Читать онлайн "Сказка про трёх стариков и потерянный закат"

Сказка про трёх стариков и потерянный закат

На западной окраине Синего леса, где сосны поднимались так высоко, что первые вечерние звёзды цеплялись за их вершины, стоял домишко из тёмного дуба, ничем не примечательный. И всё же всякий, кому случалось проходить здесь на закате, невольно замедлял шаг.

Причиной был не сам дом, а широкий каменный стол перед ним. Поверхность его была гладкой, как речная галька, а ночью камень едва заметно светился изнутри, как если бы в глубине его теплился последний луч ушедшего дня.

В этом доме жил Часовщик. Так его называли, хотя часов у него не было вовсе. В этом доме жил Часовщик. Так его называли, хотя часов у него не было вовсе. Ни больших, что мерно раскачивают маятник-шишку в глубине комнаты, ни маленьких, которые прячут в потёртом жилетном кармане, ни дорожных, переживших долгие пустые переезды коммивояжёра, ни старинных башенных механизмов, разобранных по шестерёнкам в ожидании ремонта (он никогда не наступит). Ну вот ничего такого у него не было. Время обходило его стороной.

Вместо часов повсюду лежали серебряные ножницы, тонкие иглы длиной с вязальную спицу, мотки нитей всех оттенков вечернего неба, деревянные пяльцы, рябиновые молоточки, медные лупы, наборы крошечных щипчиков, винтовые зажимы величиной с ноготь, коробочки с прозрачными бусинами, похожими на капли росы, маленькие напёрстки из перламутра и десятки других инструментов, назначения которых не понял бы даже самый искусный ювелир.

Всё это служило одному ремеслу. Каждый вечер, когда солнце касалось сиреневых холмов, и день начинал складывать свой золотой плащ — закат ложился на каменный стол.

Старик потирал озябшие руки, внимательно осматривал вечернее полотно и принимался за работу. Глаза его стали слабнуть, поэтому он цеплял на свой крючковатый бугристый нос две пары очков. Дужки теснились на больших ушах, похожих на листья лопуха.

Так вот, Часовщик работал хранителем закатов. Если ветер успевал распустить шов между пурпуром и янтарём, Часовщик соединял его тончайшей серебряной нитью. Если облака сминали край заката, он расправлял его деревянным валиком. Если молния прожигала крошечную дыру, накладывал такую аккуратную заплату, словно это были первые звёзды.

Лишь убедившись, что на вечернем полотне не осталось ни единого изъяна, он сворачивал закат в длинный свиток, перевязывал синей шёлковой лентой и относил в шкаф, где хранились все вечера, когда-либо опускавшиеся на Синий лес.

Двух одинаковых свитков там не было. Одни были тонкими, почти прозрачными, словно их свернули из папируса, и легко ложились на ладонь. Другие оказывались такими тяжёлыми, что Часовщику приходилось обхватывать их обеими руками, словно полено для камина. Одни пахли морской солью и мокрыми водорослями, хотя до ближайшего берега было много дней пути.

От других тянуло дымом осенних костров, спелыми яблоками или свежим хлебом, только что вынутым из печи. В иных ещё долго после наступления ночи перекатывался детский смех, и стоило случайно коснуться такого свитка, как казалось, будто кто-то пробежал босиком по деревянному полу.

Были и такие, что отзывались тяжёлым кладбищенским колокольным звоном, от которого невольно хотелось снять шляпу и говорить тише. Иногда попадались закаты, в которых ещё не успела улечься гроза. Они были плотными, тяжёлыми и тёплыми, словно внутри продолжали ворочаться раскалённые тучи. Один такой свиток оказался особенно упрямым. Часовщик долго не мог свернуть его как следует: гром всё норовил расправить полотно, молнии расходились по сгибам рваными трещинами, а ветер будто цеплялся за каждый край.

Пришлось волоком тащить его к шкафу, отдуваясь и кряхтя, словно мешок с мокрым зерном. Потом Часовщик ещё не один вечер сидел над ним при свече, накладывая заплату за заплатой на тяжёлое свинцовое полотно, пока последний гром наконец не затих где-то глубоко между складками.

Но однажды, под самый конец сентября, произошло странное.

