Читать онлайн "Ведьма"

Аксинья дождалась, пока Алексей уснёт крепко.

Лежала рядом, слушала его ровное дыхание, потом осторожно отвела его руку со своей талии, встала, нащупала в темноте рубаху и вышла из дома. Баню она растопила сама. Натаскала воды. Дождалась, пока в котле поднимется ровное кипение, и только тогда разделась.

Баня была натоплена жарко, по-белому. На полке лежало сложенное полотенце, у стены стоял ковш, на гвозде висел её крестик. Обычные вещи. Свои. Аксинья сняла крестик, подержала на ладони секунду и опустила в кипяток.

Сначала ничего не произошло.

Она вытянула руки над котлом и зашевелила губами. Шёпот шёл беззвучно, как дыхание. Потом в нём появился голос. Не громкий, но плотный, будто баня начала слушать. Волосы у висков дрогнули и медленно поднялись. Пар под потолком повёлся не вверх, а в стороны.

Аксинья замолчала, будто прислушалась, и наклонилась ближе к котлу.

Крестик в воде уже не блестел, как серебро. Поверхность у него потемнела, словно на ней проступил чужой налёт. Аксинья поднесла правую ладонь к краю котла, левой рукой полоснула ногтями по коже.

Кровь пошла тонко. Несколько капель упали в кипяток.

Вода сразу осела, потяжелела, налилась густой краснотой. Бурление прекратилось. Не затихло — прекратилось, будто огонь под котлом вырвали вместе с воздухом.

Аксинья выпрямилась.

— Сгинь.

И открыла глаза.

Зелень в них стала тёмной, каменной. Не блеск — глубина. Такой Алексей её не видел. И, если всё выйдет как надо, не увидит.

Она подождала ещё немного. Потом заглянула в котёл.

На поверхность поднималось уже не то, что она туда опустила. Не крест. Маленькая выгнутая пластинка, похожая на щиток или на деталь от вещи, которую делали не для людей. Серебро стянулось, перекосилось. По нему шли бороздки, слишком мелкие, чтобы быть царапинами.

Аксинья протянула руку.

Вещица сама поднялась из воды и легла ей в ладонь.

Она сразу сжала пальцы. Металл врезался в кожу. Аксинья прижала кулак к груди и стояла так, пока боль не стала ровной, терпимой, рабочей.

Домой она вернулась под утро.

Легла рядом осторожно, не качнув перину. Алексей не проснулся. Сонная трава, подмешанная за ужином, подействовала как надо. Он спал глубоко, без снов, дышал ровно, как после долгой дороги. Аксинья придвинулась, закинула на него ногу, обняла поперёк груди.

Её затрясло не сразу.

Сначала только подбородок дрогнул. Потом плечи. Она уткнулась лбом ему в плечо и заплакала молча, так, чтобы не разбудить.

Утром Алексей проснулся бодрым.

Протянул руку — постель рядом была пуста и уже прохладна. Они прожили вместе всего неделю, и Аксинья ещё ни разу не вставала раньше него. Он сел, прислушался, но в доме было тихо: только звякнуло что-то на кухне.

Он быстро оделся и вышел из спальни.

Аксинья стояла к нему спиной у стола и собирала еду в дорогу. Плечи у неё двигались ровно, руки тоже, но ладонь то и дело быстро скользила по щеке. Алексей остановился в дверях, посмотрел на это и понял, что она плачет.

Он подошёл сзади, обнял её за плечи.

Аксинья вздрогнула всем телом.

— Эй... ты чего? — сказал Алексей и поцеловал её в шею. — Ну не надо.

От поцелуя она резко откинула голову, будто кожа там стала слишком тонкой.

— Не плачь. Слышишь?

Она сразу повернулась.

— Обещай, что выполнишь мою просьбу.

Он нахмурился.

— Какую?

— Сначала обещай.

Сказано было негромко, но так, что он сразу понял: пока не услышит, не отступит.

Перед отъездом спорить не хотелось.

— Ну, обещаю, — сказал он с улыбкой и потянулся к её губам.

Но Аксинья шагнула назад, сунула руку в карман юбки и достала шнурок с маленькой серебряной вещицей.

— Надень.

Алексей присмотрелся. У неё на ладони лежал неровный кусочек металла, похожий на щиток. Не гладкий. Весь в мелких бороздках, будто кто-то долго водил по серебру иглой. На свету он казался тусклым и холодным.

— Что это?

— Оберег.

— Какой ещё оберег, золотце? — Алексей шагнул к ней снова, но она не подпустила. — Что за выдумки? Я солдат Красной Армии, а не бабка богомольная. Меня ребята засмеют.

— А ты не говори, что это оберег. Скажи — подарок от жены.

Он хотел отшутиться ещё раз, но посмотрел ей в лицо и не стал. Слёзы — ладно. Но под ними было другое. Не проводы. Не каприз. Будто она уже попрощалась и теперь доделывала последнее дело.

— Хорошо, — сказал он. — Давай свой подарок.

Аксинья выдохнула коротко, будто всё утро держала воздух в себе.

— Садись.

Он сел на табурет.

— Закрой глаза. И пока не скажу — не открывай.

Алексей усмехнулся, но глаза закрыл.

За его спиной Аксинья опять зашептала. Сначала он только почувствовал это кожей на затылке и шее — как тонкую прохладную нить. Потом шёпот стал слышен. Неразборчиво. Не словами, а ходом. Будто она не просила и не уговаривала, а закрепляла.

