Читать онлайн "Дневник Александра Хилкова"

ДНЕВНИК ХИЛКОВА

10.10.2025

Завёл дневник. Жизнь круто сменила ритм и направление. Собственной волей и стечением обстоятельств я еду в приграничье. Надлежит мне быть на объекте, выкупленном, закрытом предприятии, и готовить его. Там неспокойно. Прилетают ракеты, атакуют беспилотники. Рано или поздно это закончится, в район снова вернётся мирная жизнь, а с ней и оживление экономики. А пока мобильная связь и интернет худо-бедно есть, и то хорошо.

14.10.2025

Всю ночь и утро, не переставая, шёл мелкий, противный дождь. Хмуро, пасмурно, уныло. Отопление в гостинице выключено. Сыро. Господи, как же здесь сыро! За что ни возьмись, всё влажное. И холодно. Проснулся ночью оттого, что замёрз. Встал, надел свитер и джинсы, поверх одеяла набросил куртку. Кое-как согрелся. Но уснуть не дала сирена ракетной опасности. Не громыхало. Похоже, пролетало мимо нас. Может быть, по областному центру. Минут через десять объявили отбой. И я уснул, и спал до петухов. Да, настоящих, всамделишных петухов, чёрт бы их подрал!

***

Предлог «по» здесь может означать если не вообще всё, то очень многое и сильно разное.

Водитель отказался ехать на объект. Объяснился так:

— Там дорога в колдобинах и грязи по.

И ещё:

— Да мне по.

Пришло осознание по: окружению, коммуникациям, перспективам.

15.10.2025

Вчера таки доехал на попутном тракторе. Водитель был прав, дорогу не ремонтировали с начала СВО, и грязи действительно «по». Так как я человек городской, избалованный асфальтом, то, по ощущениям, по щиколотки. Но обойти её или перепрыгнуть не получится.

Ржаво-жёлтые с красноватыми вкраплениями листья всюду. Всё ими усыпано; мокрые, слиплись в тяжёлые слои. Но и зелени на деревьях всё ещё много.

Ямы и воронки на дороге наполнены тёмно-серой жижей. Бетонный забор накренился наружу — старый, в пятнах плесени и мха. Плетёнки плюща, а около увядающий бурьян.

Ворота, обшитые металлопрофилем, в дырах от взрыва снаряда. Неподалёку воронка. Старая. Замытая дождями. В проходной сторожке пусто. Окна затянуты плёнкой, на ней толстый слой пыли. Трава у входа не примята, дверь, похоже, заперта.

Об обуви я не подумал. Без сапог здесь жизни нет. Впредь будет наука мне, дабы не выглядеть недоумком: тут тебе не там, интеллигент!

***

Хутор Булево. Наверное, был когда-то таковым, а теперь это хоть и окраина, но с посёлком — единое целое. Объект, судя по всему, оказался бывшей дворянской усадьбой. А название, говорят, происходит от фамилии отставного царского генерала — Буль.

За деревьями, которые, я так понимаю, по сей день очерчивают границы участка, прежде именуемого парком или садом, хорошо просматривается внушительных размеров двухэтажный дом с эркером и колоннами, широким балконом, балюстрадами, рустами, арками, розетками и прочими архитектурными изысками. И всё это в плачевном состоянии. Думаю, ремонта особняк не имел лет сто. Кажется, что приобретённые им серость и угрюмость происходят вовсе не от времени и капризов погоды, а от обиды на людей, доведших красоту до ущербного вида.

Пока шёл по гравийной тропинке к дому, всматривался в заросли бывшего парка. Отчего-то поглотило меня ощущение, что белеет за кустом то самое мраморное изваяние Галатеи. Увы, но статуи Прасковьи Тулуповой работы местного скульптора не обнаружил. Уверен, была, но кем-то вывезена, ибо ощущениям своим привык доверять.

***

Меня не ждали. Вернее, ждали, но после ноябрьских праздников.

Познакомился с охранником, Юрием Тимофеевичем зовут. Ему за шестьдесят, пенсионер, инвалид: на протезе ходит. Кроме самого охранника на месте никого оказалось. Впрочем, бухгалтер здесь по совместительству и на удалёнке, а бывший директор (с ним я созвонился) по семейным делам уехал в другой район. Вернётся в воскресенье. Договорились о встрече в понедельник.

Дядя Юра (охранник) показал, где тут что. Особняк назвал складом, а четыре одноэтажные постройки, выполненные в той же стилистике (похоже, бывшие домики для гостей и для прислуги), соответственно — офисом, двумя цехами и жилым домом, в котором я вскоре начну обживаться.

— В особняке склад, а офис в бывшей дворницкой. Странно это, как-то шиворот-навыворот, — поделился я мыслями.

— Не могу знать, — ответил охранник, из чего я заключил, что он из бывших военных и ногу, видно, потерял на службе. — Слухи разные ходят. Один другого дурней. Сам я обстановкой не владею, потому врать не стану. Вон в посёлке краеведческий музей. Там наверняка знают.

