Читать онлайн "Заклинатель в погонах 2."

Заклинатель в погонах 2

Сергей Сериков

Подмосковье, июнь 1990 год.

Городок Кубинск, затерянный на окраинах Подмосковья, не отмечался на туристических картах, не упоминался в путеводителях и даже в областных газетах появлялся лишь изредка — в скучных заметках о производственных планах, передовиках или субботниках у Дома культуры. Сюда не приезжали на отдых, не любовались старинными улочками и не фотографировались у памятников.

Рядом с главной площадью, где кружились голуби и трещал асфальт от июньского зноя, возвышался авто вокзал — некогда гордый, а ныне обветшалый, с вывеской «Кубинск», на которой краска облупилась, словно чешуя старой рыбы. У его крыльца кипел рынок: бабушки в платках, торговали укропом, петрушкой и солёными грибочками. Неподалёку хлебный магазин —вечно шумный, с очередью, что извивалась змеёй, и с умопомрачительным запахом свежей выпечки.

Рядом — райотдел милиции с выцветшим гербом СССР, и Дом культуры, выстроенный ещё при Хрущёве, в те времена, когда в стране верили в светлое коммунистическое будущее. Местные, насмешливо и нежно, звали его просто Фазендой. В этом здании всегда пахло пылью, лаком для пола и чем-то безвозвратно ушедшим.

А на самой окраине в поле, стояли два завода. Их трубы, словно гигантские сигары, неустанно выдыхали в небо густой, серый дым, и казалось, что это город курит, задумчиво глядя вдаль, осматривая свои владения, как старый хозяин, сидящий на крыльце своего дома в сумеречный час.

Пятиэтажки вдоль улиц стояли серыми коробками вперемешку с редкими девяти этажными домами из красного кирпича, однообразные, как солдаты в строю. Между ними во дворах сушились выцветшие простыни, рылись в песочницах дети, а у подъездов громко ругались мужики в телогрейках. По утрам город наполнялся запахом угольного дыма, мокрого асфальта, дешёвого табака и подгоревшей каши.

Осенью город становился особенно унылым. Леса вокруг темнели и набухали сыростью, словно старые ватники, а дороги превращались в жидкую грязь. Автобусы с обречённым чавканьем месили её, а женщины в платках, с авоськами в руках, недовольно бурчали о погоде и жизни.

Зимой город засыпало снегом так, что у жителей возникали сомнения: хватит ли весеннего тепла, чтобы растопить эту массу, и успеют ли коммунальщики расчистить улицы до наступления оттепели. Весной же он всплывал из-под снега вместе с окурками, собачьими дерьмом и вечным обещанием, что скоро всё будет лучше.

Лейтенант уголовного розыска Виктор Мальцев был привязан к этому городу, но не любовью. Любовь была бы слишком громким словом для места, где в столовой разбавляли сметану водой, в магазине выбрасывали колбасу по четвергам, а участковый знал половину жителей своего участка по фамилиям, а вторую — по кличкам. Виктор был привязан к Кубинску, как человек привязан к больному зубу: постоянно чувствовал боль, ругал, но вырвать не мог.

И он был не одинок в своей обречённой привязанности. В теле Виктора Мальцева жили двое, вернее два разума.

Первым был лейтенант Виктор Павлович Мальцев, двадцати шести лет от роду. До того, как в него вселилась душа мага, он являл собой почти законченный образец провинциального раздолбая: любитель горячительных напитков, постоянных гулянок, хронического недосыпа и дешёвых приключений. Под окнами его дома стояла утомлённая годами «копейка» — ВАЗ-2101, в которой, казалось, ещё держалась душа советского автопрома, но уже плохо держали тормоза.

Вторым был Аш-Шарим — Повелитель Молний, Хранитель Ключа от Врат Нараама, маг древнего мира из далёкой вселенной и которому некогда повиновались ветер, пламя и тени человеческих душ. В своём мире он стоял перед императорами, спорил с верховными жрецами и запирал демонов в бронзовые сосуды, на крышках которых выжигал печати забвения. Он видел города, чьи стены вздымались выше городских пятиэтажек Кубинска в десятки раз, и башни, касавшиеся облаков, словно пальцы спящих титанов. Перенос разума прошел не по плану, заклинание было произнесено магом не совсем верно на последнем выдохе после смертельного удара наёмного убийцы. Аш-Шарим промахнулся — не только телом, но и миром.

В первые дни маг решил, что всё же одержал победу: тело было занято, воля прежнего хозяина — подавлена, а мир, каким бы жалким он ни казался, открывал перед ним множество возможностей. За несколько дней он раскрыл несколько преступлений, влюбился в старлея следователя Юльку Селиванову которая к удивлению, всех ответила Виктору-Аш-Шариму взаимностью и заработал на подпольных боях огромную сумму для этого мира в американских рублях-около восемнадцати тысяч долларов.

Но уже через неделю из глубины сознания поднялся сам Виктор Мальцев — помятый, недовольный, с тяжёлым похмельным характером и неожиданно цепким желанием жить.

Сила Аш-Шарима в этом мире почти исчезла. Заклинания рассыпались, словно сухой песок меж пальцев; молнии больше не внимали его воле. Из всего прежнего могущества в его распоряжении осталось лишь несколько примитивных чар — жалких искр, которые он ещё мог разжечь на крохах своей уцелевшей маны.

Ему предстояло заново пройти путь мага. Но теперь — в куда более суровых условиях. В этом мире не было магии. Люди летали в небо на железных птицах, разговаривали через провода, подчинялись бумажкам с печатями и могли уничтожить город нажатием кнопки. Но при этом искренне считали магию сказками. Странный мир, здесь не было источников маны, что били бы ввысь длинными лучами силы, пронзая небеса, как в его родной реальности. Здесь всё было чужим, глухим, лишённым привычного дыхания стихий и магических потоков.

И потому великий маг, проглотив гордость и укротив ярость, был вынужден заключить договор с владельцем тела. Условия были просты.

Виктор не лезет без крайней надобности, не мешает и не устраивает бунтов в самый неподходящий момент.

Взамен АшШарим, пока пользуется его телом, продвигает лейтенанта Мальцева по службе, укрепляет его положение и открывает перед ним такие возможности, что даже в самых дерзких грёзах, навеянных редким просветлением после тяжёлого похмелья, Виктор Павлович не смел вообразить себе подобного взлёта.

Так в одном теле поселились офицер советского захолустья и маг из далёкой вселенной.

В этом мире магу уже пришлось ходить на разводы, писать рапорты. Стоять в очереди за туалетной бумагой и выслушивать, как начальник отдела, капитан Козин, орёт на него и подчинённых за плохую раскрываемость. Иногда Виктору казалось, что именно это было для древнего мага самым страшным наказанием. Не ад, не бездна, не проклятие врага. А понедельничная планёрка в районном отделе внутренних дел.

Аш-Шарим научился использовать то, что у него осталось от магии, несколько слабеньких заклинаний с минимум маны и работа у него пошла хорошо. Слишком хорошо.