Старик внимательно осмотрел очередной закат, поправил алую кайму, где ветер вытянул несколько нитей, расправил золотой край над далёкими облаками и хотел уже было свернуть вечер в свиток, когда заметил: один угол полотна туго натянут, словно парус ветреным днём.

Часовщик нахмурился. Он потянул ткань к себе. Она не поддалась. Потянул сильнее — закат едва дрогнул, но остался лежать на камне.

Хм. Полотно казалось безупречным. Ни разрыва. Ни прожжённого следа. Ни спутанной нити. И что-то же удерживало его с такой силой, будто край был приколочен к самой земле кузнецом Альдреном, который однажды подковал бурю.

Есть правило: не разрезай, пока не узнаешь, что соединено. Одни нити держатся на слабом узелке и рвутся от лёгкого прикосновения. Другие не видны глазу, но стоит оборвать их по неведению, и всё повалится в Тартарары. Так что Часовщик даже не притронулся к ножницам. Вместо этого опустился на колени и провёл ладонью вдоль натянутого края. Ах! Под пальцами вспыхнула золотая жилка.

Она уходила прочь от дома, спускалась по склону холма, пересекала тропинку, исчезала среди фиолетовых папоротников и вновь мерцала уже у самой кромки Синего леса.

Часовщик озадаченно смотрел ей вслед, затем аккуратно накрыл сиротливый закат, распятый на каменном столе, чистым льняным полотном, словно укрывал больного ребёнка, запер мастерскую, взял дорожный посох, котомку с куском печатного солодового пряника из годриковой пекарни и вышел за калитку.

Не то чтобы он любил странствия. Напротив, всякое путешествие казалась ему побегом или следствием угрозы: если приходится уходить из дома — значит, где-то мир разошёлся по швам. А прорехи как болезнь: дальше — больше.

***

Шёл он не спеша. Да и ношеные ноги не позволяли скакать вприпрыжку. Золотая нить не льнула к земле, как обычная пряжа, упавшая на пол. Она вспыхивала там, где её касался угасающий свет, исчезала в жухлой траве и возникала вновь, сама решая, когда стать видимой человеческому глазу. Скользила по стволу бука или пересекала ручей, не трогая воду, поднималась в воздух — и тогда казалось, что вечер зацепился за невидимую паутину.

Дорога вывела его к древнему перекрёстку, где сходились три тропы. Одна уходила к северным болотам, где осенью рождались первые туманы и обитала костлявая выпь. Другая терялась среди известняковых холмов, с их пещерами, выбитыми пытливым ветром. А третья вела к селению, которого уже много лет не было ни на одной карте.

Часовщик поковылял в деревушку, ведомый золотой ниткой. Впереди показался высохший кривой колодец, около которого теснились домики. Они выглядели довольно крепкими: красная черепица ещё держалась на крышах, наличники не рассыпались, дубовые двери плотно сидели в косяках, хотя мох уже поднялся по ступеням, а железные кольца на калитках покрылись живописной ржавчиной. Но в окнах не было жизни: ни огня, ни человеческого лица, только матовые немые стёкла зияли мёртвыми глазницами.

Один дом отличался от остальных. Его ворота и ставни были распахнуты, дверь оставалась приоткрытой, хозяин ждал гостей. Золотая нить споткнулась о порог, не решаясь войти.

Из дома раздался громкий бас:

— Ну входи, чего встал, я жду тебя.

И Часовщик переступил порог. В комнате пахло воском и чабрецом. На стенах висели пустые рамки, а вдоль длинного стола поблёскивали десятки стеклянных сосудов. В каждом мерцали свитки с отблесками закатов. Часовщик их сразу узнал. Один был густого медного цвета, другой светился розовой дымкой, третий отливал холодным серебром, как вечер первого снега. Хоть снежки лепи из морозного воздуха.

За столом вполоборота сидел старик в красном стёганом халате, глаза его хитро посверкивали в полумраке. Узловатые пальцы теребили лохматую бороду.

— Ты пришёл за вечером, который не смог свернуть?

В комнате повисла тишина. Стали слышны падающие за окном жёлуди.

Старик подошёл к самой верхней полке и снял небольшой сосуд, накрытый синим бархатом. Поцокал ногтем по пустой колбе.

— Где-то живёт человек, который всю жизнь хранит один-единственный закат. Пока он не отпустит его, этот сосуд останется пустым. Если у тебя появилась нить, значит, он готов его отпустить. Надо только помочь ему это сделать. Вытащить булавку из бабочки. Дать ей упорхнуть в вечность.