16.10.2025

В гостинице включили отопление. Ещё с вечера в трубах забурлило. К утру заметно потеплело. Так и сырость скоро совсем исчезнет.

Дядя Юра организовал мне вчера попутку, спасибо ему. Посмотрел на мои штиблеты, хмыкнул, позвонил приятелю. Тот за мной заехал на кроссовере, привёз в какое-то сельпо.

— Галюньчик, — сказал он продавщице заискивающим тоном, — вот, товарищу резиновые сапоги позарез нужны. — Какой размер? — обернувшись, спросил он у меня.

Я назвал.

— Сорок третьего размера, — повторил он.

Продавщица окинула меня оценивающим взглядом и вальяжной поступью удалилась в подсобку. Скоро вернулась с сапогами. Новыми, но слегка запылёнными. Объявила цену, услышав которую водитель мой скривился.

— Скидочку организуй, — сказал он вполголоса.

— С чего вдруг? — хмыкнув, ответила продавщица. — Аль денег в городе мало платят?

— Не надо скидок, — сказал я. — У меня карта, где у вас терминал? Я оплачу.

— Не работает терминал. Интернета нету, кончился, иссяк, — с ехидцей в голосе объявила продавщица.

Оплатил наличными и, наконец, стал счастливым обладателем всепогодной обуви.

Не могу отдать себе отчёта, больше злила меня вчера эта продавщица или смешила. Скорее второе.

Взял я эти чёрные блестящие сапоги, и шальная мысль мелькнула, что вот обую я их сейчас и, как в детстве, помчусь по лужам вприпрыжку. Знаю: это глупости и озорство, и никогда такого больше со мной не случится. И грустно от этого делается.

17.10.2025

Ночью снова выла сирена. И громыхало так, что, казалось, стёкла вылетят. Жутковато. Определил направление, откуда били. У меня в номере с этой стороны глухая стена. Немного отлегло. Насчитал шесть взрывов. А после с неба посыпались осколки. Как град.

Утром прогулялся по посёлку на предмет ознакомления. Он достаточно большой — вытянулся вдоль берега реки километров на пять. Рядом с моей гостиницей ярко выраженный центр с площадью и своего рода театром при ней. Или наоборот. Ну, как театр… Дом культуры. То есть дворец. А в нём всё, что прямо или косвенно отображает название, включая кинозал и разного рода кружки по интересам. Почему я так уверен? Это просто. На стенде афиша с указанием времени киносеансов, а на стене у входа график работы этих самых кружков. Подобрал осколок с ладошку размером. Рваный кусок металла. Поставлю на полку, пусть напоминает, если забудусь.

Неподалёку нашёлся и краеведческий музей — небольшой купеческий особняк с претензией на античный стиль: с колоннами, портиком с вензелями, пилястрами и рустами. Тусклый, блеклый, но всё в полной сохранности.

У входа стояла женщина бальзаковского возраста. Стройная. Тёмные волосы собраны в пучок, длинное пальто наброшено на плечи. Руки на груди: правой придерживает борт, в левой тлеет сигарета. Лицом и осанкой она смутно напомнила мне безумно строгую и столь же красивую женщину-военврача. Так же выходила она покурить у парадного, набросив шинель с капитанскими погонами. Так же смотрела вдаль и думала о чём-то бесконечно далёком. Лёгкая грусть в её глазах казалась кроткой, чистой, возвышенной. Втайне я, солдат-срочник, был по уши влюблён в капитана медицинской службы Коростылёву Лидию Андреевну. Господи, как же давно это было.

— Здравствуйте, — обратился я. — Простите, вы в музее работаете?

Ответила она не сразу. Как будто ей понадобилось немного времени, чтобы вынырнуть из поглотивших её мыслей.

— Да, — буднично сказала она.

— Тогда я к вам.

Сомневаюсь, что мой визит её обрадовал, но она нашла в себе силы улыбнуться. Надо отдать должное, получилось приветливо.

— Пойдёмте.

Мы прошли в комнатку с жалюзи на единственном окне, с Т-образным столом, монитором компьютера и сдвинутой в угол стопкой школьных тетрадей. Из этого я заключил, что по основной профессии она учительница, а здесь работает по совместительству.

— Присаживайтесь, — указав на стул, сказала она и сама села напротив меня прямо так, не снимая пальто.

— У вас прохладно.

— Отопление только вчера дали, а батареи чуть тёплые. Я правильно поняла, вы интересуетесь булевской усадьбой? Что именно вы хотите знать?

«Откуда она знает, чем я интересуюсь?» — подумал я тогда. Вероятно, этот вопрос отпечатался на моём лице, потому она пояснила:

— Здесь все обо всех всё знают. Это одна из особенностей провинциальной жизни. Примите это как должное.

— Очень интересно. Полагаю, в таком случае мне нет нужды представляться.

— Есть, — улыбнувшись, сказала она. — Я — Раевская, Ольга Юрьевна, а вы?

— Очень приятно. Хилков, Александр Сергеевич. Вы правы, меня действительно интересует булевская усадьба. Скажите, если знаете, конечно, как так вышло, что шикарный особняк стал складом, в то время как дирекция ютится в бывшем домике для прислуги?