Глухари, как известно, птицы упрямые. Сидят в архивах годами, пылятся, желтеют, покрываются резолюциями начальства и плесенью безнадёжности. Большинство оперов смотрит на них как на старые могилы: вроде и копать можно, да толку мало.

Виктор смотрел иначе. Он уже знал: даже мёртвое дело иногда шевелится. Надо только правильно к нему прикоснуться.

Наступил новый день Виктор со второго раза завел автомобиль и направился в РОВД.

У гастронома номер три уже с семи утра собрались люди. Выбросили колбасу — новость распространилась по городу быстрее милицейских ориентировок.

Мальцев проехал мимо очереди на своей красной «копейке» и усмехнулся.

— В вашем мире тоже стояли очереди? — подумал он.

— Конечно, — ответил голос в его голове.

— За едой?

— Нет, за правом посмотреть, как казнят министра финансов.

— Весёлое у вас было государство — произнёс Виктор, покачав головой.

— Очень эффективное, только не государство, а королевство оно ещё существует, и я вернусь в свой мир чтобы отомстить. — невозмутимо заметил Аш-Шарим.

Виктор благоразумно не стал спорить с магом, чей возраст перевалил за тысячу лет, и бесследно растворился в глубинах их общего разума — в том укромном уголке, который Аш-Шарим отвел ему для отдыха, постижения знаний и освоения заклинаний первого порядка. Феноменальная память древнего чародея, слившись с его аурой, многократно усилила восприятие Виктора. К собственному изумлению, он ощутил в себе небывалую, почти болезненную жажду познания. Он впитывал информацию, словно губка, жадно пользуясь предоставленной базой, — но лишь той ее частью, что была доступна жителю мира, начисто лишенного магии и, что важнее, опустошенного неверием в нее.

Отдел уголовного розыска встретил Мальцева тишиной и тополиным пухом. На первом этаже постоянно пахло табаком и дешёвым клеем для линолеума.

Капитан Козин встретил Виктора возле кабинета.

— Мальцев, зайди.

Это означало неприятности. Или работу. Обычно одно не исключало другого. На столе лежала толстая папка.

— Помнишь дело директора овощебазы? — спросил Козин.

— Которого зарезали в восемьдесят шестом? — уточнил Виктор.

— Его самого.

— Глухарь, — произнёс Виктор.

— Был глухарь, — согласился капитан. — Обком требует результата.

— Через четыре года? — удивился Виктор

— Через четыре года, — подтвердил Козин. — Вовремя спохватились.

Капитан усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень усталости.

— Ты у нас теперь специалист по глухарям. Разбирайся.

Виктор взял папку и сел за стол. Убийство выглядело странным. Директор овощебазы погиб вечером возле собственного дома. Три ножевых удара. Кошелёк на месте. Часы на месте. Документы на месте. Обычное ограбление сразу отпадало. Подозреваемых проверили ещё тогда, но ничего не нашли.

Мальцев несколько часов просматривал материалы: протоколы, фотографии, показания. И неожиданно остановился. Одна деталь не давала ему покоя. За три месяца до убийства директор неоднократно ездил в Москву. Часто. Без объяснений. Для обычного руководителя районного масштаба это выглядело необычно.

Вечером Виктор отправился на овощебазу. Старые склады встретили его запахом картошки, сырости и гнилой капусты. Заведующий складом долго вспоминал события четырёхлетней давности, а потом сказал:

— Был один парень. Крутился возле директора. Кооператор какой-то.

— Кооператор? — переспросил Виктор.

— Да, — подтвердил заведующий.

Слово «кооператор» звучало привычно. Но тогда, в начале перестройки, кооператоры только начинали появляться. Для половины страны они были будущим, для другой — почти преступниками.

След оказался интересным. Аш-Шарим решил использовать магию.

Ментально просканировал воспоминания заведующего складом, овощебазы который как оказалось был свидетелем сделки и увидел почти не смазанные картинки образы.

Вот молодой мужчина брюнет кепке аэродроме и в дорогом кожаном плаще — редкость по тем временам. Вот на стол ложится папка. Потом деньги

Много денег. Затем страх. Очень сильный страх.

Видение оборвалось.

— Коррупция, — коротко сказал Аш -Шарим.

— У нас это называется иначе, — заметил Мальцев.

— Как же?

— Хозяйственные нарушения.

Мальцев расхохотался — коротко, зло, под удивлённым взглядом заведующего складом и эхо его смеха прокатилось по складу, отразившись от бетонных стен, как далёкие раскаты грома.

— Расскажешь всё про человека, которого видел здесь за неделю до убийства, директора, — Виктор заговорил ровным, безразличным голосом, будто речь шла о погоде, — это брюнет, Кавказец, кепка-аэродром, чёрный плащ. Итальянский, надо полагать. Тогда пойдёшь свидетелем.

Заведующий вздрогнул, помолчал. Десять секунд, не больше — но за эти секунды в его голове прокрутилось всё: срок, который светит за молчание, и срок, который уменьшится за сотрудничество. Он вздохнул — тяжело, и начал говорить.

Заведующий говорил долго. Он говорил обо всём — о поставках, о накладных, о том, кто и когда приезжал за товаром. Опер слушал, изредка кивая, и делал пометки в блокноте, исписанном до того густо, что буквы накладывались друг на друга, как перепутанные нити.

— Главный приезжал сам, — голос заведующего стал тише, словно он боялся, что стены могут услышать. — Один раз. Зимой.

— Когда именно?

— Декабрь. Кажется, двадцатых чисел.

— Рост?

— Выше меня. Худой. Говорил мало.

Виктор поднял глаза от блокнота. Его взгляд, обычно рассеянный, на этом человеке задержался.

— Что ещё запомнилось?

Заведующий замялся. Помолчал несколько секунд, крутя в пальцах авторучку — явно нервная привычка.

— Шрам. На правой руке. От запястья до локтя. Он его не прятал, носил рукава закатаны. Как будто хотел, чтобы видели.

Виктор записал. Добавил к себе в блокнот подчеркнутую дважды дату.

— На сегодня всё! — сказал он, захлопывая блокнот. — Но не уезжай из города. Понадобишься ещё.

Заведующий поднялся — тяжело, с хрустом в спине — подошёл к окну на подоконнике стоял графин с водой, два гранёных стакана и налил себе воды.

Мальцев сунул блокнот в карман и направился к узкой двери в торце склада. За спиной остался кислый запах подгнившей капусты, мокрых деревянных ящиков и той особой складской пыли, что въедается в одежду не хуже табачного дыма.

До РОВД Виктор добрался уже к концу рабочего дня. Пока ехал в голове у него, как костяшки на счётах, перекатывались факты: убийство директора овоще базы, складские недостачи, странная расторопность некоторых свидетелей и, главное, новый опрос — тот самый, который мог перевернуть дело.

В отделе было душно, накурено и шумно. Где-то трещала пишущая машинка, в дежурке звякал телефон, в коридоре ругался задержанный, доказывая, что он «не хулиган, а культурно отдыхал». Мальцев прошёл к себе, кинул ключи от копейки на край стола, сел и принялся писать рапорт начальнику отдела. Стержень шариковой ручки царапал бумагу зло и быстро.