Она надела ему шнурок через голову.

Металл коснулся груди, и Алексей дёрнул плечом.

— Холодный.

Аксинья не ответила. Обошла его, встала перед ним. Поцеловала в макушку, потом в лоб, провела ладонями по волосам и сказала:

— Теперь тебя ни вражья пуля, ни штык, ни сабля не возьмут. Носи, пока домой не вернёшься. Не снимай.

Он открыл глаза.

Смотрел на неё мягко, почти весело.

— Вот теперь всё, моя ведьмочка.

Он притянул её к себе, усадил на колени. На этот раз она не отстранилась. Поцеловала его сама — крепко, жадно, будто старалась запомнить не только его губы, а весь его: дыхание, тепло, тяжесть рук. Алексей сначала засмеялся в поцелуй, потом замолчал.

Потом сам отстранился.

— Пора.

— Ты даже не поел.

— Собери с собой. Потом.

Пока Аксинья укладывала еду, Алексей переоделся в форму, пристегнул шашку, снял с гвоздя винтовку, закинул на плечо шинель. Рубаха легла поверх оберега неровно; он машинально провёл ладонью по груди, будто хотел пригладить ткань, но маленькая вещица всё равно чувствовалась под ней — лёгкая, холодная, не на месте. Когда вернулся на кухню, увидел, что Аксинья опять вытирает слёзы — быстро, сердито, будто злится на них.

— Я больше не буду, — сказала она прежде, чем он заговорил.

Алексей прижал её к себе.

— Я вернусь. Ни одна белогвардейская сволочь меня не остановит.

Она вцепилась пальцами в его гимнастёрку.

— Поклянись, что не снимешь оберег, пока не вернёшься домой.

Он уже хотел отмахнуться, но под рубахой лежал холодок металла. Лёгкий, а будто с весом. Алексей невольно коснулся груди.

— Клянусь.

И тут Аксинья разрыдалась в голос, уткнувшись лицом ему в грудь.

Он растерянно замер, потом погладил её по спине.

— Ну... ну, тише. Тише. Что ты, Аксиньюшка? Всё будет хорошо.

— На сердце у меня... нехорошо, — выговорила она. — Не так что-то. Не так.

— Перестань. Ничего со мной не случится. Слышишь? Перестань. Вот и оберег твой поможет.

Она только мотнула головой.

— Не снимай.

— Да не сниму я. Не сниму.

Он ждал, пока она успокоится. Дождался. Она подняла лицо и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла короткой, ломкой. Алексей поцеловал её в нос.

Он знал её с детства. В станице Аксинью сторонились, называли ведьмой, обходили лишний раз. Его тянуло к ней всегда. Так и шли рядом, пока не поженились. А теперь его забирали в Красную Армию.

Обычно она была смешлива, быстра, светла лицом. Сейчас стояла перед ним так, будто провожала не на службу, а туда, откуда не возвращаются.

— Ты обещала, — напомнил он.

— Не буду, — быстро сказала она. — Не буду.

Они вышли во двор.

Утро было сухое, тёплое. Пыль ещё не поднялась. День только входил в силу. Алексей уже шагнул к калитке, когда Аксинья остановилась.

— Подожди.

И ушла в сарай.

Вернулась не сразу. Через несколько минут вывела коня.

Своего.

Зверя.

Алексей невольно остановился.

Рыжий, крупный, с тяжёлой шеей и злой красотой, Зверь в станице был известен всем. Чужих к себе не подпускал. Сесть на себя не давал никому. Стоило подойти слишком близко — начинал бить копытом, рвать повод, щёлкать зубами так, что шарахались и люди, и лошади.

Алексея он терпел. С детства. Но и его возле хозяйки лишний раз не жаловал.

— Возьми Зверя, — сказала Аксинья. — Он тебя из любой передряги вывезет.

— Да ты что, солнышко, — усмехнулся Алексей, хотя сам шагнул назад. — Он меня скорее сожрёт.

— Не сожрёт. Теперь он твой. — Она протянула уздечку. — Бери.

— Он меня и близко не пустит.

— Пустит.

— Аксинья...

— Бери.

Алексей не двинулся.

Тогда Аксинья привстала на носки. Конь сразу опустил к ней голову. Она что-то сказала ему на ухо — так тихо, что Алексей слов не разобрал. Только увидел движение губ.

Потом уже внятно, почти шёпотом:

— Служи ему, как мне. Береги. Защищай. Домой привези. Теперь он твой хозяин.

И отпустила повод.

Зверь не пошёл.

Стоял и смотрел на неё.

Потом ткнулся тяжёлым лбом ей в плечо, будто упирался. Аксинья погладила его по гриве, поцеловала в лоб.

— Иди. Ну.

Только после этого конь нехотя двинулся к Алексею.

Шёл медленно. Смотрел прямо. Слишком ровно. Слишком внимательно. Глаза у него были зелёные, почти как у хозяйки. Подойдя, он фыркнул, мотнул головой, словно стряхивал с себя что-то чужое, и опустил её.

Алексей посмотрел на Аксинью. Та кивнула.

Он протянул руку не сразу. Осторожно коснулся широкого лба. Кожа была тёплой, живой. Ничего не произошло.

Тогда он погладил ещё раз.

Зверь не укусил. Не дёрнулся. Только коротко выдохнул через ноздри.

Алексей улыбнулся — почти победно.

— Вот видишь.

Но Аксинья не улыбнулась.