Мне показалось, что она ожидала от меня любого вопроса по усадьбе, кроме этого. На мгновение задумалась, после чего спросила:

— Что вам известно об особняке?

— Ровным счётом ничего. До вчерашнего дня я не подозревал о его существовании. Нашу компанию интересовала земля и всё, что с ней связано. В подробности сделки я не вникал, но знаю наверняка, что проводилась обычная проверка участка на предмет захоронений, например, или всевозможных памятников, охранных зон и так далее. Ну, а заодно и вещей более прозаичных, вроде подтоплений при половодье…

— Понимаю, — сказала она. — Боюсь, короткого ответа на ваш вопрос не существует. История эта… я бы применила по отношению к ней слово — протяжённая. И в какой-то степени мистическая.

— Неужели дом с привидениями? — спросил я, усмехнувшись.

— Нет, что вы. Речь исключительно о материальном мире. Увы, никаких привидений. Даже не надейтесь.

— Что тогда?

— Сейчас. Одну минуточку.

Она поднялась со стула и, придерживая борта всё ещё наброшенного на плечи пальто, подошла к тёмному шкафу ручной работы. Скрипнула дверца. С минуту Ольга Юрьевна простояла там, выбирая. После повернулась, держа увесистый скоросшиватель.

— Это всё о вашем особняке, — сказала она, возвращаясь к столу.

— М-да, — наигранно страдальчески изрёк я лишь для того, чтобы как-то отреагировать.

Какое-то время моя визави переворачивала листы в папке, пробегала по ним взглядом. Наконец, на одном задержалась, напрягла зрение. И в это самое мгновение снова напомнила мне военврача Коростылёву. Её тонкие пальцы, её мимика и напряжение глаз. Вот так, собрав всё внимание и как будто нахмурившись, погружается она в текст… Как же дьявольски похожа она на Лидию Андреевну!

— А вот и ответ на ваш вопрос, — сказала она, лишь коротко взглянув на меня и, держа палец на найденных строках, прочла: — В период с тысяча восемьсот девяносто восьмого по тысяча девятьсот сорок второй год в доме ненасильственной смертью умерло общим счётом пятьдесят семь человек. Все находились в трудоспособном возрасте, хронических заболеваний, за редким исключением, не имели.

— Не понял, — только и произнёс я.

— Никто не понял, — сказала Ольга Юрьевна. — Потому после войны хотели особняк снести, но с получением постановления о ликвидации госсобственности возникли проблемы. Заволокитить восстановление оказалось проще.

— И что, помогло? Люди умирать перестали?

— Помогло. В особняке с тех пор никто не жил, никто не работал и, соответственно, никто не умирал. Так что опасаться вам нечего. Если вы, конечно, не решите устроить там офис.

— А в усадьбе в целом?

— Не скажу, что совсем не умирали. Там, где есть жизнь, смерть рядом ходит. Всего два или три случая за прошедшие восемьдесят лет.

В общем-то, ответ на вопрос, почему забросили особняк, я получил: потому что в нём по непонятным причинам умирали люди. Пользоваться домом по назначению перестали, смерти сразу прекратились. Всё вполне логично. Кроме мистики, в которую я, как тот ответственный партийный работник, не подписавший постановление о сносе, совершенно не верю.

— Ольга Юрьевна, вы позволите мне изучить эту папку? Кажется, она содержит в себе много интересных и заслуживающих внимания деталей.

— На руки я вам её не дам, конечно. Это собственность музея. Здесь, за столом, можете полистать.

Наверное, со слишком хорошо считываемым сомнением на лице, я оценил толщину папки, потому и получил этот неожиданный вопрос:

— Вы женаты, Александр Сергеевич?

Теперь, когда я записываю это в дневник, могу позволить себе немного порассуждать о той внезапно возникшей паузе. Тогда, в кабинете, я чувствовал её длину и понимал, что не могу позволить ей затянуться. Иначе долгое моё молчание стало бы ответом и на сокрытые вопросы, даже на те, которые, вероятнее всего, никогда не будут заданы. Однако имела значение цель, с которой она спрашивала. И тут мне приходилось гадать. Конечно, интерес к себе она подогрела. Входило ли это в её планы — не знаю.

— Нет, не женат.

— Мы в провинции, Александр Сергеевич, — сказала она назидательным тоном, но вместе с тем и с плохо скрытым облегчением. — Потому, приди вы в музей ещё раз, ваша жена очень скоро бы узнала о вашем новом визите. И событие это было бы обставлено множеством любопытных подробностей. Я о себе беспокоюсь, не о вас, простите. Не люблю скандалов на пустом месте. Приходите, изучайте бога ради эту папку, сколько вашей душе угодно. Хоть не скучно будет.

Иногда так бывает: люди говорят об одном, а рассказывают совсем другое. Это как раз тот случай. Из её слов я вынес следующее: она не замужем, ей плевать на сплетни и она будет рада меня видеть.

20.10.2025

Сегодня встречался с бывшим директором. Закрыли оставшиеся вопросы. Он передал мне ключи от всех помещений, а заодно и от машины. Так что теперь я «на колёсах».

