женщины обычно одиноки. Им трудно найти пару. Они проверяют, сомневаются, отталкивают. А потом оказывается, что они просто боялись довериться.

Катя замерла с чашкой у губ.

– Это вы обо мне?

– Это я о себе, – улыбнулся Лёня. – Я тоже сильный. И одинокий. И боюсь довериться. Но с вами почему-то не боюсь.

Он сказал это так просто, так естественно, что Катя не нашла слов для ответа. Она просто сидела, пила кофе и чувствовала, как внутри неё – впервые за долгое время – что-то оттаивает.

Вероника ждала Катю в номере до вечера.

Когда подруга вернулась – с папкой, с красными глазами, с запахом чужой квартиры и кошачьей шерсти на джинсах, – она не стала ничего спрашивать. Просто подвинулась на кровати, похлопала по подушке.

Катя села рядом. Молчала долго. Потом сказала:

– У него есть кот. Рыжий. Толстый. Наглый.

– Я знаю, – улыбнулась Вероника. – Ты говорила.

– Кот меня принял, – добавила Катя. – Это главное. Котов невозможно обмануть. Если кот принял – значит, человек хороший.

– Ты веришь в это?

– Я проверяла, – сказала Катя. – Коты чувствуют страх. Агрессию. Фальшь. Если кот спокойно спит при человеке – значит, человек безопасен.

– Бакс спал?

– Как сурок, – кивнула Катя. – Даже не шелохнулся. Я его погладила – он замурлыкал. Он меня принял.

– Значит, Лёня хороший.

– Значит, Лёня хороший, – согласилась Катя.

Она положила голову на плечо подруги. Вероника обняла её.

– Ты остаёшься? – спросила Вероника.

– Остаюсь, – ответила Катя. – С ним.

Она помолчала. Потом добавила – совсем тихо, на грани слышимости:

– Знаешь, я думала, что быть сильной – это никого не подпускать. А оказалось… быть сильной – это доверять. Даже когда страшно.

– Кать, – Вероника погладила её по голове. – Ты мой герой.

– Я знаю, – ответила Катя. – Но спасибо.

Они сидели в темноте, смотрели на луну, и каждая думала о своём. Вероника – о Диме, о его губах, о том, как хорошо, когда есть, кому доверять. Катя – о Лёне, о его рыжих волосах, о том, как он поцеловал её впервые, когда она проверяла розетки в его квартире.

Где-то внизу, на набережной, уже не играла музыка. Чайки спали. Море дышало ровно и глубоко.

Лето продолжалось.

И у каждой из них теперь была своя история.

Глава шестая. Четверо в лодке, не считая кота

Идея двойного свидания принадлежала Лёне.

– А чего сидеть по углам? – сказал он, когда Катя в очередной раз отказалась от прогулки «только вдвоём, потому что это подозрительно». – Позови свою подругу и её парня. Будет весело.

– Весело – это когда все живы и при деле, – буркнула Катя.

Но Вероника, узнав о предложении, загорелась мгновенно.

– Гениально! – воскликнула она. – Вчетвером! На пикник! Я куплю клубнику!

– Только без клубники, – поморщилась Катя. – От неё уже тошнит.

– Никогда нельзя сказать «без клубники» в присутствии Вероники, – заметил Дима, который слушал этот разговор по громкой связи. – Это как сказать «без воздуха».

– Вот видишь, он меня понимает! – Вероника сияла.

Катя закатила глаза, но спорить не стала.

Местом выбрали маленькую бухту в получасе езды от города. Лёня настоял: «Там людей мало, вода чистая, и никто не помешает нам… ну, вам… ну, всем». Катя проверила бухту по спутниковым картам, нашла три отзыва (два восторженных, один с жалобой на медуз) и выдала заключение: «Место подходит для проведения досуга при условии соблюдения техники безопасности».

– Ты с ума сошла, – прошептала Вероника, когда Лёня отошёл.

– А что? – искренне удивилась Катя. – Медузы – это серьёзно. Ожог может вызвать аллергическую реакцию.

– Ты не в командировку едешь, а на пикник!

– Пикник – это мероприятие повышенной опасности. Открытый огонь, острые предметы, алкоголь, неизвестные водоёмы. Я должна быть готова.

– К чему?

– Ко всему.

В субботу утром они загрузились в арендованную машину – Дима за руль, Лёня на переднее сиденье, девушки сзади. Вероника нанесла «Ноту счастья» – зелёную, утреннюю. Катя – репеллент от комаров («В лесу полно кровососущих, а я у них на первом месте в меню»).

Лёня обернулся и принюхался.

– Чем это пахнет? Клубникой? В машине?

– Это я, – смутилась Вероника.

– Круто, – сказал Лёня и улыбнулся так широко, что стал похож на довольного кота. – А у меня нет запаха. Только дезодорант «Морской бриз». Вы же не против?

– Море – это хорошо, – кивнул Дима, выруливая на трассу.

– Море – это отлично, – поправила Катя. – Но если вы будете отвлекаться на запахи, мы врежемся в дерево.

– Какая ты позитивная, – восхитился Лёня.

– Это называется «ответственное отношение к жизни».

– А у тебя ресницы длинные, – сказал Лёня, глядя на неё в зеркало заднего вида. – Я раньше не замечал.

Катя покраснела – в который раз за эту неделю. Вероника сжала её руку и прошептала: «Расслабься».

«Никогда», – прошептала в ответ Катя.

Бухта оказалась именно такой, как обещал Лёня: маленький галечный пляж, окружённый соснами, вода прозрачная, как слеза, и ни души. Только чайка на камне, которая смотрела на них с таким видом, будто они нарушили её личную территорию.

– Красота, – выдохнула Вероника, скидывая сандалии.

– Опасная красота, – поправила Катя, осматриваясь. – Узкий вход, только одна тропа. Если что – отрезаны от внешнего мира.

– И поэтому ты взяла с собой спутниковый телефон? – спросил Лёня, заглядывая в её рюкзак.

– И лодку надувную, – кивнула Катя. – И ракетницу.

– Ты ракетницу взяла на пикник?!

– На всякий случай.

Дима, который разгружал сумку с едой, посмотрел на Катю с новым уважением.

– Вы не подруга, – сказал он. – Вы личная служба безопасности.

– Спасибо, – ответила Катя. – Я воспринимаю это как комплимент.

Лёня расстелил пледы. Вероника разложила еду – простые, но вкусные вещи: сыр, виноград, оливки, свежий багет, домашний лимонад. И да – маленькая корзинка клубники, которую она всё-таки прихватила, спрятав от Катиного взгляда.

– Я вижу эту корзинку, – сказала Катя, не оборачиваясь.

– Не видишь.

– Чувствую.

Лёня засмеялся. У него был заразительный смех – громкий, раскатистый, как гром вдалеке. Вероника заметила, что Катя при этом смехе неуловимо меняется – уголки её губ поднимаются, глаза становятся мягче. Как будто внутри неё кто-то щёлкает тумблером «спокойствие».

Они купались. Лёня и Дима плавали наперегонки – оба оказались отличными пловцами. Вероника сидела на камне, болтала ногами в воде и смотрела, как они смеются, фыркают, брызгаются.

Катя стояла по колено в воде, скрестив руки на груди, и делала вид, что ей всё равно.

– Иди в воду, – крикнул Лёня.

– Холодно, – соврала Катя.

– Вода двадцать пять градусов!

– Для меня холодно.

– Ты же не рептилия.

– А ты проверял?

Лёня вышел из воды, отряхнулся, как пёс, и взял Катю за руку.

– Пойдём, – сказал он. – Я не кусаюсь.

– Я не боюсь, что ты укусишь, – возразила Катя. – Я боюсь, что у тебя судорогой сведёт ногу, и мне придётся тебя спасать.

– Тогда будешь моим героем.

– Я и так герой. В своей голове.

Она пошла. Вода доходила ей до колен, до пояса, до груди. Лёня не отпускал её руку. Вероника видела, как Катя сначала напряглась, потом – медленно, как сугроб на солнце – начала таять. Её плечи опустились. Голова склонилась набок.

Они стояли в воде по шею и о чём-то говорили. Лёня улыбался. Катя – нет, но её лицо стало… открытым. Таким Вероника не видела подругу никогда.

– Добрая у тебя подруга, – сказал Дима, садясь рядом.

– Добрая? – удивилась Вероника. – Катя? Она колючая, как ёж.

– Колючки – это защита, – покачал головой Дима. – Она боится.