— Не вздумай его обижать. Нагайкой не бей. Лучше вообще выкинь. Он не простит. Теперь он тебе друг и защитник.

Алексей посмотрел на нагайку на запястье. Помедлил. Снял и отдал ей.

— Лучше не рисковать.

Она взяла нагайку так, будто это была вещь, которую в доме держать больше нельзя.

В центр станицы они пришли вместе. Аксинья несла винтовку, Алексей одной рукой обнимал её за плечи, другой вёл Зверя под уздцы. Отряд уже собирался. Люди прощались. Женщины плакали. Мужчины говорили коротко и не в голос.

Аксинья больше не плакала. Всё своё она уже выплакала дома. Здесь стояла ровно.

— По коням! — крикнул командир эскадрона Шилов.

Алексей уже без прежней опаски сел на Зверя. Аксинья подала винтовку. Он перекинул её через правое плечо, нагнулся, поцеловал жену.

— Ты жди.

Она только кивнула.

Когда Алексей подвёл Зверя к строю, тот вдруг щёлкнул зубами на соседнюю лошадь. Та шарахнулась так резко, что всадник едва удержался.

— Мать честная, — выдохнул он. — Да это же Зверь.

Посмотрел на Алексея уже иначе. С уважением. И с опаской.

Аксинья это увидела и впервые за всё утро чуть улыбнулась.

Зверь шёл через эскадрон так, будто ему расступались не по нужде, а по праву. Лошади косили глазами, храпели, пятились, не слушая поводьев. Алексей сидел прямо, держался крепко, но один раз всё же машинально коснулся груди — туда, где под рубахой лежал оберег.

Металл был уже не холодный.

Тёплый.

Почти как кожа.

Аксинья долго стояла и смотрела вслед уезжающему эскадрону.

Потом площадь опустела. Люди разошлись. Плач стих. Пыль осела. Солнце стало клониться к горизонту, а она всё стояла одна и едва слышно шептала, не двигая плечами, не оглядываясь, будто удерживала на расстоянии то, что подступало только к ней.

Когда солнце коснулось края земли, Аксинья словно очнулась.

Повернулась и пошла домой.

Ни разу не оглянувшись.

***

— Ура-а-а! — неслось по полю.

Алексей кричал вместе со всеми, пригнувшись к шее Зверя. Под копытами дрожала земля. Шашка в руке казалась привычной. В такие минуты человек делает то, что делал уже сотню раз на ученье: держится в седле, слушает строй, идёт вперёд.

Зверь шёл слишком быстро.

Сначала Алексей решил, что это горячка атаки. Подтянул повод, поджал колени, хотел сравнять ход с остальными. Но конь только прибавил. Вырвался вперёд, словно строй сзади ему мешал.

Тогда Алексей почувствовал тепло на груди.

Сквозь рубаху. Сквозь гимнастёрку.

Он опустил взгляд на миг — ровно на столько, чтобы понять: оберег.

И в ту же секунду ударили «Максимы».

Сразу несколько.

Поле впереди и справа дёрнулось, как рваная тряпка. Людей и коней срывало с хода, валило под копыта, крутило в пыли. В воздухе свистело, секло, щёлкало. Одна пуля сорвала с Алексея папаху. Другая ударила по шашке так, что кисть на миг отнялась.

Жар на груди стал сильнее.

Потом — таким, что дышать сделалось трудно.

Будто маленький кусок серебра под рубахой вынули из печи и прижали к коже. Алексей втянул воздух, дёрнул повод.

— Но-о! Назад!

Зверь не послушался.

Он попробовал ещё раз. Потянул сильнее, попытался осадить, развернуть хотя бы вбок. Но под ним был не конь, а туго сведённая пружина. Зверь захрипел, зло, с пеной, рванул шеей и пошёл ещё быстрее — прямо туда, где били пулемёты.

Теперь Алексей уже видел: атака ломается. Кто-то сбивался назад, кто-то уходил в сторону, кто-то падал. Только он один продолжал нестись вперёд.

Он зажмурился на секунду.

Не от страха — от жара. От того, что грудь будто прожигали насквозь.

Сразу после этого он услышал совсем близко: хрип Зверя, тяжёлый срыв галопа, удар копыт, короткий крик.

Открыл глаза.

Ни одна пуля его не задела.

Он был уже у расчёта. Так близко, что видел лицо пулемётчика, белое от напряжения. Зверь бил его передними копытами в грудь и плечо, как в запертую дверь. Второй белогвардеец только вскидывал винтовку, и Алексей рубанул его шашкой тем же замахом, с которым влетел сюда.

Первый расчёт был смят.

Но Зверь не остановился.

Почти не слушая повода, рванул ко второму. Потом к третьему. Алексей только успевал держаться в седле и поднимать руку. Он ещё дёргал повод, ещё пытался вести коня, но всё яснее чувствовал: не он направляет, а его несут.

Когда был разбит третий пулемёт, атака, уже начавшая захлёбываться, пошла вперёд снова. Эскадрон хлынул следом. Белогвардейцы дрогнули.

Потом всё кончилось быстро.

Оставшихся взяли в плен.

К Алексею подъезжали молодые красноармейцы. Жали руки, хлопали по плечам, называли героем, смеялись слишком громко, будто самим нужно было перекричать то, что они только что видели. У них ещё стучало в крови после рубки, и его бросок казался им чистой удалью.

Бывалые казаки смотрели иначе.

Не в глаза.

Сбоку. Исподлобья.

Когда Алексей проезжал мимо, один перекрестился. Потом другой.