Он изложил всё сухо, как полагалось: «Прошу привлечь к проверке по делу об убийстве директора овоще базы сотрудников ОБХСС и следователей в связи с вновь открывшимися обстоятельствами» Отдельным пунктом — данные опроса главного свидетеля, с указанием времени, места и деталей, которые пока знал только он да этот перепуганный человек, видевший больше, чем хотел.

Поставив подпись, Мальцев глянул на часы — и ругнулся сквозь зубы.

— Вот же чёрт

До назначенного времени он уже опоздал. Причём не на допрос и не на адрес — на свидание. А это, как подсказывал ему опыт, преступление куда более тяжкое.

Он сунул рапорт в папку, оставил на столе у секретаря и почти сорвался к выходу. На стоянке возле РОВД сиротливо краснела его «копейка» — старенькая, но бодрая, с чуть помятым крылом и гордым характером рабочей лошади. Рядом стояла Юлька.

Форма старлея сидела на ней безупречно, подчёркивая стройность фигуры, а взгляд был таким, что Виктор невольно ощутил себя осуждённым: приговор уже вынесен, вопрос лишь в том, какой будет мера наказания — Мальцев, — улыбнулась она, хотя глаза оставались укоризненными, — ты в своём репертуаре. Постоянно опаздываешь. Даже на свидание!

— Виноват, готов загладить свою вину — сказал он, открывая дверцу. — Неоднократно.Милая.

Юлька фыркнула, но села. «Копейка» кашлянула, вздрогнула и завелась. Радио в салоне шипело, ловя то обрывок песни, то голос диктора, сообщавшего о надоях и трудовых успехах. Город катился мимо — витрины с одинаковыми манекенами, очередь у гастронома, редкие «Волги», трамваи, грохочущие на стыках, женщины с авоськами и мальчишки, гоняющие мяч прямо во дворе между песочницами и бельём на верёвках.

Сначала они заехали к Юле. Дом её стоял в старом районе — пятиэтажка с облупленным подъездом, где пахло кошками, варёной картошкой и сыростью. Юлька велела ему ждать в машине, а сама взлетела по лестнице так быстро, будто у неё за спиной выросли крылья.

Минут через пятнадцать она вернулась другой. В тёмном платье, простом, но сидевшем так, что Виктор на секунду забыл, как дышать. Волосы она уложила иначе, губы чуть подкрасила, и вся стала какой-то праздничной — обычный серый вечер вдруг получил право называться событием.

Она села в машину, захлопнула дверцу и, не говоря ни слова, наклонилась к Виктору. Поцелуй вышел долгий, тёплый, смачный — такой, от которого во рту остался привкус летнего мёда, а в висках зашумело так сладко, будто он выпил залпом целый бокал старого терпкого вина.

— Это тебе привет от мамы — сказала Юлька, отстранившись.

— Ничего себе приветик

— Она начала сама ходить. Благодаря твоему вьетнамскому массажу. Вчера до поликлиники дошла. Врачи не поверили. А главврач просил свести его с магом, который сотворил это чудо. — Юля смотрела на него сияющими глазами. — Ты что, маг?

Ещё неделю назад она, может, прошла бы мимо него по коридору и не заметила. А теперь смотрела так, будто в нём открылось что-то огромное, странное и нужное ей одной.

Виктор усмехнулся.

— А ты ещё сомневаешься? В том мире, из которого я прибыл, меня звали великий маг Аш-Шарим.

Юлька ткнула его кулачком в плечо и звонко рассмеялась.

— Поехали уже, шутник. Великий маг Аш-Шарим.

Потом они прокатились до квартиры Мальцева. Его дом был такой же, как тысячи по стране: подъезд с лампочкой в железной сетке, почтовые ящики, исписанные фамилиями жильцов, запах табака и жареного лука. В квартире — книжная полка, диван, ковёр на стене, стол, заваленный бумагами, и тренога торшера, который светил жёлтым, домашним светом.

Виктор переоделся быстро: чистая рубашка, тёмный пиджак, брюки со стрелками. Перед выходом задержался у шкафа и достал маленький самодельный кулон амулет — флакончик из-под духов, укреплённый на шнурке. Внутри тяжело перекатывалась ртуть, тускло блестя в стекле. Досталась она ему непросто: пришлось обойти несколько аптек и выкупить такое количество градусников, что одна аптекарша долго смотрела вслед, явно решая, не сообщить ли куда следует о странном покупателе. Но вещь работала. В этом мире магия давалась Виктору туже, чем дыхание под водой, любой усилитель маны был дороже золота.

Он спрятал амулет под рубашку. Холодок лёг на грудь, будто маленький ледяной палец.

— Готов? — спросила Юля.

— Теперь да.

Кафе «Джаз» располагалось почти в центре города, дорога заняла пятнадцать минут. У дверей толпились курильщики, пахло папиросами, духами «Красная Москва», раскаленным асфальтом и жареным мясом. Внутри было людно. Столики накрыты белыми скатертями; на стенах висели афиши ансамблей и пожелтевшие фотографии музыкантов с саксофонами.

Сегодня действительно был живой звук. На маленькой сцене четверо музыкантов настраивали инструменты: контрабасист щипал струны, пианист тихо наигрывал мелодию, барабанщик лениво крутил палочки в пальцах, саксофонист продувал мундштук. В зале стоял гул голосов, смеха, звона бокалов. Официантки в чёрных платьях с белыми передниками скользили между столиками, неся салаты, котлеты по-киевски, бутылки «Советского шампанского» и графины с водкой.

Виктор с Юлей заняли столик у стены, откуда было видно и сцену, и вход. Привычка. Мальцев никогда не садился спиной к двери — ни в этом мире, ни в каком другом.

Они заказали салат, горячее, бутылку вина. Юлька смеялась, рассказывала про работу, про соседку, которая третий день караулит в магазине венгерские сапоги, и про мать, которая теперь ходит по комнате и грозится навести порядок во всей квартире, раз уж ноги снова слушаются.

Виктор слушал и думал, что ради таких минут можно было терпеть всё: трупы на складах, лживые показания, прокурорские окрики, даже этот мир с его очередями, дефицитом и вечным серым небом.

Однако мир, по своему обыкновению, не позволял человеку оставаться в покое. К их столику подошёл кавказец — крепкий, черноволосый, в модной кожаной куртке, с лицом разогретым вином и самоуверенностью. Он смотрел только на Юлю.

— Красавица, пойдём к нам за стол. Там весело.

Юлька вежливо улыбнулась:

— Спасибо, я не одна.

Кавказец даже не взглянул на Мальцева.

— Такой красивой девушке нельзя скучать.

— Она не скучает, — спокойно сказал Виктор.

Тот наконец перевёл на него глаза — лениво, как на мебель.

— Я с девушкой говорю.

— А я с тобой. Девушка сказала: нет.

Кавказец усмехнулся и ушёл. Но ненадолго. Через десять минут он вернулся снова, уже с более настойчивой улыбкой. Потом ещё раз. За его столиком сидели трое приятелей, поглядывали, переговаривались, хохотали.

Когда он подошёл в четвёртый раз и попытался взять Юлю за руку, Виктор поднялся.