– Чего?

– Что её разлюбят. Поэтому она не подпускает близко.

Вероника посмотрела на Диму. В его глазах не было осуждения – только понимание.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что я тоже так жил три года, – ответил он. – Колючки отращивал. Думал, что так безопаснее. А потом понял: безопасно – это не значит жить.

Он взял её за руку. Просто. Естественно.

– Я рад, что ты пробила мою броню, – сказал он тихо.

– Я не пробивала, – улыбнулась Вероника. – Я просто была собой. А ты сам решил открыться.

– Может быть, – он поцеловал её в висок. – А может, ты просто пахнешь так, что невозможно закрываться.

Вероника рассмеялась.

– Это духи.

– Это ты.

После купания они устроились в тени сосен. Лёня достал гитару – оказывается, он играл. Не виртуозно, но душевно, с переборами и дурацкими песнями про любовь и море.

Катя сначала сидела с каменным лицом, но к третьей песне начала подпевать. Фальшиво. Ужасно. Так, что Вероника чуть не заплакала от смеха.

– Я тебя умоляю, не пой, – попросил Лёня, но с такой нежностью в голосе, что Катя покраснела и замолчала.

– Я вообще-то пела в хоре в школе, – обиделась она.

– В хоре глухих?

– В хоре мальчиков. Это было экспериментальное учебное заведение.

Лёня заржал. Дима закашлялся от смеха. Вероника уткнулась лицом в плечо Димы, чтобы не видеть пунцовую Катю.

– Ладно, – сказала Катя, вставая. – Я пошла собирать хворост для костра.

– Только без ракетницы, – крикнул Лёня вдогонку.

– Ракетница при мне, – донеслось из кустов.

Когда Катя ушла, повисла пауза. Лёня перестал играть. Дима смотрел на море. Вероника чувствовала, что сейчас случится что-то важное.

– Она классная, – сказал Лёня, глядя в сторону кустов, где скрылась Катя. – Ваша Катя.

– Наша, – улыбнулась Вероника. – Она ещё лучше, чем кажется. Просто боится.

– Я заметил, – кивнул Лёня. – У неё взгляд как у кошки, которую гладят против шерсти. Глаза закрываются, а лапа когти выпускает.

Точного описания Вероника не слышала никогда.

– Ты ей нравишься, – сказала она.

– Знаю, – ответил Лёня.

Он помолчал, покрутил колок гитары.

– Я был женат, – сказал он негромко. – Три года. Развелись год назад. Хорошо развелись – без скандалов, без дележа котов. Просто поняли, что не подходим. А потом я встретил вашу Катю. Она заказала американо, а посмотрела на меня так, будто я уже украл что-то из её сумки.

– Это её обычный взгляд.

– Знаю. Это меня и зацепило. Она не притворяется. Она – это она.

Вероника почувствовала, что у неё на глаза наворачиваются слёзы. Не от грусти – от какой-то огромной, разливающейся внутри нежности к этому рыжему парню с гитарой.

– Береги её, – сказала она.

– Постараюсь, – улыбнулся Лёня. – Если она позволит.

Катя вернулась с охапкой хвороста. Лицо – красное, волосы растрёпаны, в волосах – веточка.

– Что вы тут обсуждали без меня? – спросила она подозрительно.

– Тебя, – честно ответил Лёня.

– Я знаю. И что?

– Что у тебя в волосах веточка.

Катя потрогала голову, нашла веточку, выбросила её.

– Это маскировка, – сказала она. – В лесу нужно сливаться с окружением.

– Ты сливаешься с окружением только в чёрном, – заметил Дима.

– А я в бирюзовом, – огрызнулась Катя, садясь на плед. – Лёня, разводи костёр.

– Есть, мой генерал.

– Я не генерал, я…

– Ты мой командир, – перебил Лёня, уже собирая ветки в пирамидку.

Катя замолчала. Но Вероника видела – подруге нравится. Очень нравится.

Костёр разгорелся быстро. Лёня оказался не только музыкантом, но и умелым костровым – огонь получился ровным, без дыма. Катя сидела рядом, протянув руки к пламени, и казалась почти умиротворённой.

Вероника и Дима сидели чуть поодаль, на камне, с которого открывался вид на залив. Солнце клонилось к закату, вода стала золотой.

– Расскажи мне о ней, – попросила Вероника.

– О ком?

– О своей дочери. Об Алисе.

Дима помолчал. Потом сказал – тихо, с такой теплотой, что Вероника почувствовала, как у неё сжимается сердце:

– Она любит динозавров. Не принцесс, не единорогов – динозавров. Особенно трицератопсов. Говорит, потому что у них три рога, как у маленьких драконов. У неё есть плюшевый трицератопс, его зовут Панцирь. Она таскает его везде. В садик, в гости, даже в ванну.

– Мило, – улыбнулась Вероника.

– Ещё она рисует, – продолжал Дима. – Ужасно. В смысле, технически ужасно – руки кривые, всё съезжает. Но она рисует такие истории… Вот мама – облако. Потому что она теперь на небе. А папа – дерево с корнями. Потому что он сильный. А она сама – птичка между ними, которая летает туда-сюда.

Вероника почувствовала, как по щеке течёт слеза. Дима заметил, стёр её большим пальцем.

– Ты плачешь, – сказал он.

– От счастья, – ответила она. – Что ты мне рассказал.

– Я никому не рассказывал про Панциря, – признался он. – А тебе почему-то могу.

Вероника взяла его лицо в ладони. Поцеловала. Медленно, глубоко, так, чтобы он запомнил этот поцелуй навсегда.

– Я хочу познакомиться с Алисой, – сказала она, отстранившись.

– Серьёзно?

– Да.

Дима выдохнул. Шумно. Как будто держал внутри этот выдох три года.

– Скоро, – сказал он. – Я всё устрою.

Сзади раздалось покашливание.

– Извините, что прерываю ваш сериал, – сказала Катя, стоя над ними с двумя кружками лимонада. – Но если вы сейчас не выпьете, Лёня обидится. Он собственноручно выжал эти лимоны.

– Лимоны он выжал, – буркнул Лёня из-за её спины. – А сахар добавила она. И пролила половину.

– Я пролила по техническим причинам.

– Каким?

– Емкость была неустойчива.

– Емкость стояла на столе.

– Значит, стол был кривой.

Вероника и Дима переглянулись и рассмеялись. Катя насупилась, но кружки всё же вручила. Лёня сел рядом с ней, обнял за плечи – Катя сначала дёрнулась, потом… не убрала его руку.

– Это прогресс, – прошептала Вероника Диме.

– Титанический, – согласился он.

Они пили лимонад. Закат разгорался всё ярче – розовый, оранжевый, лиловый. Море успокоилось, только изредка волны целовали гальку. Где-то вдалеке зажглись первые звёзды.

– А давайте играть? – предложил Лёня.

– Во что? – насторожилась Катя.

– В ассоциации. Я говорю слово, вы – что приходит в голову.

– Скучно, – отрезала Катя.

– А давайте на желания? – предложила Вероника. – Кто не угадал ассоциацию – выполняет желание того, кто загадал слово.

– Опасно, – заметил Дима.

– Весело, – парировала Вероника.

Катя подозрительно посмотрела на Лёню.

– Ты что-то задумал, – сказала она.

– Я ничего не задумал, – ангельским голосом ответил Лёня. – Я просто хочу узнать тебя получше.

– Я простая.

– Это ты так думаешь.

Они сели в круг. Лёня начал:

– Море.

Дима: «Свобода». Вероника: «Дом». Катя: «Опасность».

– Опасность? – Лёня поднял бровь.

– В море можно утонуть. Или встретить акулу. Или наступить на медузу.

– Какая же ты… – он не договорил. Улыбнулся. – Ладно. Мои ассоциации – «солёный поцелуй». Все не угадали. Желание?

– Загадывай, – вздохнула Вероника.

– Дима, поцелуй Веронику.

– Это не желание, это награда, – улыбнулся Дима и поцеловал Веронику. Легко, быстро, но так, что Катя отвернулась.

– Не при всех же, – проворчала она.

– Следующее слово, – сказал Лёня. – «Понедельник».

Катя: «Утро». Вероника: «Цветы». Дима: «Планёрка». Лёня: «Твои глаза, когда ты злишься». Катя поперхнулась лимонадом.

– Что?

– Я сказал, – Лёня смотрел на неё в упор. – Когда ты злишься, твои глаза становятся зелёными. Как море перед штормом.