Поговорили о прилётах, об усталости, о злобе. А затем – об особняке.

— Раевская, — узнав о моём посещении музея, произнёс он с интонацией, наполненной, как мне показалось, противоречивыми чувствами.

— Что-то не так? — спросил я.

— Да нет, всё в порядке, — отмахнулся он и тут же сменил тему.

Конечно, он знает историю со смертями, но всегда относился к ней с недоверием. Оно и понятно, времени всё-таки прошло много. Иных уж нет, а те далече. Как оказалось, «далече» всё ещё живут и здравствуют некоторые свидетели событий. Записи одного из них я нашёл в папке. С ним и хотелось бы пообщаться лично. Главное — успеть, ему теперь под сто.

03.11.2025

Ездил в центральный офис компании. Доложил Генеральному о купленном предприятии, об усадьбе. Показывал фотографии. Спросил о судьбе особняка. Пока ничего определённого. О мистике и о том, что удалось узнать, умолчал. Посчитал, что рано докладывать то, в чём нет ясности. Пока нет.

Заехал к Майкову в Черноголовку. Писал о нём выше как об авторе записей. Прохору Макаровичу полных девяносто восемь лет. Старик в здравом рассудке, хорошо помнит усадьбу. Он в ней вырос и, как сам выразился: «не я на войну ушёл, а она за мной пришла». Было ему тогда пятнадцать. Отца мобилизовали, мать при бомбёжке осколком убило. Подался подросток в Красную армию и дошёл с ней до города Нойштеттена. Теперь это где-то в западной Польше. Помнит, что в записке писал. И о чём писать не стал — тоже. А это интересные сведения. Говорит, в подвале особняка лаз был, да засыпали его, сравняли. Куда вёл? Да никуда, говорит, не вёл. Гранитная плита в подполе том лежит и колонна посередине неё. Да десятка полтора каменных кубов с краю друг на дружке. Называли тот подпол почему-то зеркальным. Никто не знал почему. Может, в царские времена что-то и было в нём, но ни одного зеркального осколочка пацан тогда не нашёл. Пожалуй, сказал, и всё. В итоге посчитали, что ничего ценного нет, взяли да заложили лаз кирпичом и засыпали. Была та дыра аккурат под эркером.

12.11.2025

Вчера вечером беспилотник ударил в кабину самосвала. Водитель погиб. Гражданская машина! Оператор – мразь и нелюдь.

***

Дядя Юра, охранник, подошёл сегодня и говорит:

— Сказать вам должен, Александр Сергеевич, со всей откровенностью предупредить (а осведомлён дядя Юра несколько больше, чем я этому дневнику доверил). Странная она, Раевская эта. Я человек приезжий, не местный я человек, а знаю, что половина посёлка её лютой ненавистью ненавидит, а другая половина боготворит всячески и сочувствует ей. Сталкивался я с ней, было дело. Хороший она человек, не злой, не мстительный. Но вот что я вам скажу, и мнение это не только моё: она как тот князь Мышкин у Достоевского, только в юбке. В словах прямая, режет правду-матку в глаза. Умная, да, но и наивная до одури, доверчивая, как дитя малое. Ко всем жалость имеет да каждому помочь торопится. Она, может, сама с душой светлой, ангельской, да только хлопот с такими бабами не оберёшься. Как магнит они к себе неприятности тянут. Вот, предупредил, теперь и горевать не стану. Как хотите, так и поступайте.

Надо же!

Вспомнились тетрадки на краю её стола при первой встрече. Нет, она не совмещает музей с работой в школе, это её знакомая помочь проверить попросила, а она… князь Мышкин в юбке.

15.11.2025

Понемногу разбираюсь с музейной папкой. Жуткий в ней беспорядок. Бумаги сшивались по мере поступления, потому разобраться в последовательности событий порой затруднительно. Это как книжку нечитаную взять с полки, разодрать её даже не на главы, а как придётся, перемешать все эти листочки и попробовать понять, о чём она. Разобрал ещё меньше трети. А если бы Ольга Юрьевна не помогала, то и этого бы не сделал.

На сегодняшний день выяснил, что усадьбу возводил «с нуля» отставной инженер-генерал-майор Петр Филиппович Буль. Человек, как уже вытекает из почтенного его звания, немолодой, но энергичный, раз уж самостоятельно взялся за это предприятие. Проект ему помогал делать молодой архитектор Джузеппе Мелони, которого здешний народ окрестил Дыней: оба имени в равной степени упоминаются в записках, и это сначала вводило меня в ступор. Чем тут занимался органный мастер, немец Отто Мюллер, непонятно. На сто вёрст окрест нет и никогда не было ни одного органа. Единственное, что может хоть каким-то образом связать знатока звуковых волн с теми событиями, это письма от инженера Волина. В одном письме Волин благодарит Петра Филипповича за чертежи некоего усиливающего устройства:

«От направленной на винный бокал мощи, оный разнесло вдребезги, будто от взрыва динамита. И ни единого звука до самого последнего мгновенья слух не улавливал».