— Юль, останься здесь.

— Витя

— Всё нормально.

Он посмотрел на кавказца.

— Пойдём выйдем. Поговорим там, где музыке мешать не будем.

Тот оживился, будто только этого и ждал.

— Пойдём.

Задний двор кафе был обычным для таких заведений: мусорные баки, пустые ящики, кучка мусора у стены, тусклая лампа над служебной дверью. Здесь, среди запаха помоев и табака, часто выясняли, кто мужчина, а кто зря надел кожаную куртку.

Следом за Виктором вышли четверо.

Мальцев снял пиджак и аккуратно повесил на торчащий в щите пожарной безопасности гвоздь.

— Ну? — сказал первый.

Виктор почувствовал, как холодный флакончик на груди будто потеплел. Мир вокруг стал чётче: хруст камушков под ботинками, дыхание противников, движение плеча перед ударом.

Первый пошёл резко, с правой. Виктор шагнул немного влево, ударил ребром ладони по запястью, локтем — в солнечное сплетение. Тот согнулся, и колено Виктора встретило его подбородок. Хрустнуло глухо, как ломается сырая ветка.

Второй попытался зайти сбоку. Виктор развернулся, пропуская удар мимо, подсёк ногу и ладонью толкнул в грудь. Не сильно — но с тем внутренним посылом, которому учили не в советской секции самбо, а в далёких залах мира Аш-Шарима, где каменные плиты помнили кровь смертельных поединков. Кавказец отлетел к бакам и сел на землю, не понимая, почему ноги больше не держат.

Третий достал нож.

Лезвие блеснуло. Виктор вздохнул — почти с сожалением. Два коротких движения: захват кисти, поворот, удар большим пальцем в нервный узел у локтя. Нож звякнул о землю. Следом хрустнула рука. Человек завыл, но Виктор уже отпустил его, потому что четвёртый бросился сзади.

Не оборачиваясь, Мальцев присел, поймал его за рукав, потянул через себя. Тело перелетело через плечо и грохнулось на землю так, что воздух вышибло из лёгких вместе с храбростью.

Первый снова попытался подняться. Виктор присел рядом без труда проник в его разум, просканировал его и получив информацию тихо сказал:

— В кафе не возвращаетесь. Лучше совсем уезжайте из города к себе в горы, ведь если с вами что-то случится, очень расстроится дядя Анзор из Кутаиси, как думаешь?

Тот судорожно кивнул.

Через минуту Мальцев вошёл в зал один. Поправил волосы, надел пиджак, сел за столик. Юлька смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Всё? — спросила она.

— Поговорили.

— И?

— Они оказались понятливыми людьми.

Больше те, кто вышел за ним на задний двор, в кафе не появились.

Вечер, как ни странно, удался. Музыканты разыгрались: контрабас гудел мягко, саксофон тянул мелодию, как тёплый дым, пианино смеялось рассыпанными нотами. Виктор и Юля танцевали — сначала неловко, потом всё ближе. Она клала голову ему на плечо, а он чувствовал запах её волос, лёгкий аромат духов и живое тепло, ради которого, наверное, стоило быть и лейтенантом Мальцевым, и великим магом Аш-Шаримом.

Ночью они снова были вдвоём. За окном мерцал город с редкими машинами, тёмными окнами, далёким лаем собак и гулом последнего трамвая. А в комнате было тихо, тепло и так просто, будто никакого убийства на овоще базе, никаких рапортов, опасностей и чужих миров не существовало вовсе. Только Виктор, Юля и короткое человеческое счастье, которое всегда приходит неожиданно — и потому дороже любого чуда.

Уже на следующий день дело сдвинулось с мёртвой точки: директор овоще базы выплыл на поверхность как ключевое звено — посредник в крупной схеме по сбыту дефицитных товаров, замешанной с представителями одной из южных республик. Деньги текли через него, и когда он, присвоив примерно сто тысяч рублей, попытался выйти из игры, его просто «убрали». Исполнителя нашли в Подольске, заказчика — в Тбилиси. Дело было закрыто, капитан Козин весь день ходил довольный. А вечером принес новое дело. Новый глухарь.

Юлька смеялась, когда узнала о новом деле. Они сидели в прокурорской столовой, где на обед давали рассольник и котлеты. Котлеты были подозрительно маленькими — словно шеф-повар решил сэкономить на фарше и лепил их с помощью напёрстка, а не ложки.

— Ты глянь, — хмыкнула Юлька, подцепив котлету вилкой. — В прошлый раз они были с куриное яйцо, а теперь — с перепелиное.

— Как там новое дело, снова глухарь? — спросила Юлька.

— Да как обычно — подтвердил Виктор.

— Мальцев, ты вообще нормальные дела расследуешь?

— Иногда.

— И как?

— Скучно.

Она покачала головой, а потом вдруг спросила:

— Что сегодня вечером делаешь?

Виктор удивился.

— Пока не думал.

— Теперь подумай.

— Намекаешь?

— Намекаю.

— Очень тонко.

— Я следователь. Мы тонко не умеем, — ответила Юлька с улыбкой. — Сегодня приглашаю в гости, и мама очень ждет тебя.

Павел впервые за день улыбнулся по-настоящему.

—Намёк понял, буду к восьми вечера.

Виктор нажал на кнопку звонка ровно в восемь вечера — и этот короткий, сухой звук, будто щелчок судьбы, разорвал тишину лестничной клетки. За дверью тут же послышались лёгкие, почти танцующие шаги, и на пороге возникла Юля — радостная, раскрасневшаяся, словно только что вбежавшая с морозца, хотя за окном стояла июньская жара.

— Заходи, мы уже заждались! — воскликнула она, распахивая дверь шире, и в коридор хлынул тёплый свет, смешанный с густым, уютным ароматом свежей выпечки и пряных трав.

Виктор переступил порог, чувствуя, как с плеч спадает груз долгого дня. Он поставил на тумбочку рядом с высоким, потемневшим от времени зеркалом торт «Прага» — тяжёлый, глянцевый, словно отлитый из тёмного шоколада, — и протянул Юле сумку с продуктами. В воздухе разливался едва уловимый запах лаврового листа и чеснока — будто сама квартира шептала о предстоящем празднике.

В глубине комнаты, плавно скользя по паркету, двигалась Ирина Алексеевна, мама Юли. В её руках была лёгкая бамбуковая трость — тонкая, изящная, похожая на посох странствующего мудреца. Она не столько опиралась на неё, сколько держала, как символ победы над бедой. Ещё неделю назад ноги её были парализованы, а теперь она шла — пусть осторожно, пусть с паузами, но шла, и в каждом шаге чувствовалась не просто физическая сила, а торжество воли над недугом.

Ирина Алексеевна светилась счастьем, её глаза сияли, будто два изумруда в лучах солнца. Она словно преобразилась, помолодела лет на десять: морщинки разгладились, движения стали легче, а голос зазвучал звонче, как у девушки. Казалось, сама жизнь улыбнулась ей, вернув утраченное.