— Не мог он там цел остаться.

— Нечистая сила.

Молодые только смеялись, ругали стариков за суеверие, но смех у них выходил короткий, ломкий. Слишком уж хорошо все видели, под какой огонь он влетел.

Оставшись один, Алексей сразу расстегнул гимнастёрку.

Он ждал увидеть ожог.

Хоть красноту. Хоть вздувшуюся кожу.

Но на груди ничего не было.

Кожа была чистая. Он тронул её пальцами. Потом вытащил оберег. Тот лежал на шнурке холодный, ровный, будто не он только что жёг сквозь рубаху и сукно так, что мутнело в глазах.

Алексей подержал его на ладони, потом спрятал обратно. Рубаха снова легла поверх него криво. Он машинально оправил ворот, пригладил гимнастёрку, как будто можно было спрятать не вещицу, а саму мысль о ней.

От этого стало хуже.

После боя Зверь сдал сразу. Стоял тихо, опустив голову, тяжело ходил боками, как будто выгорел изнутри. Алексей напоил его, засыпал овса. Сам кое-как поел, не чувствуя вкуса. Командир велел ему отдыхать и снял с ночного караула.

Когда лагерь начал стихать, Алексей лёг под шинель.

Зверь лёг рядом.

Он вообще не отходил от хозяина далеко. Держался возле него не как строевой конь, а как сторожевой пёс. Молча. Упрямо.

Лёжа на спине, Алексей долго не закрывал глаз. Под гимнастёркой оберег лежал тихо, как обычная железка, но тело помнило другое. Он думал о Звере.

В бою тот не слушался.

Не просто горячился — выбирал сам. Туда, куда Алексей хотел его направить, не шёл. Зато потом всякий раз выходило: сунься они туда — не выбрались бы. Словно конь чуял, где ждёт смерть. Но и от самого пекла не уводил. Напротив. Лез туда, где теснее, жарче, ближе к концу.

Алексей каждый раз выходил живым.

Без царапины.

И это не успокаивало.

Эскадрон давно раскололся надвое. Одни говорили о его смелости. Другие — о том, что смелость тут ни при чём.

Оберег в бою нагревался всегда.

Когда опасность подходила вплотную — раскалялся.

Однажды рядом разорвался снаряд. Людей и коней поблизости разметало так, что потом собирали по частям. А они со Зверем остались целы. Тогда Алексей потерял сознание: оберег прожёг грудь так, что он решил — кожи больше нет. Но очнулся, а следа опять не было.

Вот этого он не понимал.

Не боль.

Не спасение.

А то, что тело ничего не помнило.

С этой мыслью он незаметно заснул.

Проснулся от хрипа.

Зверь уже поднял голову, прижал уши и тянул воздух ноздрями коротко, зло.

И тут же Алексей услышал знакомый голос:

— Тихо, тихо, Зверь. Мне только с хозяином поговорить. Слышишь? Тихо.

Это был Захар.

Алексей сел, сбросил шинель.

— Тихо, Зверь. Свой. Что тебе, Захар?

Захар обошёл коня с заметной опаской и присел рядом. Даже садясь, косился на рыжую голову, будто ждал, что та метнётся.

— Хутор тут рядом, — сказал он. — Съездим?

Алексей молчал.

— За первачом, — добавил Захар. — Помянуть.

— А сам?

Захар пожал плечом. Потом усмехнулся криво.

— Сам... можно. С тобой лучше.

Алексей посмотрел на него.

— Это как?

Захар отвёл глаза.

— Сам знаешь.

Сказано было негромко. Почти небрежно. Но именно так и звучало хуже.

Алексей хотел отказаться. Уже открыл рот. Потом посмотрел на Захара, на Зверя, на тёмный лагерь вокруг. Лежать дальше и слушать собственные мысли не хотелось. И то, как Захар сказал это — не “поедем”, а “с тобой лучше”, — задело сильнее похвалы после боя.

Не герой.

Не товарищ.

А человек, возле которого лучше держаться.

Он встал.

Это и было решение.

Через несколько минут они уже выехали. Алексей сел на Зверя, Захар держался рядом.

Ночь была глубокая.

И то, что днём ещё держалось в строю, теперь выходило с ними в поле.

***

Аксинья проснулась среди ночи.

Не от звука — будто её толкнули изнутри. Она резко села на постели и сразу поняла: случилось.

С улицы донеслось тихое ржание. Так зовут, когда не хотят пугать. У неё внутри всё оборвалось. Этот голос она узнала бы из тысячи. Сама выпаивала его молоком, сама поднимала, когда жеребёнком валился с ног, сама растила.

Зверь.

Вернулся.

Аксинья сидела неподвижно и слушала. Никто не открывал калитку. Никто не шёл по двору. Не стучал в дверь. Стояла такая тишина, что второе тихое ржание прозвучало страшнее первого.

Она встала и в одной ночной рубашке вышла из дома. Пересекла двор, откинула щеколду.

Зверь стоял снаружи.

Алексей сидел в седле, навалившись грудью на его шею.

По одной этой позе она всё поняла.

Аксинья шагнула к мужу, одной рукой схватившись за живот, другую вытянула вперёд, будто ещё можно было удержать, не дать случившемуся стать правдой. С губ сорвался еле слышный шёпот. Она подошла вплотную и прижалась лбом к его ноге.

Нога была тяжёлая. Чужая.

Шёпот оборвался. За ним пришли рыдания. Они тоже быстро стихли.