– Они у меня серые, – выдавила Катя.

– Нет. Зелёные. Я видел.

Наступила тишина. Даже чайка замолчала. Катя сидела, не моргая, и в её глазах действительно плескалось что-то зелёное – от неба, от воды, от него.

– Ты всё время говоришь странные вещи, – сказала она, наконец.

– Я говорю правду, – ответил Лёня. – Это странно только для тех, кто не привык.

Вероника сжала руку Димы. Он сжал в ответ. Четверо у костра. Море. Звёзды. Лето.

И вдруг Катя сказала:

– Лёня, а ты не боишься, что я тебя проверю по всем базам?

– Проверяй, – пожал он плечами. – Мне скрывать нечего. Кроме того, что я в детстве съел у сестры мороженое и сказал, что это собака.

– Собака съела мороженое?

– У нас не было собаки, – признался Лёня. – Я просто плохо врал.

Катя рассмеялась. Впервые за весь вечер – по-настоящему, открыто. Лёня смотрел на неё как на чудо.

– Ты красивая, когда смеёшься, – сказал он.

– Ты красивая всегда, – сказал он.

– Ты, – он взял её за руку. – Просто ты.

Катя не убрала руку. И не сказала ничего едкого.

Вероника и Дима переглянулись.

– Мне кажется, – прошептала Вероника, – или наша Катя…

– Да, – кивнул Дима. – Она пропала.

– В хорошем смысле?

– В лучшем.

Они смотрели на огонь. Чайка на камне, уставшая следить за этой вознёй, улетела. Звёзд стало больше. Вода стала чёрной, как смоль.

– Дима, – сказала Вероника.

– Да?

– Я хочу, чтобы это лето никогда не кончалось.

Он притянул её к себе, поцеловал в макушку и сказал:

– Не кончится. Оно только начинается.

Они не знали, что завтра утром в номер Кати придёт письмо – без обратного адреса, с одной фразой, которая перевернёт всё.

Но это уже совсем другая история.

Глава седьмая. Письмо без обратного адреса

Они вернулись в номер далеко за полночь. Вероника плыла в облаке счастья – Дима провожал её до дверей, поцеловал в лоб, сказал что-то нежное, и она до сих пор чувствовала тепло его губ на своей коже.

Утро следующего дня началось с конверта.

Катя нашла его под дверью номера, когда вышла за кофе. Белый прямоугольник, никаких пометок, только её имя, написанное от руки: «Катерине». Она поднесла конверт к свету, понюхала, пощупала на предмет скрытых лезвий. Потом села на корточки и осмотрела пол – нет ли следов, отпечатков, крошек. Всё было чисто. Слишком чисто.

– Письмо, – сказала она, заходя в номер.

Вероника, которая только что проснулась и сидела на кровати, растрепанная и сонная, мгновенно проснулась.

– Открой, – сказала она.

– Нет, – Катя положила конверт на стол. – Это может быть ловушкой.

– Кто будет подкладывать тебе ловушки в сочинском гостевом доме?

– Та, кто хочет, чтобы я ушла от Лёни, – ответила Катя.

– Ты ревнуешь? – догадалась Вероника.

– Я не ревную, – слишком быстро ответила Катя. – Я анализирую.

– Кого?

– Вчера в баре была одна женщина, – Катя поджала губы. – Светлые волосы, длинные ноги, духи «Шанель №5». Она смотрела на Лёню так, будто он – последний мужчина на земле.

– И что он?

– Он улыбнулся. Вежливо. Как улыбаются клиентам, – Катя помолчала. – Но она… она смотрела по-другому. С надеждой. С ожиданием. Как будто у них есть какая-то тайна.

– Кать, может, это просто клиентка?

– Клиентки не приходят каждый день полгода, как оказалось, – отрезала Катя. – Клиентки не знают, какой кофе он любит. Клиентки не пишут анонимных писем.

Вероника насторожилась.

Катя надела резиновые перчатки (всегда носила с собой – на случай, если придётся брать вещдоки), достала письмо из конверта, развернула. На листке – обычная офисная бумага, распечатано на принтере. Текст:

«Катерина, вы в опасности. Леонид Громов – не тот, за кого себя выдаёт. Он скрывает своё прошлое в полиции. Спросите его о деле № 847, и вы всё поймёте. Берегите себя. Доброжелатель».

– Ты думаешь, письмо от той женщигы? – спросила Вероника.

– Я не знаю, – Катя встала, прошлась по комнате. – Но кто-то же его написал. Кто-то, кто знает про его прошлое в полиции. Кто-то, кто хочет, чтобы я ушла. Кто-то, кто ревнует.

Она остановилась у окна и Вероника увидела, что подруга бледна – бледнее обычного.

– Кать, – мягко сказала Вероника, подходя и кладя руку на плечо подруги. – Если ты ревнуешь – скажи ему. Спроси прямо. Не мучай себя догадками.

– Я не умею, – прошептала Катя. – Я не умею говорить о чувствах. Я умею проверять, искать, находить. А говорить – нет.

– Научишься, – улыбнулась Вероника. – Ради него.

Катя промолчала. Но в её глазах мелькнуло что-то новое – не страх, не сомнение, а робкая, неуверенная надежда.

Катя перечитала письмо три раза. Четыре. Пять.

– Дело № 847, – медленно сказала она. – Он рассказывал мне о каком-то деле. О коррупции. О том, как его вынудили уйти. Может, это оно?

– Или номер её телефона, – предположила Вероника. – Может, это намёк.

– Намёк на что?

– Не знаю, – пожала плечами Вероника. – Но «доброжелатель» – это явно не доброжелатель. Кто подписывается так в анонимных письмах?

Катя снова прочитала письмо. Потом достала телефон, сфотографировала его со всех ракурсов. Потом аккуратно убрала в файл – для отпечатков.

– Я покажу это Лёне, – сказала она. – Спрошу, что за дело № 847.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас.

Она скинула пижаму, натянула джинсы, футболку, кепку. На секунду замерла перед зеркалом – и сняла кепку. Оставила волосы распущенными. Вероника заметила, но ничего не сказала. Катя вышла.

Бар «Бриз» только открывался. Лёня протирал стойку, расставлял стаканы, проверял кофемашину. Увидел Катю – улыбнулся.

– Ранняя пташка, – сказал он. – Американо?

– Дело № 847, – ответила Катя, кладя письмо на стойку.

Лёня перестал улыбаться. Взял конверт, прочитал. Лицо его стало серьёзным, почти каменным.

– Откуда это?

– Подложили под дверь сегодня утром, – Катя смотрела на него в упор. – Что за дело, Лёня?

Он помолчал. Провёл рукой по лицу и собирается с мыслями, решает, стоит ли говорить правду.

– Дело № 847, – медленно сказал он, – это то самое, из-за которого я уволился. Коррупция, взятки, крышевание незаконного бизнеса. Мои доказательства исчезли. Меня попросили уйти.

– Кто мог знать об этом деле?

– Многие, – он покачал головой. – Следователи, прокуроры, адвокаты. Но кто бы ни написал это письмо, он знает больше. Он знает, что дело № 847 было закрыто за «отсутствием состава преступления». И он хочет, чтобы ты об этом узнала.

– Зачем?

– Чтобы ты сомневалась во мне, – просто ответил Лёня. – Чтобы ты думала, что я что-то скрываю. Чтобы ты ушла.

Катя смотрела на него. В его глазах не было лжи – была усталость. Усталость человека, который устал доказывать, что он хороший.

– Кто это может быть? – спросила она. – Кто знает о деле и хочет нам навредить?

– Не знаю, – ответил Лёня. – Но я найду.

– Мы найдём, – поправила Катя.

Он посмотрел на неё – долгим, серьёзным взглядом. Потом взял её за руку.

– Ты веришь мне? – спросил он.

– Я проверяю факты, – ответила Катя. – Факты показывают, что ты не врёшь.

– Этого достаточно?

– Пока да, – она сжала его пальцы. – Но если я узнаю, что ты что-то скрываешь…

– Ты уйдёшь? – он усмехнулся. – С баллончиком?

– С баллончиком, – кивнула Катя.

Лёня рассмеялся – грустно, но искренне.

– Договорились, – сказал он. – А теперь давай кофе.

Катя села за стойку. Смотрела, как он готовит американо – быстрыми, уверенными движениями. Засыпает зёрна, сбивает пенку, заливает кипяток. И думала: кто бы ни написал это письмо, он просчитался. Она не уйдёт. Она будет сидеть в этом баре каждый день, пока не узнает правду.