Вечер набирал обороты. На столе, накрытом льняной скатертью с вышитыми по краям цветами, уже стояли блюда: румяный пирог с капустой, миска с солёными грибами, жаренные крылышки, тарелка с тонко нарезанной ветчиной, хрустальные розетки с вареньем. В центре возвышался торт, словно тёмный замок, ожидающий своего часа.

И вот, когда все уже собирались сесть за стол, раздался ещё один звонок. Юля удивлённо приподняла брови, а Ирина Алексеевна слегка нахмурилась — они никого больше не ждали. Виктор, стоявший у окна, задумчиво посмотрел на дверь, будто предчувствуя что-то.

Юля открыла дверь — и на пороге появился мужчина лет сорока пяти, высокий, статный, с благородной сединой на висках и внимательными, чуть усталыми глазами. Это был Михаил Валентинович, молодой профессор из городской больницы, бывший одноклассник Ирины Алексеевны. Он был вдовцом — и, как шептались в городе, с тех пор так и не смог никого подпустить к себе близко. Но сейчас, увидев Ирину Алексеевну, он словно замер на мгновение, а потом его взгляд потеплел, в нём мелькнуло что-то давно забытое — нежность, смешанная с удивлением.

— Михаил Валентинович! — воскликнула Ирина Алексеевна, и её голос дрогнул от неожиданной радости. — Миша! Какой сюрприз! Проходи, мы как раз собирались ужинать.

Профессор вошёл, слегка склонив голову, будто извиняясь за вторжение, и тут же его взгляд скользнул по комнате, отмечая каждую деталь — с той самой профессиональной внимательностью, которая выдавала в нём врача до мозга костей. Он был человеком науки, привыкшим доверять только фактам, и потому, когда услышал о чудесном выздоровлении Ирины Алексеевны, не смог сдержать осторожных вопросов.

— Прости мою настойчивость, Ирина — произнёс он, садясь за стол и слегка наклоняясь вперёд, — но я должен спросить: действительно ли после массажа произошло такое чудо? Я, признаться, с трудом верю в столь стремительное восстановление. В медицине такие случаи — редчайшие исключения.

Ирина Алексеевна улыбнулась, и в её улыбке было столько света, что даже скептик мог бы усомниться в своих убеждениях.

— Это не чудо, Михаил Валентинович, — ответила она мягко, — это возможно, немного магии.

Все за столом переглянулись, а Виктор, до этого молчавший, чуть улыбнулся уголком губ.

Михаил Валентинович, казалось, хотел ещё что-то сказать, но тут Виктор, словно невзначай, предложил:

— Если позволите, я мог бы взглянуть на вас. Не как врач, конечно, но у меня есть свои способы видеть то, что скрыто от глаз.

Профессор нахмурился, в его взгляде мелькнуло недоверие, смешанное с любопытством. Он был человеком науки, но в глубине души, как и все врачи, знал: медицина не всесильна, и порой случаются вещи, которые не укладываются в учебники.

— Ну что ж, — после короткой паузы согласился он, — давайте попробуем. Хотя я и не верю в эти ваши методы.

Виктор кивнул и, не спеша, подошёл к Михаилу Валентиновичу. Он не стал делать ничего эффектного — просто положил ладонь на его запястье, прикрыл глаза и на несколько мгновений замер. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем старинных часов в углу.

Когда Виктор открыл глаза, его взгляд был спокоен, но в нём читалась уверенность.

— У вас есть небольшие отклонения — произнёс он тихо, но отчётливо. — Лёгкое нарушение кровообращения в шейном отделе, начинающаяся гипертония и возможно, проблемы с поджелудочной железой. Ничего критичного, но, если не обратить на это внимания, со временем может стать хуже.

Михаил Валентинович побледнел. Он хотел было возразить, сказать, что это невозможно, что никто не мог бы определить такие вещи без анализов и обследований. Но потом вспомнил: на прошлой неделе он и правда чувствовал лёгкое головокружение, а давление в последнее время стало скакать. И ещё — его беспокоили неприятные ощущения после еды

— Как вы — начал он, но голос его дрогнул, и он замолчал, не в силах подобрать слова.

Виктор лишь слегка пожал плечами.

— Просто вижу, — ответил он просто. — Это мой дар или проклятие. Кому как.

Михаил Валентинович долго смотрел на него, будто пытаясь разгадать загадку. Потом, наконец, выдохнул и произнёс:

— Вы меня поразили. Честно. Я не знаю, как вы это делаете, но диагноз слишком точен, чтобы быть случайностью.

Он помолчал, собираясь с мыслями, а затем, словно решившись, добавил:

— В нашей больнице на днях открывают платное отделение. Нам нужен специалист, который мог бы проводить первичную диагностику — не вместо врачей, конечно, а как дополнительный инструмент. Оклад будет минимум в три раза больше, чем в милиции. Подумайте над моим предложением.

— Я подумаю, —ответил Мальцев, и в его голосе не было ни отказа, ни согласия — лишь спокойная уверенность человека, который знает себе цену.

Михаил Валентинович кивнул, словно принимая этот ответ, и, просидев за столом еще полчаса для приличия, доктор распрощался и вышел из квартиры. За ним закрылась дверь, и в комнате снова воцарилась уютная тишина, нарушаемая лишь приглушенными голосами и звоном посуды из-за стен.

Вечер продолжался, но теперь в нём чувствовалось что-то новое — будто невидимая нить связала всех присутствующих.

В одиннадцать вечера Виктор попрощался с Юлей и её мамой. Он вышел в сырую тьму подъезда, где лампочка над козырьком моргала, как усталый светлячок, и поехал к себе. Сегодня по плану стояло создание амулета, не пустяшного стеклянного пузырька из-под женских духов, наполненного ртутью, а вещицы серьёзной, почти стратегической.

Корпусом будущего артефакта станет плоская фляга из нержавейки, купленная ещё в те времена, когда он искренне верил, что водка лечит всё и всех. Объём — триста миллилитров, пробка на резьбе, сидела туго, и открывалась с противным металлическим скрежетом. Ртуть — пол-литра, тягучая, холодная — принёс ему работяга-одноклассник с завода. Колян был кривой на левый глаз ещё со школы, но честный: за литр «Столичной» с бело-красной этикеткой он вытащил из цеха бутылку из-под «Акдама» в которой плескался жидкий металл, и даже не спросил, зачем лейтенанту эта отрава. Водку принял, и укатил в ночь на дребезжащей «Ниве».

Кухня встретила Виктора привычной обстановкой: на газовой плите, облепленной слоями старого жира, возвышался закопчённый чайник. Его ручка, отполированная до зеркального блеска бесконечными хватами, служила немым свидетельством многолетней службы. На подоконнике, подобно крошечному стражу в заброшенном форпосте, большой восседал шарообразный кактус с короткими толстыми иголками.

На массивном корпусе холодильника «ЗИЛ», чья поверхность напоминала карту изборожденных дорог, стоял радиоприёмник «ВЭФ 202». Это была гордость Мальцева, благодаря вмешательству знакомого радиомастера, который перепаял контуры катушек и точно перенастроил частоту коротких волн с 49 метров на 13, Виктор теперь мог наслаждаться музыкальными программами Севы Новгородцева из города Лондон ВВС в прекрасном качестве. В этом доме музыка служила единственным оружием против бытовой тишины и одновременно — верным способом чувствовать живой пульс современного рока.