Потом изнутри, из того места, где раньше билось сердце, поднялся глухой тянущийся стон. Он всё рос, всё выше, всё тоньше, пока Аксинья не закинула голову и не завыла так, что станицу пронзило этим звуком, как ножом.

Это был не человеческий плач.
Это выла не женщина.
Это выло то, что в ней осталось после этого.

Когда сил на вой не осталось, Аксинья взяла Алексееву руку — тяжёлую, безвольную, свисающую — и стала целовать её, прижимать к лицу, будто в ней ещё могло держаться тепло.

Зверь всё это время стоял молча, опустив голову. Только отворачивался, когда она выла.

Потом Аксинья подняла голову, вытерла лицо тыльной стороной ладони и взялась за дело.

Завела Зверя во двор. Почти не замечая соседей, которых поднял на ноги её вой. Те стояли поодаль, глядели молча. В их взглядах были жалость, страх, неловкость. Никто не подошёл. Никто не протянул руки.

Ведьма.

Аксинья подвела Зверя к бане. Потом сняла Алексея с седла и занесла внутрь. Одна. Без помощи. Силы взялись сами — из боли, из злости, из того места, где у обычного человека уже ничего не остаётся.

Она положила мужа на полок, разожгла огонь и, пока грелась вода, стала его раздевать.

Сняв окровавленную гимнастёрку, Аксинья увидела то, чего боялась больше всего.

Оберега не было.

На шее краснела полоса. Его не потеряли. Не соскочил. Его сорвали. Рукой. Насильно.

Она замерла. Потом медленно провела пальцами по этому месту, будто не веря собственным рукам.

Омывая мужа, Аксинья внимательно осматривала тело и нашла ещё одно.

Пуля вошла в спину.

Она застыла с мокрой тряпкой в руке.

Тогда, перед отъездом, она сказала ему: ни пуля, ни штык, ни сабля не возьмут. Заговор был верный. Оберег не должен был пустить прямую смерть.

Но сперва сорвали оберег.

И только потом убили.

Не враг спереди.

Не сабля в сшибке.

Не пуля навылет.

Спина.

Свой выстрел.

Аксинья медленно опустила тряпку в воду. Потом из неё снова вырвался вой. Она прижалась всем телом к мужу, зарыдала, застонала, зашептала сквозь слёзы, прося прощения — за то, что не уберегла, не предусмотрела, поверила его словам про боевое братство, не сделала большего, не перестраховалась.

К утру всё было закончено.

Омытый, одетый в чистое, Алексей лежал в бане спокойно, будто спал тяжёлым, неподвижным сном. Аксинья стояла посреди двора в мокрой ночной рубашке, прилипшей к телу, и не чувствовала утренней прохлады.

Тут кто-то ткнулся ей в спину. Несильно, осторожно, будто напоминая о себе.

Аксинья обернулась.

Зверь стоял рядом, прижав уши, с понуро опущенной головой.

Она только теперь как следует посмотрела на него.

— Зверушка... прости.

Провела ладонью по его лбу.

— Я про тебя... забыла.

Она прижалась лицом к его морде и снова всхлипнула.

— Как же так... а?.. Что ж это... Зверёк...

Дальше слова распались. Всё её тело затряслось от плача.

Зверь стоял молча и только тяжело дышал.

Плач затих так же внезапно, как начался. В наступившей тишине слышно было только горячее дыхание коня.

Скрипнула калитка.

Аксинья оторвалась от Зверя и обернулась. Во дворе стоял отец Никон. Переминался с ноги на ногу, как человек, которому и уйти нельзя, и подойти трудно.

— Здравствуй, Аксинья.

Она молча кивнула.

— Слышал.

Он замолчал. Аксинья тоже. Было видно, что говорить с ней ему тяжело.

— Уже... омыла? — спросил он наконец.

Аксинья снова кивнула.

— Как хоронить будешь? По-старому... или по-новому?

— По-старому, батюшка. Лёша крещёный.

По лицу отца Никона скользнуло облегчение.

— Тогда через три дня...

— Нет, — перебила его Аксинья. — Сегодня. Пока Зверь довёз — уже больше трёх дней. По телу видно.

Отец Никон не стал спорить.

— Ладно. К обеду приду.

И ушёл.

Аксинья тяжело вздохнула и снова посмотрела на Зверя.

Он весь был в крови.

Она охнула и повела его к воде — река текла сразу за околицей. На то, что до сих пор ходит в одной ночной рубашке, Аксинья даже внимания не обратила.

Пока она смывала кровь, Зверь всё время вздрагивал. Когда вода наконец очистила шерсть, Аксинья увидела две пулевые раны в его крупе. То, что он вообще добрался до дома, было почти чудом. А ещё на ногах и бёдрах проступили укусы и царапины.

Волки.

Она обняла Зверя за шею и прошептала:

— Спасибо.

Зверь шумно выдохнул.

— Знаю.
— Не твоя вина.
— До дома довёз. До самого дома.

Он снова тяжело вздохнул.

— Пойдём.

Она отвела его в стойло, насыпала овса и занялась лечением. Вытащила пули, смазала раны мазью, шепча заговоры. Всё это время Зверь не дёрнулся, не взбрыкнул. Стоял молча, терпеливо, будто понимал: сейчас нельзя мешать.

Когда с ним было закончено, Аксинья наконец занялась собой. Умылась, переоделась в чёрное.

Когда она вышла во двор, там уже стояли отец Никон, подвода и несколько станичников, решивших проводить Алексея в последний путь.