– Лёня, – сказала она.

– Да?

– Та женщина. Света. Она знает о деле № 847?

Лёня замер. Повернулся к ней.

– Откуда ты знаешь про Свету?

– Я была вчера в баре, – призналась Катя. – Сидела в углу. Наблюдала.

– За мной?

– За ней, – поправила Катя. – Она смотрела на тебя так, будто вы знакомы. Будто у вас есть секрет.

Лёня поставил чашку перед ней.

– Света – это… сложно, – сказал он. – Она приходит уже полгода. Заказывает мохито и смотрит. Я не знаю, кто она, чем занимается, зачем приходит. Я не спрашиваю.

– Но она тебе нравится?

– Мне нравится, что она платит по счёту и уходит, – ответил Лёня. – Всё.

– А ей нравишься ты, – Катя почувствовала, как внутри поднимается волна – горячая, горькая. Ревность. – Очень.

– Мне всё равно, – он взял её за руку. – Потому что есть ты.

Катя хотела сказать что-то едкое – про то, что не верит, про то, что проверит, про то, что у неё есть баллончик. Но не сказала. Вместо этого она отпила кофе и спросила:

– А что, если письмо от неё?

Лёня задумался.

– Возможно, – сказал он. – Но тогда ей известно про дело № 847. А откуда? Она не похожа на полицейского или прокурора.

– Может, она чья-то дочь? Сестра? Жена?

– Возможно, – повторил он. – Но тогда она знает меня не как бармена. А как следователя.

Катя допила кофе. Поставила чашку на стойку.

– Я выясню, – сказала она. – Кто она. И зачем пишет письма.

– Катя…

– Я выясню, – повторила она. – Это моя работа. И теперь – моя жизнь.

Она встала, наклонилась и поцеловала его в щёку. Легко, быстро – так, чтобы он не успел опомниться. Потом развернулась и вышла, не оборачиваясь.

Лёня остался стоять за стойкой – с чашкой в руке, с глупой улыбкой на лице, с чувством, что эта женщина перевернула его жизнь с ног на голову.

Катя вернулась в номер, включила ноутбук, открыла базы данных. Света. Светлана. Светлана Сергеевна. Светлана Владимировна. Десятки имён, сотни фотографий.

Она нашла её через три часа.

Светлана Андреевна Ковальчук, 34 года. Живёт в Сочи. Работает в городской прокуратуре. Помощник прокурора. Стаж – семь лет.

Катя смотрела на экран и не верила своим глазам. Помощник прокурора. Та самая женщина, которая заказывала мохито и строила глазки Лёне. Которая знала про дело № 847, потому что имела к нему доступ. Которая, возможно, и закрыла его – за «отсутствием состава».

– Вот ты кто, – прошептала Катя.

Она сняла очки, потерла переносицу. Потом достала телефон, набрала номер Лёни.

– Это она, – сказала вместо приветствия. – Света. Светлана Андреевна Ковальчук. Помощник прокурора. Она вела дело № 847. Она его закрыла.

Лёня молчал. Так долго, что Катя подумала – связь прервалась.

– Ты уверена? – спросил он, наконец.

– Абсолютно, – ответила Катя. – Я проверила по трём базам. Фото совпадает. Дата рождения совпадает. Место работы совпадает.

– Тогда зачем она ходит в мой бар?

– Чтобы смотреть на тебя, – сказала Катя. – Чтобы чувствовать власть. Чтобы знать, что ты здесь, что ты никуда не делся, что она всё ещё может тебя контролировать.

Лёня выдохнул. Шумно, как будто держал этот выдох внутри целую вечность.

– И письмо от неё? – спросил он.

– Скорее всего, – кивнула Катя, хотя он не мог видеть её кивок. – Она хотела, чтобы я усомнилась в тебе. Чтобы ушла. Чтобы ты остался один. Уязвимый.

– А теперь?

– А теперь мы знаем, кто враг, – Катя посмотрела в окно. Море было бирюзовым, безмятежным. – И мы знаем, что делать.

– Что?

– Прийти к ней и поговорить. По-человечески, – Катя помолчала. – Или по-прокурорски. Как пойдёт.

Лёня снова замолчал. Потом сказал:

– Ты удивительная.

– Я знаю, – ответила Катя. – Но ты говори, мне нравится.

Он рассмеялся.

– Завтра? – спросил он.

– Завтра, – согласилась Катя.

– В семь?

– В семь.

Она положила трубку. Откинулась на спинку стула. Закрыла глаза.

Перед глазами стояла Света – красивая, ухоженная, с идеальным маникюром и дорогими духами. И Лёня, который сказал: «Мне всё равно. Потому что есть ты».

Катя улыбнулась. Впервые за долгое время – спокойно, без надрыва.

Она не знала, что завтрашний разговор перевернёт всё. Что Света расскажет такую правду, от которой у неё похолодеет внутри. Что прошлое Лёни окажется сложнее, чем она думала.

Но это будет завтра.

А сейчас – она просто сидела у окна, смотрела на море и чувствовала, как внутри – впервые за много лет – что-то оттаивает.

Вечером Вероника нашла Катю на балконе с закрытым ноутбуком на коленях. Подруга не плакала, не смеялась – просто сидела и смотрела на закат.

– Ну что? – спросила Вероника.

Катя повернулась. В её глазах стояло что-то новое – не страх, не подозрение.

– Письмо написала Света, – сказала она. – Помощник прокурора. Она хотела, чтобы я ушла от Лёни. Чтобы он остался один. Уязвимый.

– Зачем?

– Потому что она его любит, – Катя усмехнулась горько. – Или думает, что любит. А на самом деле – хочет контролировать. Он – единственное дело, которое она не смогла закрыть чисто. Оно висит на ней. И пока он рядом – она помнит. А если он будет один, сломленный, несчастный – она сможет им управлять.

– И что ты будешь делать?

– Завтра иду к ней, – сказала Катя. – Поговорить по душам.

– С помощником прокурора? – не поверила Вероника.

– С женщиной, – поправила Катя. – Которая тоже умеет любить. И ошибаться.

Она встала, подошла к перилам, вдохнула солёный воздух.

– Знаешь, – сказала она. – Я думала, что быть сильной – это никого не подпускать. А оказалось… быть сильной – это доверять. Даже когда страшно.

– Кать, – Вероника подошла и обняла подругу. – Ты мой герой.

– Я знаю, – ответила Катя. – Но спасибо.

Луна висела над морем, круглая и жёлтая. Где-то внизу, на набережной, играла музыка. Чайки спали.

Катя смотрела на горизонт и думала о завтрашнем дне. О разговоре со Светой. О Лёне. О том, как она – Катя, вечный детектив, вечный следователь, вечный адвокат – впервые в жизни собиралась не проверять, а верить.

И это было страшнее любой базы данных.

Но она была готова.

Потому что любовь – она не в письмах. Не в прошлом. Не в деле № 847.

Она здесь. В этом городе. В этом баре. В этом мужчине с рыжими веснушками и толстым котом.

И Катя не собиралась её упускать.

Глава восьмая. Тот, кто стоял за дверью

На следующий день в семь вечера Катя стояла перед дверью с табличкой «Помощник прокурора Ковальчук С.А.».

Здание городской прокуратуры оказалось сталинской постройки – высокие потолки, мраморные полы, запах казёнщины и старых бумаг. Охранник на входе долго проверял документы, звонил куда-то, уточнял. Катя терпеливо ждала. Она надела сегодня не чёрное – тёмно-синий костюм, белую блузку, туфли на небольшом каблуке. Волосы собрала в строгий пучок.

– Проходите, – сказал охранник. – Кабинет 317.

Она поднялась на третий этаж. Коридор был длинным, с высокими окнами, выходящими во внутренний двор. В конце – дверь из тёмного дерева, массивная, с латунной ручкой.

Катя постучала. Два коротких удара.

– Войдите, – раздался голос – низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой.

Она вошла.

Кабинет оказался просторным, с большой люстрой, портретами чиновников на стенах и огромным письменным столом, за которым сидела Света.

Она была красивее, чем в полумраке бара. Светлые волосы уложены в идеальную причёску, на лице – аккуратный макияж, подчёркивающий зелёные глаза. Белая блузка, тёмная юбка, жемчужные серьги. Ничего лишнего. Всё – статус, власть, уверенность.

– Присаживайтесь, – Света указала на стул напротив. – Я ждала вас.