Виктор разложил инструменты перед собой. Он обвёл взглядом пространство кухни — этот хаос из предметов, запахов и воспоминаний — и почувствовал укол раздражения.

— Ну и срач здесь — произнёс он в пустоту, то ли обращаясь к самому себе, то ли к Аш-Шариму. — Может, пора сделать ремонт? Денег сейчас предостаточно.

— А может быть, стоит просто сменить район и купить новое жилище? — парировал Аш-Шарим вопросом на вопрос, в котором сквозила едва уловимая насмешка.

Виктор резко качнул головой, отвергая предложение:

— Не прокатит. Слишком много вопросов возникнет о происхождении средств. Мне не хочется объяснять налоговым инспекторам или соседям магию финансового роста.

Маг недовольно пробормотал что-то под нос, явно раздосадованный отсутствием привычного величия:

— Что это за мир? Куда я попал?

Он сделал паузу, словно переваривая абсурдность ситуации — невозможность потратить деньги, даже имея их в избытке, — и с тяжёлым вздохом добавил:

— Ну, приступим.

Он работал без перчаток — ртуть или кровь дракона так называли этот металл в мире Аш-Шарима не терпит трусов, — осторожно, по стенке, перелил её в плоскую флягу. Жидкий металл плескался густо, и когда фляга была наполнена по горловину, он с усилием завернул пробку. Фляга стала увесистой, будто кирпич, и холод пробивал даже через джинсовую ткань.

Обычным алмазным стеклорезом, Виктор нацарапал на полированной стальной поверхности фляжки руну Усиления. Линии пошли неохотно — металл скрипел, наконец маг довольно крякнул, он замкнул руну в двойной треугольник, который запирал силу не хуже засова на амбарных дверях. И в тот же миг мир перевернулся.

Аш-Шарим почувствовал, как поток маны, густой и липкий, как патока, хлынул сквозь прореху в реальности. Она влилась в его внутренний резервуар — тот самый, что при переходе из мира мага в этот мир был смят, сплющен, будто консервная банка под колесом грузовика. Резервуар вскрикнул тонко, как натянутая струна, и расправился. Искры сыпанули из глаз, перед Виктором поплыли огненные круги, а в голове что-то щёлкнуло. Арсенал Аш-Шарима, пополнился тремя новыми заклинаниями

Первое заклинание пришло как укол зимнего ветра. Ледяная стрела. Боевое, острое, как лезвие бритвы, и быстрое, как мысль о смерти. Виктор поднял руку, сосредоточился на образе — и между пальцами начал кристаллизоваться воздух. Влага из кухонной атмосферы, из его собственного дыхания, из пара над остывающим чайником, спрессовалась в прозрачный, хищный наконечник длиной с ладонь. Он не был просто льдом. Он был воплощённым холодом, который помнит вечную мерзлоту далёких миров. Стрела мягко вибрировала, жаждала полёта. Аш-Шарим знал: она пробьёт любой доспех, сделанный руками человека, она заморозит кровь в жилах прежде, чем рана начнёт кровоточить. Но не это главное. Главное — она почти невесома для его искалеченного резервуара. Чистое, экономное, смертоносное оружие для мира, где враги не носят лат, а прячутся за улыбками и дешёвыми кожаными куртками. Он выпустил стрелу в стену, в тёмный угол, где висело полотенце. Та прошила его насквозь, оставив опрятную дырочку с ледяным ободком, и вонзилась в кирпичную кладку с тихим, звонким хрустом. Полотенце обледенело и рассыпалось в прах, когда Виктор коснулся его пальцем. Хорошая штука. Смертельная. И почти бесшумная. Идеально для ночных прогулок по дворам, где царят собаки и беспредел.

Второе заклинание Малая регенерация. Оно не возвращало отрубленные конечности и не воскрешало мёртвых, но оно умело затягивать раны, сращивать сломанные капилляры, останавливать внутренние кровотечения. Аш-Шарим провёл ладонью над своим предплечьем, где накануне оставил глубокий порез о край консервной банки. Кожа засветилась слабым видимым только ему янтарным светом, края раны начали стягиваться, будто их сшивали невидимые нити, сотканные из солнечного света и мятного отвара. Вместо грубого шрама осталась лишь белесая полоска, которая через пару минут тоже исчезнет. Регенерация была медленной, педантичной, как старая нянька, — она не терпела суеты, она правила все на молекулярном уровне, успокаивая воспалённые ткани мягким, убаюкивающим теплом.

Третье заклинание было самым странным, самым непривычным для боевого мага, привыкшего к огню и стали. Оно пришло как шелест страниц, как скрип шестерёнок, как шёпот часового механизма. Магическая трансформация. Механика. Аш-Шарим вдруг понял, что может взять любой механизм — от старого будильника до автомобильного двигателя, — и вдохнуть в него не просто жизнь, а новую суть. Он опустил руку на кухонный нож, заржавевший и тупой, и позволил мане течь сквозь металл. Нож задрожал, нагрелся, словно в него вселился демон кузнечного горна. Лезвие вытянулось, стало тоньше, острее, на нём проступили вензеля, похожие на защитные узоры. Ручка покрылась чешуёй, удобной для хвата, не скользящей. Нож больше не был утварью. Он стал оружием, почти артефактом, который мог прорезать не только хлеб, но и тонкую сталь. Но это было только начало. Трансформация позволяла перестраивать структуру — менять твёрдость, гибкость, теплопроводность, даже создавать в простейших механизмах подобие мысли. Виктор с удивлением понял, что сможет превратить свой старый «Жигуль» в нечто, напоминающее боевую колесницу его родного мира. Не чудовище с крыльями, но машину, которая проедет там, где застрянет танк. Она не требовала огромных затрат маны, только точность и понимание. Аш-Шарим никогда не был часовщиком, но сейчас он ощущал каждую пружину, каждый винтик чужого механизма, как часть собственного тела. Это заклинание делало его повелителем стали, творцом в мире железа и бетона.

Виктор откинулся на скрипучий стул, вытер со лба липкий пот. Фляга лежала перед ним на столе, тускло поблёскивая, и руна на её боку пульсировала едва заметным алым светом. Он взял её в руки — холодная, тяжёлая, живая. Он чувствовал, как мана мягко циркулирует внутри расправленного резервуара, больше не давя на рёбра, не скручивая внутренности узлом. Снова можно дышать полной грудью. До полного восстановления силы еще далеко, но шаг уже сделан. Огромный шаг.

Он сунул флягу во внутренний карман куртки — там, у самого сердца. Ртуть плеснулась равнодушно, и Виктор улыбнулся. Завтра суббота, Юля ждала его в полдень, они собирались идти в парк погулять, покататься на лодке по озеру. Он вышел на балкон, глотнул тёплого ночного воздуха, пахшего бензином, остывшим асфальтом и посмотрел на небо. Там, за облаками, спал его старый мир. А сейчас, Мальцев вернулся в кухню, заварил крепкий чай, и начал записывать в потёртый блокнот схемы новых заклинаний, чтобы не забыть ни единой линии. Ночь обещала быть долгой — но теперь она была его союзницей.