Алексея уложили на подводу.

И тут из сарая вышел Зверь.

Он громко заржал и кинулся к лошади, запряжённой в подводу. Та шарахнулась так, что едва не опрокинула тело. Зверь пытался её укусить, ударить. Поднялся крик, суматоха.

Аксинья подбежала и с трудом уняла его.

— Аксинья! Убери своего антихриста! Он всех сгубит!

Она попыталась отвести коня, но Зверь впервые не послушался. Стоял как вкопанный у самой подводы и косился на запряжённую лошадь.

Аксинья замерла на секунду, потом сказала:

— Выпрягайте пегую. Зверь сам повезёт. Иначе не пустит.

Два казака даже не удивились. Быстро выпрягли лошадь.

Зверь тут же сам занял её место.

Это было странно: его никогда не видели в упряжи. Только под Аксиньей верхом. Ну и под Алексеем — в последний его путь домой.

Аксинья сама запрягла Зверя, и тот медленно тронулся к погосту, будто тянул время, отодвигал миг прощания с хозяином.

После похорон Аксинья ушла домой одна. На поминки никого не звала. Только вынесла казакам большую корзину с самогоном и едой, попросила помянуть Алексея, поблагодарила и попросила прощения.

Казаки молча взяли снедь и ушли. Не удивились.

Когда двор опустел, Аксинья разделась и провела в бане очищающий обряд.

А потом — другой.

Такой, от которого отец Никон, увидь он это, упал бы замертво.

В жарко натопленной бане, полной пара, где уже в двух шагах ничего не было видно, Аксинья, обнажённая, распевала на древнем, непонятном языке и обрезала свои длинные рыжие волосы.

Прядь за прядью.

Локоны липли к мокрой коже, падали на полок, на доски, в воду. Она не смотрела на них. Только резала и пела.

Люди забыли, что такое волосы и что в них хранится. Стригут и выбрасывают, не думая.

Аксинья не забыла.

Обряд сохранял в ней силу волос, их связь с землёй, даже теперь, когда их пришлось срезать.

Ночью, когда станица спала, Аксинья уехала.

На ней была мужская военная форма. На боку — шашка Алексея. Винтовка висела за правым плечом. Под папахой скрывались обрезанные волосы.

Она села на Зверя и уехала в ночь.

***

Вода в реке была тёплой, как парное молоко. Закатное солнце грело спину. Шилов нагнулся к берегу, протягивая руку к брошенной одежде.

Щёлкнул взводимый затвор винтовки.

Звук в вечерней тишине прозвучал как удар хлыста.

— Не дёргайся, командир. Иначе дырку в тебе сделаю.

Рука Шилова зависла в воздухе. По спине пробежала короткая судорога. Наган лежал под гимнастёркой. Он лихорадочно считал доли секунды: расстояние, угол, скорость реакции. Успеет дотянуться или нет.

— Сядь. Не стесняйся. Всё, что у тебя меж ног, я уже видела. Не удивишь.

Голос был женским. Тихим. Ровным. Без единой дрожи.

Шилов медленно выпрямился. Вытер воду с лица. Повернулся.

Аксинью он узнал мгновенно. Он не был казаком — назначенный командир из Питера, человек с твёрдой рукой и расчётливой головой. Но, увидев её однажды на проводах, запомнил каждое её движение. Сейчас она заполнила собой пространство у реки, вытеснив вечерний воздух.

— Садись, — сказала она. — И можешь прикрыть свой срам.

Он потянулся к гимнастёрке.

— Это можешь не искать.

Она кивнула подбородком. У её сапога, в прибрежном песке, тускло блеснул воронёный бок нагана.

Шилов уселся по-турецки, натянул ткань на колени.

— О чём поговорим?

Аксинья чуть слышно свистнула.

Из камышей донёсся низкий, вибрирующий звук. Не ржание. Предупреждение. Из сумерек шагнул конь.

— Зверь, — выдохнул Шилов.

Секунду назад берег был пуст. Кругом голое поле, укрыться негде. Животное возникло из воздуха. Бесшумное. Тяжёлое, как скала. Как и сама Аксинья, которую он не заметил, хотя при выходе из воды внимательно осмотрел каждый куст.

Она стояла в мужской, слишком просторной гимнастёрке. Винтовка наизготовку. Дуло смотрело точно ему в переносицу. Она спустит курок не колеблясь. Без злости. Как работу.

— Что с Алексеем? — спросил он.

Вопрос повис в воздухе. Шилов знал ответ. Форма, конь, этот взгляд. С Алексеем случилось неладное.

— Зверь привёз его убитым, — сказала она.

Шилов наморщил лоб, перебирая в памяти последние дни.

— Когда пропал Алексей, мы утром нашли в бурьяне убитого Захара. Его конь пасся рядом.

Аксинья едва заметно кивнула.

— Ты его осматривал?

— Конечно.

— Как он был убит?

— В спину.

Лицо Аксиньи окаменело. Тень легла на скулы, сделав её похожей на старинную икону, с которой сошёл лик.

— Возьмёшь меня в свой отряд, — сказала она.

Это прозвучало не как просьба. Как приговор.

— Вот ещё, — хмыкнул Шилов. К горлу подступила привычная бравада. — Баба в эскадроне?!

Аксинья мгновенно отбросила винтовку в сторону. В её руке блеснула сталь. Шашка Алексея.

— Одевайся, — приказала она. — Сейчас узнаем, кто из нас баба.