В другом письме рассказывает об испытанном им некоем зеркале, непонятно что отражающем:

«Кот мой персидский, Платон, бросил излюбленную свою лежанку, сбежал. И вовсе теперь в комнату не является, будто остерегается чего. Пытался Платона рыбой заманить, он, шельма, за рыбу всегда готов был когтями в меня вцепиться, а теперь не идёт ни в какую. Орёт у входа, а идти не идёт».

***

К середине сентября 1876 года все четыре дома, в одном из которых я теперь пишу эти строки, были полностью построены. Описывают это событие так:

«Из печных труб гостевых домов с утра и до поздней ночи валили клубы дыма. Все четыре были готовы и тщательно протапливались берёзовыми да вишнёвыми дровами, дабы изгнать из их недр дух сырости и запустения».

Приятно осознавать, что находишься в доме, введённом в эксплуатацию строго по технологиям той эпохи.

***

Зимой, санным путём, из Петербурга привезли большую гранитную плиту и каменные кубы. До того Дыня (итальянец) трижды ездил в столицу осведомляться об их готовности. Привезли всё уже в готовом обработанном виде. Едва ли не половина села собралась ради укладки неимоверно тяжёлой плиты на дно котлована и спускания туда же каменных кубов. Зачем нужны эта одинокая плита и полтора десятка камней — непонятно. Элементами конструкции они не являются, это видно по чертежам. Декоративными — тем более что теперь они и вовсе закопаны.

19.11.2025

Сельпо в посёлке — это больше, чем сельпо. Это пуп Земли! Здесь сосредоточены пункты выдачи всех маркетплейсов страны; олицетворяет всю эту монополию на минималках та самая Галюньчик, которая втридорога продала мне сапоги. Её это совершенно не смущает.

Зашёл я на этот раз, чтобы получить какую-то бытовую мелочь. Получил, стою, распаковываю.

— Третий раз приезжает, хахаль, — говорит Галюньчик, глядя в окно. И вроде бы не мне, а куда-то в пустоту говорит.

Я машинально взглянул в окно. Высокий брюнет примерно моего возраста, опрятно одетый, направляется к входу в музей.

Вот так это в провинции и работает. И ничего вроде бы не случилось, а какой-то мелкий червь внутри меня уже завёлся и начал выедать внутренности. И что с этим делать? Как с этим бороться?

20.11.2025

Это же какая-то неуправляемая термоядерная реакция, честное слово! Откуда взялась эта энергия, что теперь клокочет в моём организме? Я её чувствую. И постороннему глазу она, знаю, заметна. Наверное, именно на этом принципе и работает знаменитый полиграф: пульс, давление, температура — всё ни к чёрту. И всё пусть катится к чёрту!

22.11.2025

Рано утром прогремел взрыв. Беспилотник ударил в магазинчик при автозаправочной станции. Не в колонку, не в ёмкости с топливом целил, а в девчонку-оператора. С тяжёлыми ранениями увезли её в областной центр. Зла не хватает! Задушил бы эту мразь собственными руками!

***

Князь Мышкин в юбке. Всё у неё просто и понятно. И никаких проблем. И неважно, зачем ездил тот парень, чего добивался. Абсолютно неважно. Ничего не было и быть не могло. На этом ставлю точку.

23.11.2025

Вчера задался вопросом — был ли Буль женат? Потратил полночи, выяснил — нет. Зато знаю теперь наверняка, что навыки передачи информации и виртуозной с ней игры в провинции оттачивались веками. Великолепная, неоценённая должным образом технология! А Петр Филиппович, седина в бороду, бес в ребро, похоже, немало девок попортил, пока здесь жил. Потому, осмелюсь предположить, не мог он не знать силы той энергии, которую довелось мне познать эмпирическим путём.

***

А вот молодой кудрявый итальянский архитектор в конце концов увёз с собой в Неаполь некую Прасковью (кто знает, может, и Тулупову). Обвенчался с ней. Вот тебе и Галатея — как чувствовал, что увезли её на красоту падкие, вот тебе и Джузеппе Дыня, вот тебе и «Mamma mia, che buona!» (его излюбленное выражение).

Только загадочный немец, органный мастер Отто Мюллер, на амурном поприще никак себя не проявил. Так и уехал в свой Эссен. Зачем приезжал, бог весть. Могу предположить, что немец каким-то образом настраивал погребённые теперь в подполе каменные зеркала.

02.12.2025

Ходили с Ольгой в особняк. Она просила показать его изнутри. Я уже заглядывал туда однажды, но не писал об этом только потому, что смотреть там не на что. Грязный хламник. Какие-то ржавые трубы, ящики с торчащими гвоздями, заполненные, кажется, одной лишь пылью, паллеты, тросы, инструменты времён первых пятилеток. Второй этаж завален старой скрюченной обувью, дырявыми ватниками, трухлявыми тряпками и кипами плесневелой бумаги.

В бывшем кабинете Буля и советских директоров — комнате с эркером и выходом на широкий балкон во весь фасад — каким-то чудом уцелел генеральский письменный стол, несколько стульев и вешалка для верхней одежды. Всё покрыто толстым слоем пыли. Всё серое и печальное.