— Но как твои свитки связаны с моими?

Бородач плюхнулся на стул, тот крякнул под ним, но сдержал натиск.

— Ты довольно туповат для своего ремесла. Ты сворачиваешь вечера, в которых нет тоски и страха, утрат и боли. Они тихи, прозрачны, легко складываются и редко цепляются за человеческую память. Мне же достаются другие. Те, что не отпускают людей десятилетиями. Те, что возвращаются к ним запахом мокрой листвы, случайной мелодией, косым лучом закатного света на стене. В них всегда остаётся что-то незавершённое: последнее объятие, несказанное слово, детский смех, который уже некому вспомнить, невыполненное обещание, о котором некому напомнить. Невысказанное, незаписанное, незаверенное печатью — то, чему нет свидетелей. Именно такие вечера впиваются в сердце и не желают уходить.

Но и твои, и мои закаты должны быть изъяты из мира людей. Пока закат длится, всё это принадлежит людям. Но когда вечер завершён, ткань должна быть аккуратно снята с неба, иначе слои начнут путаться, как мысли идиота.

Ты думаешь, что сворачиваешь закат. Нет. Закат — лишь узор на поверхности. Ты сворачиваешь память самого мира. А я собираю те её куски, которые люди не могут отпустить сами. Я б сказал, что это их плохо переваренные кусочки. Которые надо изъять и поместить в эти склянки.

Он протянул Часовщику пустой сосуд.

— До сегодняшнего дня ты умел сворачивать вечера. Теперь тебе придётся научиться освобождать их.

***

Когда он вышел из дома, осенний день уже догорал. Что ж, путь не окончен. И этот путь снова вёл его через бескрайний Синий лес. Вскоре он вышел к маленькому дому, обвитом виноградом, на краю обрыва. В ясные вечера отсюда, должно быть, открывалось далёкое море, но теперь обрыв утопал в сизом склизком тумане.

Часовщик вошёл без стука — и взгляд его сразу приковал дубовый стол у окна, на котором лежал уголок его заката, словно отрез дорогого шёлка, который портной ещё не успел взять в работу. Он светился золотом, и этого света хватало, чтобы наполнять комнату сиянием, хотя ночь, распластавшись, уже вползала на порог.

У стола сидел мужчина, его одутловатое лицо не выражало эмоций. Перед ним лежали кисть, палитра и почти законченный портрет молодой женщины. Краски на холсте давно высохли, однако художник продолжал смотреть на её лицо, подперев голову. Наконец художник заметил присутствие постороннего. В его глазах не было ни испуга, ни удивления.

— Значит, всё-таки пришёл, — сказал он. — Что ж... расскажу, как всё было. В тот вечер она умерла. Чахотка. После похорон я начал писать её портреты. Один за другим. Сначала чтобы не сойти с ума. Пока сохла одна картина, я натягивал новый холст.

И знаешь... стоило взять кисть, как она возвращалась. Сначала абрис лица, потом изгиб губ, тень улыбки. Иногда мне чудилось, будто она вот-вот спросит, зачем я опять сижу без ужина.

А вчера я не смог вспомнить цвет её глаз. Они были тёплыми или холодными? Каштановыми? Серыми? А может, цвета цикламена после дождя? Или той лазоревой воды, что бывает на рассвете у тихого берега? Чем дольше я вспоминал, тем больше вариантов становилось.

Часовщик поставил пустой сосуд на стол. Помедлив, добавил:

— Знаешь, пришла пора прощаться.

Художник поднял уголок заката, сложив пальцы щепоткой. Свет дрогнул, скользнул по его лицу, задержался на портрете, коснулся кистей и перетёк в сосуд. Всё произошло так просто, что Часовщик сразу понял: вечер больше не сопротивлялся.

Где-то далеко, на каменном столе возле мастерской, золотое полотно стало лёгким.

Часовщик поднялся. Он не стал забирать сосуд. Лишь поклонился хозяину дома и отправился в обратный путь.

***

Прошло много лет. А может быть, и столетий. Дом художника исчез. Ветер унёс крышу, плющ запечатал стены, яблоня возле крыльца обветшала и стала похожа на сухую корягу. Но по весне на ней по-прежнему распускалось несколько белых цветов.