Шилов усмехнулся, но улыбка вышла кривой. Он неспешно встал, натянул штаны, перехватил свою шашку. Встал в стойку. Глаза стали холодными и цепкими.

— Ты правда хочешь биться со мной?

Её атака не была атакой. Это был срыв плотины.

Шилов с трудом парировал удар. От вибрации у него заныли зубы. После первого выпада она отступила на шаг. Дала ему время перевести дух.

— Теперь есть сомнения? — спросила она.

И вновь бросилась вперёд.

Шилов был закалённым бойцом. Прошёл Первую мировую, рубился в десятках схваток. Всегда выходил победителем. Но этот натиск он выдерживал с трудом. Её движения не ложились ни в один устав, ни в одну школу фехтования.

Никаких обманных манёвров. Никаких финтов на опережение. Только механическая, выверенная смерть. Ему не предоставлялось ни секунды для контратаки. Только глухая, изматывающая оборона. Лишь многолетний инстинкт самосохранения позволял уводить лезвие от горла и живота.

Когда наконец представилась доля секунды для выпада, он атаковал.

И тут же понял, что совершил ошибку.

Одно движение её кисти. Его шашка с диким звоном вылетела из ослабевших пальцев, описала дугу в воздухе и тяжело шлёпнулась в траву.

Холод сжал желудок. Дыхание споткнулось.

Она пришла не разговаривать. Пришла его убивать. В этот момент никакая партийная броня, никакие революционные лозунги и уставные истины не работали. Осталось только одно: голое, животное желание выжить.

— Стой! Стой! — закричал он, вскидывая руки и отступая к воде. — Что с Алексеем?! Что случилось?!

Острие шашки Аксиньи замерло в дюйме от его паха. Так стремительно и точно, словно перед этим не было бешеного боя, а она просто стояла и ждала. Она смотрела на него так, будто взгляд мог проникнуть под кожу, до самых костей. Дыхание её было ровным. Ни одышки. Ни капли пота на лбу.

— Зверь привёз его убитым, — повторила она тем же спокойным, ледяным тоном. — В спину.

Шилов медленно, очень медленно отвёл её лезвие от себя. Вытер выступившую испарину со лба тыльной стороной ладони.

— Я не знал, — глухо сказал он. — Мы думали, он убил Захара и дезертировал.

В глазах Аксиньи что-то дрогнуло. Зрачки расширились, поглотив радужку. Челюсть сжалась, ходуном пошли желваки. Она подняла шашку для последнего, смертельного удара.

Шилов, закрываясь руками, выкрикнул:

— Да погоди ты! А что я мог подумать?! Его нет, а в бурьяне мёртвый Захар! Всё сходилось!

Аксинья замерла. Лезвие дрогнуло и остановилось в воздухе.

Она медленно опустила руку.

— Возьмёшь меня в эскадрон, — произнесла она. И, опережая его возражения, добавила: — Скажешь: приехала мстить за мужа.

Шилов смотрел на неё. На зелёные, непроглядные глаза. На Зверя, который стоял за её спиной и тихо, угрожающе скалил зубы в его сторону.

Шилов кивнул. Медленно. Понимая: выбор закончился. Остался только факт.

***

Аксинья сидела на Звере на вершине холма. Внизу две волны налетели друг на друга — крики, звон стали, хрип коней. Зверь дрожал под ней, мотнул головой, будто стряхивая чужой звук. Она гладила его по шее, но пальцы скользили по потной шерсти.

Красноармеец отбивался от трёх белогвардейцев. Вот один ударил его сзади шашкой по голове. Лезвие соскользнуло, будто наткнулось на камень. Боец схватился за грудь и упал. Не от удара — будто что-то внутри него оборвалось.

Аксинья перестала дышать на секунду. Потом выдохнула коротко, через нос. Похлопала Зверя по шее.

— В лагерь, — сказала она.

Зверь не двинулся. Смотрел вниз, ноздри раздулись. Она дёрнула повод.

— В лагерь.

Только тогда конь повернул. Шёл медленно, будто нехотя оставляя поле. Аксинья не оглядывалась. Пальцы её сжимали повод так, что костяшки побелели.

Три дня лагерь приходил в себя после боя. Шилов сидел у палатки, чистил наган. Тряпка пахла маслом. Аксинья подошла без шагов — он услышал только, как Зверь фыркнул в двух шагах за спиной.

— Командир, — сказала она. Без приветствия.

Он поднял голову. Она стояла в мужской гимнастёрке, слишком просторной на её плечах. Подбородок чуть приподнят. Глаза — как зелёные, без блеска. У Зверя такие же.

— Пойдём, — сказала она. — Посмотрим на твою справедливость.

Шилов положил тряпку. Пальцы остались жирными.

— О чём ты?

— Я нашла, кто Лёшу убил.

Он замер. Наган в руке вдруг стал тяжёлым.

— Уверена?

Она не ответила сразу. Зверь за её спиной храпнул — коротко, как предупреждение.

— Ты просил не убивать его, — сказала она наконец. — Пошли.

Шилов встал. Колени хрустнули. Он хотел возразить — что нужны доказательства, что сам разберётся, что у неё нет права. Но голос застрял в горле. Глотнул сухо.

— Пошли, — сказал он вместо этого.

У костра сидело не меньше дюжины бойцов. Огонь трещал, бросал тени на лица. Аксинья вперила взгляд в одного — молодого, с тонкой шеей, с руками, которые всё время что-то теребили.