– Знали, что я приду? – Катя села, положила сумочку на колени.

– Догадывалась, – Света улыбнулась – тонко, без тепла. – Вы – адвокат. Вы не умеете оставлять вопросы без ответов.

– А вы – помощник прокурора, – ответила Катя. – Вы не умеете оставлять людей в покое.

Света откинулась на спинку кресла. Её лицо не изменилось – ни тени смущения, ни капли вины.

– Письмо написала я, – сказала она. – Не буду отрицать. Вы бы всё равно узнали. Я хотела, чтобы вы ушли от Лёни.

– Почему?

– Потому что он не для вас, – просто ответила Света. – Он для меня.

Катя сжала ручку сумочки. Внутри всё кипело, но она заставила себя сохранять спокойствие.

– Вы закрыли дело № 847, – сказала она. – Вы знали, что оно сфабриковано. Что доказательства исчезли. Что Лёню заставили уйти. И вы ничего не сделали.

– Я сделала, – Света подалась вперёд. – Я закрыла дело. Это было единственное, что я могла сделать, чтобы защитить его.

– Защитить? – Катя не поверила своим ушам. – Вы уничтожили его карьеру!

– Я спасла его жизнь, – Света повысила голос. В её глазах мелькнуло что-то живое – не холод, не расчёт, а настоящая, выстраданная боль. – Вы не знаете, что там было. Кто стоял за той схемой. Если бы он продолжил копать, его бы убрали. Не уволили – убрали. Навсегда.

Катя замолчала. Она знала такие дела – когда правда опаснее лжи. Когда молчание – единственный способ выжить.

– Он не знает, – сказала она. – Лёня не знает, что вы его спасли.

– И не узнает, – отрезала Света. – Я не герой. Я просто… не могла позволить ему умереть.

Она встала, подошла к окну. За стеклом серел сочинский вечер, горели фонари, где-то вдалеке мерцало море.

– Я люблю его, – сказала Света, не оборачиваясь. – С первого дня, как увидела в коридоре прокуратуры. Он нёс папку с делом, улыбался чему-то своему, и я подумала: «Боже, какой же он живой». А потом началось расследование. И я поняла, что живой – это опасно.

– И вы его спрятали? – спросила Катя.

– Я сделала так, чтобы он ушёл, – Света повернулась. – Я договорилась, чтобы ему предложили «уйти по собственному». Я нашла ему квартиру в Сочи. Я помогла устроиться в бар. Я следила, чтобы его никто не трогал.

– И ходила в бар каждый день, – добавила Катя. – Чтобы смотреть на него. Чтобы чувствовать, что он рядом.

– Да, – Света не отвела взгляд. – Это эгоистично. Я знаю. Но я не могла иначе.

Катя встала. Подошла к ней. Они стояли у окна – две женщины, которые любили одного мужчину.

– Он меня выбрал, – сказала Катя. – Не вас.

– Я знаю, – кивнула Света. – Я видела, как он на вас смотрит. Так он никогда не смотрел на меня.

– Тогда зачем письмо?

– Чтобы проверить, – Света усмехнулась горько. – Если бы вы ушли после первого же намёка на опасность – значит, вы не та, кто ему нужен. А вы не ушли. Вы пришли сюда. Вы разобрались. Вы – та.

– И что теперь?

– Теперь я отступлю, – Света выдохнула. – Перестану ходить в бар. Найду другого. Или не найду. Но вмешиваться больше не буду.

Она протянула руку.

– Вы сильная, Катерина, – сказала она. – Берегите его.

Катя посмотрела на её руку. Светлые пальцы, идеальный маникюр, жемчужное кольцо. Красивые. Ухоженные. Чужие.

– Я проверю, – сказала Катя, пожимая руку. – Если вы вернётесь…

– Не вернусь, – перебила Света. – Слово прокурора.

Катя кивнула. Развернулась и вышла, не прощаясь.

В коридоре она прислонилась к стене и выдохнула. Внутри всё дрожало – не от страха, от напряжения. Она только что разговаривала с женщиной, которая спасла жизнь Лёне. Которая любила его годами. Которая отдала его другой.

– Катя, – раздалось из конца коридора.

Она подняла голову. Там стоял Лёня – в джинсах, футболке, с растрёпанными рыжими волосами. Он смотрел на неё с тревогой.

– Ты пришёл, – сказала она.

– Ты сказала, что идёшь к ней, – он подошёл ближе. – Я не мог оставаться в баре.

– Ты слышал?

– Достаточно, – он взял её за руку. – Она спасла мне жизнь. Я не знал.

– А теперь знаешь.

– Теперь знаю, – он помолчал. – И знаю, что ты пришла. Не сбежала. Не испугалась. Пришла.

– Я не умею бояться, – сказала Катя.

– Ты умеешь, – он улыбнулся. – Ты просто не показываешь.

Они вышли на улицу. Вечер был тёплым, бархатным, пахло морем и цветами. Катя сняла пиджак, повесила на руку. Лёня взял её за руку – просто, естественно, как будто всегда так делал.

– Что теперь? – спросила она.

– А что ты хочешь? – спросил он.

– Я хочу, чтобы это закончилось, – сказала Катя. – Письма, тайны, прошлое. Хочу просто… жить.

– Жить где?

– В Сочи, – она посмотрела на него. – С тобой. С Баксом. Без баллончика.

– Без баллончика?

– Ладно, с баллончиком, – поправилась она. – Но без паранойи.

Лёня рассмеялся – громко, заразительно, так что прохожие оборачивались.

– Идём, – сказал он. – Я угощу тебя ужином. Без писем, без тайн, без прошлого. Только ты, я и море.

– И кот? – спросила Катя.

– И кот, – кивнул он. – Но кот будет дома. Он не любит рестораны.

Они пошли по набережной, держась за руки. Катя смотрела на море – чёрное, бесконечное, успокаивающее – и чувствовала, как уходит напряжение. Как внутри – впервые за много лет – наступает тишина.

– Лёня, – сказала она.

– Да?

– Ты знаешь, что я тебя проверяла? По базам?

– Знал, – он не удивился. – У меня есть знакомые в системе. Они сказали, что какой-то адвокат из Москвы интересуется моей биографией.

– И ты не злился?

– Нет, – он покачал головой. – Я понял, что ты – серьёзная девушка. Не та, которую можно обмануть. А такую я и искал.

Катя остановилась. Повернулась к нему.

– Ты меня не искал, – сказала она. – Но ты меня нашёл. Случайно.

– Случайностей не бывает, – ответил Лёня. – Бывает судьба.

– Ты веришь в судьбу?

– Теперь – да, – он улыбнулся. – С тех пор, как ты заказала у меня американо.

Катя хотела сказать что-то едкое – про то, что не верит в сказки, про то, что судьба – это совпадение, которое можно просчитать. Но не сказала. Вместо этого она поцеловала его. Сама. Впервые. В губы.

Лёня не ожидал – замер на секунду, потом обнял её, прижал к себе. Катя чувствовала его дыхание, запах кофе и моря, тепло его рук. И думала: «Вот оно. То, что я искала. То, от чего бежала. То, что боялась признать».

Они оторвались друг от друга, когда кто-то на набережной свистнул.

– Вас снимают! – крикнул прохожий. – Будете звездой Интернета!

– У меня нет Интернета, – ответил Лёня.

– А у меня есть, – сказала Катя. – И если это видео попадёт в сеть, я найду того, кто его снял, и подам на него в суд.

– За что?

– За вторжение в частную жизнь, – Катя поправила волосы. – Я адвокат. Я могу.

Лёня рассмеялся. Катя – тоже. Они пошли дальше, и море шумело им вслед.

В номер они вернулись за полночь. Вероника не спала – ждала, сидя на подоконнике с чашкой травяного чая.

– Ну? – спросила она, увидев Катю.

– Письмо написала Света, – сказала Катя, скидывая туфли. – Помощник прокурора. Она спасла Лёне жизнь. Закрыла дело, чтобы его не убили. Любила его годами. И отдала его мне.

– Вау, – только и сказала Вероника.

– Вот именно «вау», – Катя села на кровать, обхватила колени руками. – Я ревновала к женщине, которая сделала для него больше, чем я когда-либо смогу.

– Это не соревнование, – мягко сказала Вероника.

– Для меня всегда соревнование, – ответила Катя. – Я привыкла быть лучшей. Первой. Единственной. А тут… она была первой. Она спасла его. А я просто… пришла.