10.12.2025

Дважды выла сирена ракетной опасности. Оба раза уже через несколько минут объявляли отбой. Вот и до самой кончины Петра Филипповича в усадьбе не происходило ничего, достойного упоминания. Тихая, размеренная провинциальная жизнь. Единственное, на что я обратил внимание и чему не нашёл объяснения — куда-то подевались болезни Буля, их как будто не стало. Ещё во времена строительства он падал в эпилептическом припадке. Он страдал «падучей» много лет. Его мучили подагра и почечные колики, о которых он тоже благополучно забыл к старости. И со всеми своими болячками отставной генерал прожил, по тем временам, невероятно долгую жизнь. Он умер на девяносто четвёртом году. И это была первая смерть в доме.

Но она не в счёт, потому что в записке речь шла о людях трудоспособного возраста. В этом плане первой жертвой особняка стал наследник Буля — его внучатый племянник Аполлон Трошкин, человек молодой и амбициозный, грубый и высокомерный, отвратительный сквернослов. Умер спустя всего два месяца после кончины Буля, сидя за столом в рабочем кабинете покойного родственника.

— Внезапная остановка сердца, — констатировал вызванный доктор.

14.12.2025

Снег. Первый снег. Великолепная симфония. Восхитительное зрелище!

23.12.2025

На эту историю из музейной папки моё внимание обратила Ольга. Сам бы я наверняка её пропустил. Тем более что никто в ней не умер. А история любопытная. Забавная история. Произошла она на рубеже веков.

После внезапной смерти Аполлона Трошкина усадьбу купило некое влиятельное лицо, имя которого сокрыто за ширмой Инкогнито. Умалчивается и имя человека, ради которого сделана была эта покупка. Говорится лишь, что поселилась в особняке странная особа в парандже. Особа эта никогда не покидала пределов дома, а видели её лишь на балконе либо стоящей, либо сидящей в кресле-качалке с книгой в руках.

Всякое общение посторонних с этой особой было исключено, и за этим следила прислуга, приехавшая вместе с ней. А прислуга, между тем, европейскими чертами, правильной русской речью, православным поведением и одеждой своей плохо сочеталась с той картиной, что наблюдалась на балконе. Как рассказывает источник, особой в парандже в итоге оказался молодой офицер, которому светила столичной медицины поставили диагноз проказа. Где он заразился этой страшной болезнью, источник не сообщает. Пишет лишь, что благородный родитель, дабы укрыть сына от принудительной изоляции в лепрозории, потратил немалые деньги. А спустя год жизни в уединённом и не слишком удалённом от цивилизации месте молодого человека полностью исчезли все симптомы болезни. Светила науки лишь развели руками и сослались на некую «рыбью чешую», кожную болезнь, внешне очень схожую с проказой, но совершенно безобидную.

Чего я не понял (а источник об этом умолчал), так это: собирался ли офицер всю жизнь отсиживаться в доме и в парандже на балконе воздухом дышать, или были какие-то планы на будущее. Полагаю, были планы.

25.12.2026

Сегодня католическое Рождество, но по обыкновению православный люд радуется вместе с соседями, даже если ближайший католик живет где-нибудь в областном центре или ещё дальше. Неважно. Ёлка наряжена, в руке бенгальский огонь и бокал шампанского… Генеральная репетиция Нового года, который грядёт.

«Поздравили» ироды с праздником. Любят они даты. Бабахнуло неслабо и тут же погас свет. Рождество при свечах. У меня повербанк с фонариком есть. Он и выручил.

07.01.2026

Рождество! Ночь и колокола. Почему-то раньше я не замечал, не слышал здешних колоколов за шумом, за суетой. А ночь сегодня тихая, безветренная, и только снег кружится. Хлопья крупные. Перезвон разливается по округе, как и сто, и двести лет назад. Здорово!

16.01.2026

Проехали с Олей по «Золотому кольцу». Красиво, живописно. Вкусно, что немаловажно. Ощущения почему-то из Пушкина:

«Море вздуется бурливо, закипит, подымет вой, хлынет на берег пустой, разольется в шумном беге, и очутятся на бреге…»

Вот и мы с Олей, как и большинство тех, кто нас окружал в этой поездке, бурлили, закипали, поднимали вой и далее по тексту. Горящие глаза, суета, фотографирование, дети, улыбки, испачканные кремом от пирожных или пудрой от пончиков физиономии, смех, радость…

И схлынули. Потому что каникулы закончились.

23.01.2026

Нет, Князь Мышкин не мог быть женщиной. Определённо. Или женщина не могла им быть.

Застал Олю в слезах. Что случилось — не говорит. Попытался выяснить сам. Пустяшную, на мой взгляд, историю собрала она из крупиц музейной папки и своих изысканий в интернете. Работой по особняку в основном занимается она. У неё и образование соответствующее, и некоторый интерес проснулся.