Утро было хмурым, как настроение Виктора. За окном моросило, по стеклу сонно ползли капли, в дверь кто-то настойчиво долбил. Чёрные «Адидасы» с тремя полосками сиротливо висели на спинке стула — Виктор натянул их, не глядя, и побрёл к двери, на ходу смачно зевая и почесывая заросшую щетиной шею.

Щелчок замка — и на пороге возникла довольная рожа Шварца. Тот лоснился от удовольствия, будто съел целого поросёнка, а за его плечом, на лестничном пролёте, у замызганного окна переминались двое. Кожаные куртки нараспашку, под ними — алые «Адидасы» и «Найки», бычьи шеи, бритые затылки. Братки молча жевали жвачку и сверлили Виктора тяжелыми, как свинцовые грузила, взглядами.

— Здоров, Витёк! — оскалился Шварц, сверкнув золотым зубом. — Как говорят у них там, за бугром, — экс-кузь-ми, что так рано, но дело срочняк, мама не горюй.

Виктор вздохнул, поняв, что от этого гостя просто так не отмазаться — ни больным не прикинешься, ни в туалет не сбежишь. Мотнул головой вглубь коридора:

— Проходи, раз припёрся.

Шварц хмыкнул, махнул рукой своим «топтунам» — мол, ждите у парадного, не дымите тут, — и прошагал в комнату. Плюхнулся на старый диван, из которого торчала пружина, и деловито похлопал по облезлому подлокотнику.

— Витя, к делу. — Он достал из кармана кожаной косухи мятую пачку «Кента», выбил одну, не спрашивая разрешения, закурил прямо в комнате. — Короче, сегодня в субботу, в двадцать один ноль-ноль, в «Короне» — бой. Подпольный, конечно, и народ соберётся серьёзный. Мирон лично попросил тебя выступить.

Он пустил дым под потолок и прищурился:

— Цена вопроса — тридцать штук зелёных.

Виктор хмыкнул, облокотился о подоконник и скрестил руки на груди.

— Шварц, ты извини, но сегодня я пас не до этого — Виктор виновато развёл руками, но в глазах засветилась хитринка. — У меня свиданка с Юлькой. Так что без обид: я не могу обещать, что выйду. Всё упирается в Юльку. Если она скажет: «Витя, останься», — я останусь. А если скажет: «Иди, выручи дядю», — тогда может быть.

Шварц поперхнулся дымом, закашлялся и уставился на Виктора как на идиота:

— Ты чо, Мальцев? Охренел?! — Он засипел от негодования, не сводя глаз Виктора. — Тридцать штук баксов — это не бабки на мороженое! Ты с ума сошёл или в ментовке стали баксами платить и много?

— Напомню — ровно, но с нажимом ответил Виктор. — Во-первых не я обещал прибегать по первому зову к Анатолию Ивановичу.

Во-вторых, Юлька для меня важнее баксов, их можно заработать, а где я еще найду такое чудо как Селиванова?

Щварц открыл было рот, чтобы убедить Мальцева, но тот прервал эту попытку:

— Всё хорош, не дави на мозг, если получится приеду, а нет так нет, все зависит от Юльки.

Шварц, сверкнув глазами, докурил сигарету до самого фильтра. Уже занеся руку над горшком с колючим кактусом, чтобы затушить окурок в земле, он услышал ледяной окрик Мальцева:

— Не борзей, не у себя дома!

Резко развернувшись, непрошенный гость молча вышел из квартиры, оставив после себя лишь сизый табачный дым и тягучий, горький осадок от состоявшегося разговора.

Виктор защелкнул замок, отсекая мир. Пространство квартиры сузилось до знакомого скрежета половиц на пути к кухне. На сковороду, всхлипнув, шлепнулись два яйца. Глазунья. Докторская колбаса легла рядом — розовая, нарезанная щедрыми кусками, почти неприличная в своей сытости. В чашку, обжигая пальцы, был брошен индийский чай — дешевый, терпкий до горечи, берущий за горло, но бодрящий.

Он только подцепил вилкой желток, глянцевитый и дрожащий, как в дверь грохнули. Не застучали — именно грохнули, требовательно и грубо, словно прикладом.

— Звонок — лениво шевельнулось в мозгу. — Надо бы починить. Когда-нибудь.

Мальцев вздохнул — с сожалением глянул на истекающий ароматом желток — и положил вилку на стол. Пошел открывать. Шаги его были тяжелыми, как у человека, которого оторвали от важного дела.

За дверью стояла Ленка. Руки в боки, поза — оскорбленная добродетель. Взгляд, цепкий и злой, ощупал Виктора с ног до головы, не пропустив ни помятой майки, ни босых ступней. Светло-синий костюм обтягивал её ладную фигурку, кроссовки — те самые, подаренные Виктором неделю назад — сияли чистотой.

— И с чем пожаловали в такую рань? — голос Аш-Шарима прозвучал сухо и вкрадчиво. Виктор предпочёл раствориться в их общем сознании, сделав вид, что происходящее его не касается. В интонации мага сквозило лишь лёгкое недоумение, та снисходительная брезгливость, с которой смотрят на досадное насекомое, севшее на край стола.

— Что случилось?! Что случилось?! — Ленка подалась вперед, чеканя слова, словно вбивая гвозди. — Где пропадаешь неделю? Денег мне обещал! На речку свозить обещал! Где всё это?

Она дернулась, намереваясь просочиться в квартиру, просочиться в его жизнь, но Мальцев мягко и неумолимо перекрыл проем плечом.

— Работа, — ответил он. Коротко. Ёмко. Как точку поставил.

— Да какие у тебя дела? — Ленка ощерилась в усмешке, и лицо ее, ещё только что миловидное, стало бабьим, злым. — Опять с Серегой Лисичкиным где-нибудь бухали? Понятно всё.

— А вот это, — Мальцев посмотрел ей прямо в глаза, и взгляд его был холоднее мартовского льда, — уже не твоя забота. И вообще, девушка, вы мне больше не интересны.

Он выплюнул это «вы» с особым смаком, как вишневую косточку. Отрезал. Отсек. Поставил жирную печать на приговоре.

Ленка взвилась. Казалось, даже синтетика на ее костюме затрещала от статического напряжения.

— Это как так — неинтересна? — голос сорвался на визг. — Это что ж получается, а? Поматросил и бросил? Ну ты, Мальцев, и сволочь!

Слово повисло в воздухе, липкое и грязное. Мальцев не поморщился. Он лишь чуть склонил голову набок, разглядывая ее, словно забавный экспонат в кунсткамере.

— Ничто не вечно в этом мире, — ответил он с философским спокойствием сытого удава. И добавил про себя:

—Только бабские истерики.

Ленка еще раз гневно оглядела его — с ненавистью и каким-то бабьим недоумением, будто наткнулась на голую стену там, где ожидала найти мягкую мебель. Что-то в ее голове щелкнуло, перемкнуло. Она выпрямилась, задрав подбородок, словно примеривая новую, спасительную позу.