– Ты пришла, – Вероника подошла, села рядом. – Ты пришла и не ушла. Это главное.

Катя положила голову на плечо подруги.

– Она сказала, что я сильная, – прошептала Катя. – А я чувствую себя слабой. Я ревновала. Я боялась. Я проверяла его по базам, как преступника. А он всё равно остался.

– Потому что он любит тебя, – сказала Вероника. – Не её. Не за её подвиги. А тебя. Со всеми твоими базами и баллончиком.

– Дурак, – сказала Катя.

– Влюблённый дурак, – поправила Вероника. – Самый лучший вид.

Они помолчали. За окном шумело море. Где-то внизу, на набережной, играла музыка – тихая, меланхоличная.

– Кать, – сказала Вероника. – А ты ему сказала, что любишь его?

– Нет, – ответила Катя. – Я не умею говорить такие слова.

– А он?

– Он тоже не говорит, – Катя усмехнулась. – Он говорит «американо» и «как дела». Но я вижу. По глазам.

– Этого достаточно?

– Пока да, – ответила Катя. – А потом, может, научусь говорить. И он научится. Вместе.

Вероника обняла подругу. Крепко, по-настоящему.

– Ты изменилась, – сказала она.

– Я просто устала бояться, – ответила Катя. – Устала проверять. Устала доказывать, что я сильная. Может, быть сильной – это как раз признать свою слабость.

– Какая ты философская.

– Это от недосыпа, – Катя зевнула. – И от любви. Говорят, она меняет химию мозга.

– Меняет, – улыбнулась Вероника. – В лучшую сторону.

Они легли спать. Катя впервые за долгое время не включила ноутбук, не проверила базы, не написала новый список подозреваемых. Она просто закрыла глаза и провалилась в сон – глубокий, спокойный, без снов.

Ей снилось море. И рыжий кот на холодильнике. И Лёня, который варил кофе.

Утром она проснулась от запаха кофе.

Не из коридора – из комнаты. На тумбочке стояла чашка с американо, чёрным, без сахара. Рядом – записка.

«Ты спишь красиво. Не проверила замки. Я пришёл в шесть, ты не проснулась. Это прогресс. Лёня»

Катя взяла чашку. Кофе был горячим, идеальным. Она отпила глоток и улыбнулась – той самой улыбкой, которую раньше прятала за маской цинизма.

Вероника уже проснулась и сидела на своей кровати, наблюдая.

– Он приходил? – спросила она.

– Да, – Катя показала записку.

– Ты покраснела, – заметила Вероника.

– Это аллергия на кофе, – ответила Катя.

– Аллергия проявляется сыпью, а не румянцем.

– У меня особенная аллергия, – отрезала Катя, но улыбка не сходила с её лица.

Она допила кофе, поставила чашку на тумбочку. Потом взяла телефон и написала:

«Ты делаешь лучший кофе в этом городе. Но за следующую чашку я заплачу сама. Потому что мы ещё не на той стадии, чтобы ты меня поил бесплатно».

Ответ пришёл через минуту:

«А на какой мы стадии?»

«На стадии проверки», – написала Катя.

«Сколько это продлится?»

«Не знаю. Привыкай».

«Я привык».

Катя посмотрела на экран. Потом – в окно. Море было бирюзовым, чайки орали, солнце поднималось над горизонтом.

– Кать, – сказала Вероника. – Ты улыбаешься.

– Я знаю, – ответила Катя. – Это против моей воли.

– Это называется счастье, – сказала Вероника. – Не сопротивляйся.

Катя не стала сопротивляться. Она просто сидела у окна, смотрела на море и думала о том, что впервые в жизни ей не нужно ничего проверять.

Она просто верила.

И это было самое большое чудо этого лета.

Глава девятая. Клубника навсегда

Вероника в эти дни жила как в тумане. Димой, морем, поцелуями, разговорами до утра. Он рассказывал об Алисе – так подробно, что Вероника уже знала: у девочки любимый цвет – фиолетовый, она не ест лук даже в супе, а по ночам просит сказку про трицератопса, который спас звезду.

– Я хочу с ней познакомиться, – сказала Вероника в тот вечер, когда они сидели на пирсе и смотрели на закат. – Не завтра. Не через неделю. Когда ты будешь готов. Но я хочу.

Дима молчал. Долго. Потом сказал:

– Я созвонился с мамой вчера. Сказал, что встретил тебя.

– И что она?

– Сказала: «Покажи фото». Я показал. Она сказала: «У неё добрые глаза. Привози».

– В Москву?

– В Москву, – кивнул Дима. – Если ты, конечно, хочешь.

Вероника почувствовала, как сердце запрыгало где-то в груди. Москва. Не Сочи. Не отпуск. Настоящая жизнь.

– А что будет с рестораном? – спросила она.

– В Сочи останется управляющий, – сказал Дима. – Я буду прилетать раз в месяц. Основной ресторан – в Москве. Я думал, ты знаешь.

– Я знаю, – тихо сказала Вероника. – Просто боялась об этом думать.

– А сейчас?

– Сейчас… – она посмотрела на него – на его профиль, на родинку под левым глазом, на пальцы, сжимающие перила пирса. – Сейчас я думаю: а почему бы и нет?

Он поцеловал её. И в этом поцелуе была не только нежность – обещание. Что он будет рядом. Что она не одна.

– Я хочу показать тебе Москву, – сказал он, отстранившись. – Не ту, которую показывают туристам. А мою. Дворы, крыши, книжные магазины, где пахнет пылью и кофе. И Алису. Она любит кормить уток в парке.

– А утки любят клубнику? – улыбнулась Вероника.

– Алиса любит клубнику. И она будет в восторге от твоих духов.

– Ты думаешь?

– Я знаю, – сказал Дима. – Она моя дочь. Я знаю её вкусы.

Вероника прижалась к нему и закрыла глаза. Пирс покачивался – или это у неё кружилась голова? Не важно.

Катя приняла решение за два дня до отъезда.

Она сидела на кухне у Лёни, пила его кофе – чёрный, горький, без сахара, – и гладила Бакса. Кот мурлыкал, как трактор, и подставлял живот.

– Я остаюсь, – сказала Катя.

Лёня, который мыл посуду, замер. Повернулся. Не поверил.

– В каком смысле?

– В прямом. Я увольняюсь из московской конторы. Открываю здесь своё дело. Адвокатская практика в Сочи – не хуже, чем в Москве. Море, солнце, клиенты с проблемами.

– Ты серьёзно?

– Я всегда серьёзна, – Катя взяла кружку, отпила кофе. – Тем более, у меня теперь есть постоянный клиент.

– Кто?

– Ты, – она посмотрела на него поверх кружки. – Бесплатно. По знакомству.

Лёня поставил тарелку на сушилку, вытер руки и подошёл к ней. Сесть не решился – стоял, смотрел сверху вниз.

– Ты уверена, что это не из-за письма? Не из-за того, что тебе жалко меня или страшно за меня?

– Мне не жалко, – отрезала Катя. – И не страшно. Я принимаю решение, основанное на фактах. Факт первый: ты хороший человек. Факт второй: у тебя вкусный кофе. Факт третий: Бакс меня одобряет.

Кот, услышав своё имя, перевернулся на другой бок и замурлыкал громче.

– Факт четвёртый, – добавила Катя тише, – я не хочу уезжать. Я впервые не хочу уезжать.

Лёня сел рядом. Взял её за руку.

– Знаешь, что самое страшное в твоих словах? – спросил он.

– Что?

– Что я тебе верю.

Катя улыбнулась – редко, но метко, как снайпер.

– А ты правильно делаешь.

Последний день в Сочи выдался солнечным – настолько ярким, что казалось, само лето пришло попрощаться.

Они пришли на пляж вчетвером. Вероника в белом платье, которое развевалось на ветру. Катя в чёрном – ничего не изменилось. Дима и Лёня тащили пледы, еду, воду и почему-то надувного фламинго (идея Лёни, реализованная Вероникой).

– Мы похожи на рекламу семейного отдыха, – заметил Дима, расстилая плед.

– Только у нас нет семьи, – поправила Катя.

– Есть, – сказал Лёня. – У нас есть мы. Это тоже семья. Не по крови, по выбору.

Катя открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов. Вероника сжала её руку.

– Я буду скучать, – сказала Вероника.

– Ты будешь в Москве, я в Сочи, – кивнула Катя. – Это не конец света.

– Но это не рядом.