После офицера в парандже с его мнимой проказой особняк занимала некая семейная пара. Жили они не тужили, на минеральные воды ездили в Кисловодск, Баден-Баден и ещё куда-то. Благополучная семья, никто не умер, не пострадал даже. Ребёнок у них родился — девочка. Души в ней не чаяли. И что тут такого, от чего можно плакать? Разве что от умиления. Ничего не понимаю.

01.02.2026

Пришёл февраль. Самый холодный и самый короткий месяц в году. В домике нашем тепло и уютно. За окном метель и сугробы. На столе чашка чая с дымком. Обстрелов стало меньше. Экономят. Пускать дорогущие ракеты в райцентр, где нет и никогда не было ничего связанного с войной, просто тупость. Поумнели? Сомневаюсь.

Зато истории из музейной папки пошли сумбурные. Понять, где белые, где красные, где монархисты, где анархисты — невозможно. Ведут себя все одинаково, а по цвету штанов определить, кто есть кто, теперь сложно. Ясно одно: смутные времена — это бесконечная карусель негатива. Пришли одни, с лампасами и погонами, умер полковник такой-то. Этих вышибли со стрельбой из пушек, зашли такие же, только без лампасов и без погон. Умер товарищ такой-то. Прогнали этих, вошли другие с лампасами, но без погон. Умер атаман такой-то. Вернулись первые — те, что при погонах, но теперь в штанах другого цвета — у-у! это лихие ребята, да. Умер ротмистр такой-то. Мелькают сабли, папахи, усы, портупеи, эскадроны, газыри, пулемёты, кубанцы, эсеры, будёновки, юнкера, тачанки, большевики, красные знамёна… Умер. Умер. Умер…

Сижу и думаю, а может, зря все эти расследования? Времена были страшные, тяжёлые, а люди — не железные. Не выдерживали сердца, останавливались. Или дом им всем свою войну объявил? Голова кругом идёт.

14.02.2026

«Внимание! Угроза атаки беспилотным летательным аппаратом. Оставайтесь дома, не подходите к окнам…». Как быстро я привык к этому. По несколько раз в день. Не надо привыкать, но как реагировать, если все спокойны? Смерть может быть рядом, а нам хоть бы что. Странная штука – жизнь. Первые дни ходил в постоянном напряжении, а сейчас слушаю объявления, будто о саранче речь. Неприятно, но что делать, надо жить дальше.

***

Разбираться в смертях Гражданской войны смысла не вижу. Полный сумбур. Единственное, что сделал — сходил на кладбище, благо дорога замёрзшая, прошёл без проблем. Хоть и снегом завалило могилы, но имена и даты на памятниках и крестах видно. Сверил. Лежат покойники рядом в мире и согласии, не источают зла и ненависти. И белые тут, и красные, и серо-буро-малиновые в крапинку. Не врёт источник.

01.03.2026

Беспилотник взорвал котельную. Посёлок остался без централизованного отопления. Обещают дня за три починить. У нас своё, газовое, потому в доме тепло. Весна пришла пока только календарная. На улице морозно. Дядя Юра говорит, что в этих краях, в лучшем случае, к середине марта весна заметной станет. Видно только, что день прибавился, что солнышко выше подниматься стало. И всё. Грачи Саврасова ещё не прилетели. Скоро дождусь.

По осени дядя Юра Хром (это его прозвище) спросил разрешения взять какую-то железяку на «складе». Сказал ему, что может брать всё, что сочтёт полезным. Всё равно весь этот хлам на свалку отправим. А может, и сам особняк тоже. Вот и возит старик на саночках всякую дребедень всю зиму напролёт. Что-то мастерит: слышно иной раз, как молотком стучит. При деле мужик. Хозяйственный. Молодец. Спросил его, что он делает. Говорит, улья собирает: пчеловод он. Сказал, что ещё в Луганске увлёкся этим делом. В четырнадцатом, когда это всё началось, перевёз семью сюда, к родителям жены. Сам поступил в ополчение. А теперь снова к пчёлам потянуло.

08.03.2026

Цветы — это лишь инструмент. Но какой! Инструмент выражения душевного порыва и особого, трепетного отношения. Оля проснулась, а на тумбочке букет. Картина, которую нужно видеть. Да что там видеть — чувствовать! Такое не продаётся и не покупается. Это бесценно!

17.03.2026

Прилетели! Ура!

24.03.2026

Оля собрала ещё несколько пазлов. Почитал. Теперь хожу и напеваю с серьёзной миной:

«Суровые годы уходят. Борьбы за свободу страны. За ними другие приходят. Они будут тоже трудны».

Наверное, это самоцензура. Ведь не для публикации же собирались эти записи в музейную папку. Авторы стали гораздо сдержаннее в оценках и суждениях. Читаешь и понимаешь: вот этот — типичный, эталонный Швондер: кожанка, фуражка, речь. Нет, он — товарищ комиссар. И не иначе. Умер. Войну пережил, а тут взял и умер в тишине и покое в кабинете бывшего царского генерала, за тем же столом, что и Аполлон Трошкин. И доктор то же самое написал: внезапная остановка сердца.

Следующий — спустя четыре месяца скончался от эпилептического приступа прямо на лестнице. Это был его первый и последний приступ.