Тот поёжился. Оглянулся.

— Чего? — спросил он. Голос дал трещину.

— Ты убил моего мужа.

Костёр треснул. Искры взлетели вверх. Бойцы замерли.

Парень вскочил.

— С ума сошла? Дура баба!

Загудели. Шилов шагнул вперёд.

— Аксинья, так нельзя. Где доказательства?

Она не посмотрела на него. Палец её был направлен на шею парня.

— На шее у него. Оберег. Пусть покажет.

Шилов перевёл взгляд. Молодой боец — Степан, вспомнил он имя — побледнел так, что в свете костра это было видно. Пальцы его метнулись к вороту, потом замерли.

— Покажи, — сказал Шилов. Голос его звучал чужим.

Степан полез под гимнастёрку. Руки дрожали. Вытащил шнурок. На конце — серебряный щиток. Тот самый. Аксинья видела его на муже в последний раз.

Зверь заржал резко, ударил копытом. Земля дрогнула.

— Я нашёл, — сказал Степан. — В бурьяне. Я не...

Аксинья подняла руку. Пальцы её сделали короткое вращательное движение — будто закручивали что-то невидимое.

Шнурок на шее Степана дёрнулся.

Парень схватился за горло. Рот открылся, но звук не вышел. Пальцы его рванулись к шнурку — не смог просунуть. Шнурок врезался в кожу, ушёл в мясо. Он выхватил нож, полоснул по удавке — лезвие скользнуло, будто по железу. Искры не было. Металл даже не царапнулся.

Бойцы вскочили. Винтовки дёрнулись вверх.

Аксинья не шевельнулась. Только пальцы её чуть повернулись — и шнурок ослаб. Степан вдохнул — хрипло, со свистом.

— Рассказывай, — сказала она. Голос её был ровным. Слишком ровным. — Или умрёшь.

Степан смотрел на неё. Глаза его налились кровью.

— Убейте... её, — прохрипел он.

Один из бойцов не выдержал. Выстрелил. Пуля ударила во что-то невидимое в шаге от Аксиньи и рикошетом ушла в землю. Боец упал — не от раны, а от того, что Зверь ударил его копытом в грудь, когда тот дёрнулся.

— Ещё кто-то хочет? — спросила Аксинья. Никто не ответил. — Говори.

Пальцы её повернулись снова. Шнурок затянулся. Степан захрипел.

— Я... видел... — начал он. Каждое слово стоило вдоха. — После боя... он достал... оберег... Я понял... он спасает... Я хотел... себе...

Он замолчал. Пальцы Аксиньи сжались сильнее.

— Захара... зачем? — спросил Шилов. Голос его дрогнул.

— Чтобы... выманить... — Степан сглотнул. Слюна с кровью. — Захар... не нужен был... Свидетель...

Аксинья разжала пальцы. Шнурок ослаб, но не спал — остался впившимся в шею, красной полосой.

Шилов отошёл от костра. Руки его дрожали. Он подошёл к бочке с водой, зачерпнул ковшом. Лил на пальцы, тёр друг о друга. Масло не сходило. Кожа между пальцами покраснела, но жирный блеск остался.

Он тёр сильнее. Ногти скребли по ладоням. Вода стекала мутной, с масляными пятнами.

Пальцы дрожали. Не от холода. Не от усталости. От того, что он только что видел.

Он опустил руки. Вода капала с пальцев, оставляя тёмные пятна на земле. Он посмотрел на них — дрожь не уходила. Мелкая, частая, как от лихорадки.

Он вытер руки о гимнастёрку. Пятна остались. Масло въелось в кожу.

За спиной хрустнула ветка. Он обернулся. Аксинья стояла в нескольких шагах. Смотрела на него. Не на руки — в глаза.

— Суд будет коротким? — спросила она.

Он кивнул. Голос не вышел. Сглотнул сухо.

Суд был коротким. Погоны сорвали. Шашку сломали через колено — хруст был сухим, как ломка ветки. Объявили, что недостоин казачьего звания. На рассвете расстреляли.

Аксинья стояла в стороне. Ладонь её лежала на животе. Пальцы прижимали ткань, будто удерживая что-то внутри.

Шилов заметил это не сразу. Потом понял. И что-то внутри него оборвалось — не с хрустом, а тихо, как нитка.

Аксинью никто не провожал. Кроме Шилова.

Он шёл рядом, вдыхал запах её волос — дым, конь, что-то ещё, что он не мог назвать. Хотел взять её за руку. Пальцы его дрожали — не от холода.

— Как ты узнала? — спросил он.

Она не посмотрела на него.

— В бою... его ударили сзади. Шашка соскользнула. Он схватился за грудь. Упал. — Голос её был ровным. — Оберег... питается. Из того, кто носит. Лёша выдерживал. Пока...

Она замолчала. Ладонь её крепче прижалась к животу.

Шилов понял. И отвёл взгляд.

— Подожди, — сказал он. — Может...

— Забудь, командир. — Она впервые посмотрела на него. — Я Ведьма. Ведьмы... любят один раз. Лёша был... Богом дан. Теперь его нет.

Зверь дрожал под ней, готовый сорваться.

— Тебя... как звать? — спросила она.

Он запнулся. Покраснел.

— Алексей.

— Прощай, Алексей.

Зверь рванул с места. Аксинья не оглянулась.

Шилов стоял и смотрел, пока они не исчезли за холмом. Потом опустил руку — ту, которую не решился протянуть. Пальцы его всё ещё дрожали.