– Рядом не значит «вместе», – Катя посмотрела на море. – Мы будем созваниваться. Ты будешь рассказывать про своего Диму и про Алису. Я – про своего Лёню и про Бакса. И всё будет хорошо.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что я проверила, – сказала Катя. – По всем базам.

Вероника рассмеялась. Громко, счастливо, на весь пляж.

Они купались, ели фрукты, играли в карты. Лёня проиграл три партии подряд – потому что отвлёкся на Катю, которая загорала рядом. Дима выиграл четвёртую и потребовал желание.

– Желай, – разрешила Вероника.

– Оставайтесь на ужин, – сказал Дима. – В моём ресторане. В честь отъезда. Я всё организую.

– Это не желание, это предложение, – заметила Катя.

– Тогда желание: чтобы ты улыбнулась. По-настоящему. Прямо сейчас.

Катя посмотрела на Диму. Потом на Лёню. Потом на Веронику.

И улыбнулась.

Так, как улыбаются люди, которые наконец-то перестали бояться.

Вечером ресторан «Аквамарин» был закрыт для посторонних. Стеклянные стены отражали закат, море за окном стало розовым, как крыло фламинго. Дима сам стоял у плиты – готовил, шутил, пробовал соусы. Вероника сидела за барной стойкой и смотрела на него.

– У тебя такой взгляд, – сказала Катя, подходя с бокалом вина.

– Какой?

– Как у кота на сметану. Только кот – ты, а сметана – он.

– Он не сметана, – улыбнулась Вероника. – Он море.

– Осторожнее, – усмехнулась Катя. – В море тонут.

– Значит, я научусь плавать.

Ужин получился долгим, тёплым, немного грустным. Они говорили о всякой ерунде – кто как познакомился с котом, кто как учился готовить, кто как впервые влюбился. Катя рассказала про свою первую любовь – соседского мальчика Витю, который подарил ей стеклянный шарик со снегом. Вероника – про одноклассника, который приносил ей клубнику в портфеле. Лёня – про девочку из музыкальной школы, которая играла на виолончели и не замечала его три года.

– А ты? – спросила Вероника у Димы. – Кто была твоя первая любовь?

Дима помолчал. Улыбнулся.

– Она была продавщицей в цветочном ларьке, – сказал он. – Торговала розами. Я приходил к ней три раза – покупал цветы, которые некому было дарить. На четвёртый раз она сказала: «Мужчина, если вы не признаетесь, что я вам нравлюсь, я уволюсь и уеду в другой город». Я признался.

– И что было дальше? – спросила Катя.

– А дальше она вышла замуж за другого, – усмехнулся Дима. – Но цветы с тех пор люблю. Особенно розы.

Вероника смотрела на него. В его глазах была лёгкая грусть – не о той девушке, о времени. О том, что прошло и не вернётся.

– Ты её искал? – спросила она.

– Зачем? – удивился Дима. – Я нашёл тебя.

Он поднял бокал.

– За лето. За Сочи. За клубнику. За то, чтобы каждый из нас нашёл своё.

– За правду, – добавила Катя.

– За риск, – сказал Лёня.

– За любовь, – тихо закончила Вероника.

Они чокнулись. Четыре бокала. Четыре истории. Одно лето, которое изменило всё.

Позже, когда Лёня и Катя ушли гулять по набережной, Вероника и Дима остались вдвоём. Море шумело, звёзды зажигались одна за другой.

– Ты правда приедешь в Москву? – спросил Дима.

– Правда.

– Не передумаешь?

– А ты передумаешь?

Он посмотрел на неё – долгим, серьёзным взглядом.

– Нет, – сказал он.

Вероника обняла его. Уткнулась носом в плечо – пахло морем, чистотой и чем-то таким, от чего хотелось плакать.

– Я люблю тебя, – сказала она.

– Я тебя тоже, – ответил он.

И это было самое неожиданное. Не то, что он сказал – а то, что она поверила.

Они стояли на пирсе, целовались и не видели, как с набережной за ними наблюдают два человека – один рыжий, другая в чёрном, и как она улыбается, а он держит её за руку.

Катя наконец-то перестала быть детективом.

Она просто была счастлива.

А Вероника – ещё нет. Она только начинала.

Лето не кончилось.

Оно только начиналось.

Глава десятая. Москва. Клубника в снегу

Самолёт приземлился в Шереметьево в десять утра. За иллюминатором была Москва, декабрьская, присыпанная первым снегом, хмурая и прекрасная.

Вероника смотрела в окно и боялась.

Не полёта. Не холода. Не нового города.

А того, что ждало её впереди.

Дима сидел рядом, держал её за руку. Не говорил ничего – просто сжимал ладонь, когда чувствовал, что она напрягается. Это был их собственный язык, который они выработали за пять месяцев. Пять месяцев звонков, видеозвонков, коротких встреч в Сочи, долгих разговоров о будущем.

– Боишься? – спросил он, когда они вышли в зону прилёта.

– Да, – честно ответила Вероника.

– Алиса тоже боится.

– Чего?

– Что ты ей не понравишься, – улыбнулся Дима. – Она сказала бабушке: «А вдруг она меня не полюбит? У неё такие красивые духи, а я пахну супом».

Вероника рассмеялась – от неожиданности, от облегчения, от того, что он, как всегда, разрядил напряжение одной фразой.

– Я люблю суп, – сказала она.

– Я знаю, – он поцеловал её в висок. – Поэтому ты нам и подходишь.

Они сели в такси. Москва мелькала за окнами – снежные дворы, нарядные витрины, ёлки, которых ещё не зажгли, но уже поставили. Город готовился к празднику. Вероника готовилась к знакомству с девочкой, у которой был плюшевый трицератопс и которая верила, что мама теперь облако.

Дом Димы оказался в тихом переулке недалеко от Парка Горького. Сталинка, высокие потолки, запах кофе и книг – сразу стало понятно, что здесь живут люди, которые любят своё пространство.

– Мы на четвёртом этаже, – сказал Дима, когда они вошли в лифт. – Бабушка сейчас с Алисой. Я предупредил, что мы приедем к обеду.

– Она знает, кто я?

– Знает, что ты флорист, любишь клубнику и что у тебя есть подруга-детектив.

– Катя будет в восторге, что её так описали.

Дима усмехнулся, но взгляд у него был серьёзный. Он тоже волновался.

Дверь открыла пожилая женщина – стройная, седая, с добрыми морщинками вокруг глаз. Мама Димы, Елена Михайловна.

– Вероника, – сказала она, и в её голосе было столько тепла, что Вероника едва не расплакалась. – Мы вас заждались. Проходите.

Квартира пахла выпечкой. На столе в гостиной стоял чайник, расписные чашки и тарелка с печеньем. Никакой девочки не было видно.

– Алиса? – позвал Дима.

Тишина.

Потом из-за дивана показался сначала плюшевый рог, потом второй, потом осторожные глаза – огромные, серые, как у отца.

– Ты пахнешь клубникой, – сказала девочка, не выходя из укрытия.

– Это мои духи, – ответила Вероника, присаживаясь на корточки. – Они называются «Клубника со сливками». Хочешь понюхать?

Алиса помедлила. Потом вылезла – вся в чём-то синем, с косичками, которые явно заплетала бабушка, и с Панцирем под мышкой. Подошла. Осторожно понюхала Вероникино запястье.

– Вкусно, – сказала она. – Как конфеты.

– А у тебя есть любимые конфеты? – спросила Вероника.

– Клубничные, – Алиса посмотрела на отца. – Папа, я правильно сказала?

– Правильно, – Дима присел рядом, обнял дочь. – Алиса, это Вероника. Она приехала к нам в гости. Надолго.

– Навсегда, – поправила Вероника и сама испугалась своего слова.

Но Алиса не испугалась.

– Панцирь говорит, что ты хорошая, – заявила она. – А он никогда не ошибается.

Вероника посмотрела на плюшевого трицератопса. Тот смотрел на неё чёрными пуговичными глазами и, кажется, действительно одобрял.

– Передай Панцирю спасибо, – серьёзно сказала Вероника.

– Передам, – кивнула Алиса и, сделав шаг вперёд, взяла Веронику за руку. – Пойдём, я покажу тебе свои рисунки.

Дима выдохнул. Елена Михайловна промокнула глаза фартуком.

– Ну вот, – сказала она. – А вы боялись.

Дни в Москве потекли мягко, как мёд – сладко и чуть тягуче.