Третий комиссар, наоборот, поправился. Впрочем, его за этим сюда и направили, чтобы в глуши и тишине в норму пришёл после перенесённого тифа. Дом оказался к нему благосклонен. Пошёл товарищ вверх по карьерной лестнице, спустя два с лишним года уехал. Дальнейшая его судьба неизвестна.

Прибывший на смену комиссар продержался около шести месяцев. Нашли мёртвым в том же кабинете.

После снова счастливец. Руководил поселковым Жилкомхозом, который занял особняк, около пяти лет. Ушёл на повышение. Но три сменщика подряд умирали с интервалом около года. После желающих занять вакантную должность долго не находилось. Руководил делами Жилкомхоза заместитель председателя, Макар Майков, отец того самого долгожителя из Черноголовки. Лейтенант Макар Пантелеевич Майков геройски погиб под Ржевом. То есть смерть эта случилась вне усадьбы и притом была насильственной. Мать Прохора Макаровича, Авдотья Никифоровна, хоть и умерла в усадьбе, но тоже смертью насильственной, от осколка снаряда.

Похоже, что «зеркало» генерала Буля работает с биотоками человека или с чем-то вроде этого. Иначе как груда камней в подполе под эркером принимает решение кому жить, а кому умереть. Всё это сильно похоже на мистику и наглым образом ломает представления о материальном мире.

12.04.2026

Долго мучился, не спал всю ночь. Теперь уже утро забрезжило. Оля, кажется, уснула. Не знаю, с чего начать. И стоит ли начинать, тоже не знаю. А лезет наружу и рвёт душу.

Ушла она сегодня на работу как обычно. Я ещё в постели валялся. День прошёл незаметно. На часы смотрю — половина седьмого, а Оли нет. Обычно она в начале седьмого с работы приходит. Ладно, думаю, подожду. Ещё двадцать минут проходит — нет Оли. Набираю её номер — «абонент недоступен». Я в машину и медленно, чтобы не пропустить ненароком, еду в музей дорогой, которой она обычно ходит. Приезжаю — закрыт музей, Оли нет. Стою, озираюсь по сторонам, не знаю, что делать, где искать.

— Не было её сегодня на работе, — заявляет Галюньчик из сельпо. Специально вышла из своей монополии, чтобы сообщить, открыть мне глаза на горькую правду, стервозная баба.

В жар меня бросило. Руки затряслись, ноги не слушаются. Кое-как до машины добрался, сел, а ехать не могу. Посидел немного, собрался с мыслями, дрожь в теле унялась. Поехал на Олину квартиру: думаю, там она, больше негде ей быть. Приезжаю — нет Оли, и не было, соседи сказали. Беда! Слышал разрывы сегодня… Нет, не может быть!

Стал названивать её подругам, чьи телефоны знал. Нет Оли нигде, и никто её сегодня не видел. Темнеть начало. Надо, думаю, домой заехать, вдруг разминулись. Нет Оли дома. Дядю Юру спросил — не видел, говорит. А темнеет прямо по минутам.

Вдруг обращаю внимание — призрачный свет в окнах эркера второго этажа. Я бегом в особняк. Открыто. Взлетаю на этаж, подбегаю к кабинету Буля и замираю. Оля сидит за генеральским столом вся в слезах и шепчет, не переставая. А перед ней икона. И свеча горит.

Я к ней.

— Уходи! — кричит. — Не могу так больше жить! Или умру здесь, или исцелюсь!

Вот такие дела. Сообразила, что дом либо убивает, либо лечит. И решилась.

Господи, какой же я бестолковый! Не понял тогда, почему она плачет, прочитав простую историю с рождённой девочкой. Ей до слёз хотелось, чтобы это была её история! Мне и в голову не приходило, что у неё проблемы по части материнства, что приговор ей доктора огласили — бесплодие. Скрывала и жила одним днём. Каждым днём. А ведь это было так очевидно. В её-то возрасте, с её-то данными…

Если с ней что-нибудь случится, никогда себе этого не прощу. Я, и только я виноват. Она жила здесь ровной, спокойной жизнью. Ни в кого уже не влюблялась, потому что не могла себе этого позволить, но раздавала неистраченную материнскую любовь этому чёрствому миру. Ко всем оставалась одинаково доброй и сострадательной. Даже к ненавистникам. И вдруг, когда уже окончательно смирилась, нашла себе тихий уголок на задворках ойкумены, объявился я. И как-то вдруг, нежданно забрезжил слабый огонёк надежды, который в итоге привёл её в усадьбу, к зеркалу, возвращающему логическое значение — истина (true) или ложь (false). Камни, настроенные немецким органным мастером, знатоком волновой физики Отто Мюллером сканируют внутреннее состояние вошедшего. Злоба, страх, насилие вызывают смертельный резонанс. Слабость, болезнь, искренность — включают регенерацию. «Какою мерою мерите, такою же отмерится и вам»!

20.05.2026

Думал, больше не напишу в этом дневнике ни строчки. А теперь жалею, что я не поэт, что не умею писать оды. Я бы воспел строфой высокопарной (сам себе не верю) тест на беременность!