Вероника не переезжала к Диме сразу – снимала квартиру в двадцати минутах ходьбы, чтобы не давить, не торопить, не спугнуть. Но они виделись каждый день. Она гуляла с Алисой в парке, кормила уток (Алиса называла их «пушистые бандиты»), училась готовить суп, который Алиса любила – с клёцками и зеленью.

Дима приходил после работы – уставший, пахнущий рестораном, – и падал на диван. Вероника массировала ему плечи, рассказывала, что Алиса нарисовала сегодня (трицератопса в космосе и девочку с клубничными волосами), и чувствовала, как он расслабляется.

– Я не знал, что может быть так, – сказал он однажды вечером. – Тихо. Спокойно. Без надрыва.

– Скучно тебе? – улыбнулась Вероника.

– Нет, – он покачал головой. – Не скучно. По-настоящему.

Они заснули на диване, обнявшись, под телевизор, который никто не смотрел. Алиса спала в своей комнате – с Панцирем, под пледом с динозаврами. Где-то в Сочи Катя и Лёня пили вино на балконе и смотрели на море. Бакс спал у них на коленях.

Эпилог. Клубничная магия

Ровно через год после знакомства, в июне, Вероника и Дима поженились. Не в Москве, а в Сочи. Там, где всё началось.

Свадьба скромной: Катя (свидетельница), Лёня (шафер), Алиса (несла цветы), Елена Михайловна, Зинаида Петровна (она же администратор гостевого дома) и несколько друзей из Москвы.

Церемония проходила на пирсе – том самом, где они поцеловались впервые. Море было бирюзовым, солнце – золотым, ветер – нежным.

Вероника шла по деревянным доскам в белом платье с венком из роз на голове. В руках она держала букет – не покупной, а собранный своими руками: пионы, эустома, веточки мяты и три маленькие ягоды клубники, перевязанные тонкой лентой.

Дима ждал у края пирса. В белой рубашке, с влажными от волнения глазами.

– Ты плачешь? – спросила Вероника, подойдя.

– Это слезы счастья, – сказал он. – Мне можно.

– И мне можно, – улыбнулась она.

Они не говорили длинных речей. Просто смотрели друг на друга. Потом расписались в книге – той самой, которую держала Катя. Катя, кстати, тоже была в белом – первый раз в жизни («Это не значит, что я стала оптимисткой, просто чёрный греет на солнце»).

Алиса шла впереди и серьёзно разбрасывала лепестки роз – куда попадало, не глядя. Панцирь сидел у неё под мышкой.

– Поздравляю! – сказала Алиса, когда церемония закончилась. – Теперь ты моя мама?

Вероника опустилась на корточки, взяла девочку за руки.

– Твоя мама всегда будет твоей мамой, – сказала она. – Она – облако. А я – Вероника. И я тебя очень люблю.

– Можно, я буду звать тебя Вика? – спросила Алиса. – Так короче.

– Можно, – рассмеялась Вероника.

– А папа как?

– Папа будет папой, – подмигнул Дима.

– А Панцирь?

– Панцирь будет Панцирем.

Алиса удовлетворённо кивнула и побежала кормить чаек (запрещено, но кто устоит перед ребёнком?).

Вечером, после ужина в «Аквамарине», когда гости разошлись, а Катя с Лёней ушли гулять по набережной (Бакса пришлось оставить в номере – котов в ресторан не пускали), Вероника и Дима остались одни.

Они сидели на пирсе – там же, где год назад. Ноги свисали над водой. Луна отражалась в море, как в зеркале.

– Знаешь, – сказала Вероника, – я вспоминаю тот вечер. Как ты сказал, что я пахну клубникой. Как подумала тогда – вот он, тот самый.

– А я вспоминаю, как шёл к тебе, – ответил Дима. – Боялся. Не знал, как ты отреагируешь. Думал: «А вдруг она отвернётся? А вдруг она засмеётся? А вдруг она скажет, что я похож на серийного убийцу?»

– Катя бы сказала.

– Катя всё сказала, – усмехнулся он. – Но ты не отвернулась.

Он достал из кармана маленькую коробочку.

– Это тебе, – сказал он. – Не в честь свадьбы. Просто так.

Вероника открыла. Внутри лежало кольцо – не обручальное, другое. С камнем цвета клубники. Розовым, нежным, живым.

– Это не рубин, – сказал Дима. – Это редкий розовый топаз. Он меняет цвет от света. Утром он бледный, как заря, вечером – насыщенный, как ягода. Как ты.

Вероника надела кольцо на указательный палец. Камень вспыхнул в лунном свете.

– Ты волшебгик, – прошептала она.

– Просто я тебя люблю, – ответил он. – Это и есть магия. Настоящая, которая не требует палочек и заклинаний. Только сердце.

Они поцеловались. Море плескалось внизу. Где-то играла музыка. Чайки спали.

А в этот момент – в сотне метров от них, на набережной – Катя сказала Лёне:

– Я, кажется, согласна.

– На что? – спросил Лёня.

– На то, чтобы переехать к тебе. Совсем.

– Ты серьёзно?

– Я проверяла, – сказала Катя. – Три месяца. Твоя квартира подходит по параметрам: чистый подъезд, хорошие замки, удобная кровать, кот. Что ещё нужно для счастья?

– Может, любовь? – осторожно спросил Лёня.

– Это само собой, – отмахнулась Катя. – Но я про техническую сторону.

Лёня обнял её. Крепко, так, что она охнула.

– Ты невыносима, – сказал он в макушку.

– Я знаю, – ответила Катя. – Ты тоже.

А вечером, когда они вернулись в номер, Катя достала телефон и написала Веронике:

«Поздравляю, ты вышла замуж. Надеюсь, ты счастлива. Если Дима когда-нибудь тебя обидит, я прилечу и устрою ему допрос с пристрастием. Люблю. Целую. Катя».

Вероника ответила:

«Люблю. И ты будь счастлива. Отпусти себя. Хотя бы немножко».

«Не обещаю», – пришло в ответ.

«Я знаю».

Вероника улыбнулась, отложила телефон и прижалась к Диме.

– О чём ты? – спросил он сонно.

– О будущем, – ответила она. – Оно пахнет клубникой.

Финальная сцена. Год спустя.

Вероника и Дима сидели на кухне их московской квартиры. За окном падал снег – крупными хлопьями, как в детстве. На столе стоял свежезаваренный клубничный чай, горячий и ароматный.

– Чем это так пахнет? – спросил Дима, расставляя чайный сервиз.

– Это чай с сушёной клубникой, – улыбнулась Вероника. – Я хочу, чтобы зимой пахло летом и клубникой. Это моя магия.

Алиса сидела на полу, рисовала трицератопса в шапке-ушанке. Панцирь лежал рядом, на подушке.

– Мама Вика, – сказала Алиса. – А где Катя?

– В Сочи. У неё теперь своё дело и свой Лёня.

– А она приедет к нам?

– Обязательно, – Вероника погладила дочку по голове. – Они приедут на Новый год. И Бакса привезут.

– Бакс любит чай?

– Бакс любит колбасу, – рассмеялся Дима. – Но чай мы ему дадим понюхать.

Вероника подошла к окну. Снег всё падал. На подоконнике стоял букет роз – живых, алых, невероятных. Она купила их утром в своей же цветочной лавке – той самой, которую открыла месяц назад в центре Москвы. «Клубника и Вероника» – называлась лавка. И пахло в ней так, что прохожие останавливались и улыбались.

Дима подошёл сзади, обнял.

– О чём ты? – спросил он.

– О том, – сказала она. – Что клубника – ягода-обманщица. Притворяется простой, а внутри у неё – магия.

– Какая?

– Которая сводит людей вместе.

Он поцеловал её в плечо. Алиса подняла голову.

– Фу, целуются, – сказала она, но без осуждения – с лёгким любопытством.

– Алиса, – сказала Вероника. – Ты знаешь, почему у меня всегда духи с клубникой?

– Потому что ты их любишь?

– Потому что я верю, – Вероника посмотрела на мужа, на дочку, на снег за окном, на розы на подоконнике. – Верю, что если очень сильно чего-то хотеть – это случится. Я хотела семью. И она у меня есть.

– А я хотела трицератопса, – сказала Алиса, обнимая Панциря. – И он у меня есть. Значит, магия работает.

Дима рассмеялся. Вероника – тоже.

Снег падал. Чай остывал. Клубника в духах, в вазе, в сердце – была повсюду. И это было волшебно. Потому что лето может быть внутри, даже когда за окном зима.

А любовь – она не требует сезона. Она просто есть. Всегда.