— Ну и черт с тобой! — выплюнула она. — Все равно сама хотела тебя бросать. Ты — ни рыба ни мясо. Так, недоразумение. Ни ухаживать красиво, ни подарков дарить любимой девушке... Тоска зеленая, а не мужик. Мент он и в Африке мент!

Она развернулась резко, как по команде «кругом», и застучала кроссовками вниз по лестнице. Стук этот — дробный, торопливый — удалялся, пока не хлопнула, тяжело и гулко, подъездная дверь.

Мальцев постоял секунду, глядя в пустоту лестничного пролета.

— Ни рыба ни мясо, — хмыкнул он мысленно. — А девушка шустрая. И с язычком ядовитым. Но пустая, как пионерский барабан.

Он закрыл дверь, прошел на кухню. Глазунья остыла. Желток затвердел, превратившись в резиновый пятак. Но чай еще дымился, отдавая терпкой горечью. Виктор сел, взял вилку и принялся за завтрак. Ему стало спокойно и хорошо. Как человеку, который наконец выключил надоевший, бессмысленный шум.

Закончив с посудой, Виктор рухнул на продавленный старый диван. Пружины жалобно взвыли, приняв ношу. Он прикрыл глаза и полез внутрь собственного же организма — проводить ревизию.

То, что он увидел, внутренним взором, заставило его поморщиться. Зрение — ни к черту, печень с поджелудочной балансировали на грани, за которой требовалось медицинское вмешательство.

— Ну и хозяйство, — буркнул он, ощутив себя колхозником, которому достался разбитый трактор.

Пришлось действовать. Неспешно, ворчливо, он наложил на себя заклинание малой регенерации. Минут пятнадцать-двадцать он ощущал, как внутри него, точно старый садовник, ползает тепло магии, затягивая прорехи и штопая прохудившиеся сосуды. До идеала было еще, как до Луны в присядку, но с такого-то старта и это было счастье. Еще пару-тройку таких сеансов — и можно будет считать себя человеком.

— И чтобы немедленно прекратил жрать эту дрянь, — раздался в голове ехидный, чуть скрипучий голос.

Мальцев, забившийся в самый дальний угол сознания, все это время наблюдал за Магом.

С мрачной брезгливостью Аш-Шарим сказал.

— Сижу тут, как в выгребной яме. Тьфу.

— Я, между прочим, стараюсь, — огрызнулся Мальцев, привычно потирая виски. — Измениться.

—Меняйся быстрее Я, может, покину тебя вскорости. Не век же мне торчать в этом хлипком теле. А ты, как только я съеду, веди себя по-людски. По-хорошему, по-хумански тьфу, запутался совсем. По-человечески, я говорю. И Юльку чтобы не смел обижать. Она, между прочим, хорошая девочка, не чета тебе, алкоголику недоделанному.

— Да понял, понял, и мне она давно нравится — отмахнулся Виктор, чувствуя, как от этих нравоучений у него начинает дергаться глаз. — А ты только обещаешь. Свалишь ты отсюда, как же

— Свалю, — отрезал Аш-Шарим тоном, не терпящим возражений. — Но только при одном условии. Я должен накопить такую силу, какая была у меня в моем мире. Ты думаешь, это просто? Это, тебе не стопку опрокинуть. Тут даже ведро ртути не поможет, хоть ты тресни. Здесь нужен Источник. Мощный. Такой, чтобы искры из глаз и дым из ушей. Как только я выйду на прежний уровень, создам портал и тогда, — он многозначительно замолк — тогда будем прощаться. Окончательно и бесповоротно.

Виктор вздохнул, почесал затылок и перевел взгляд на старый комод оглядел небогатую обстановку комнаты и задумался. Магия магией, а жить теперь предстояло по-новому. Без залётов на работе, без скандалов и с надеждой, что этот въедливый маг в его черепушке действительно когда-нибудь соберет вещички и отчалит в свой портал. А пока — надо было выживать. И потихоньку превращать это жалкое тело из разбитого трактора в гоночный болид.

Следующие два часа Виктор посвятил тотальной войне с пылью и хламом, учинив в квартире настоящий погром, которого её стены не видели, пожалуй, с той прошлой весны. А когда последняя тряпка была брошена в таз, а воздух наполнился озоном чистоты, он, тяжело дыша, рухнул за кухонный стол и, потирая ладони, призвал на помощь свою новую, ещё не до конца обузданную способность — магическую трансформацию.

Он творил медленно, смакуя каждое мгновение, и мир вокруг него покорно переливался, подчиняясь воле. Ржавая, покрытая коркой векового накипи чугунная раковина, которая помнила ещё советские времена, вздохнула, застонала и начала облагораживаться на глазах. Ржавчина свернулась и осыпалась рыжим пеплом, а вместо неё заиграла благородной, чуть тронутой патиной бронза.

Мойка преобразилась в нечто большее, чем просто место для мытья посуды – она стала напоминать древнюю чашу, в которой могли бы омывать руки сами короли. Из её недр, словно изящная лебединая шея, вознесся смеситель. Его плавный, текучий излив обещал нежное прикосновение воды, а два бронзовых переключателя по бокам, прохладные на ощупь, добавляли облику утонченности.

Взгляд Виктора упал на пол. Линолеум, когда-то изображавший шахматную доску чёрными и белыми квадратами, но ныне затоптанный, пузырящийся и местами отклеившийся, вздрогнул. Виктор нахмурился, и под его взглядом дешёвый рисунок поплыл, углубляясь, обрастая текстурой древесных волокон. Исчезли стыки и уродливые квадраты — их сменил благородный паркет из старого дуба: массивные доски лежали безупречно, плотно подогнанные друг к другу, а их янтарная поверхность хранила тепло ушедших эпох. Мебель застонала от переизбытка силы. Квадратный, угловатый стол из непонятного, вечно скрипящего дерева, который он сам сколотил в студенческие годы на скорую руку, жалобно крякнул и начал округляться. Древесина почернела до непроглядной глубины, став чёрным дубом — монолитным, невероятно тяжёлым на вид и прочным, как скала. Его поверхность теперь сияла тусклым, маслянистым блеском, в котором отражался весь мир. Два стула с вылезшей, порванной обивкой, где из дыр торчала серая вата, дрогнули и превратились в произведения резного искусства: их спинки изогнулись изящными волютами, а сиденья покрылись плотной, бархатистой кожей цвета старого бургундского вина.

Очередь дошла до холодильника ЗИЛ, который вечно гудел, трещал и издавал звуки, похожие на предсмертный хрип. Виктор провёл ладонью по его шершавому боку. Пожелтевшая эмаль ожила, засветилась белоснежной белизной, а хромированная ручка засверкала, как зеркало. Виктор заглянул в его недра, шевельнул пальцами, поправляя поток маны, и старый компрессор, вздохнув, замолчал. Исчезли гул, дрожь и лязг — холодильник застыл в величавом молчании, лишь изредка издавая едва слышный, мелодичный звон, словно где-то в его чреве играли на стеклянных колокольчиках.

Вдохновлённый, Виктор высыпал оставшуюся на столе гору советской посуды — щербатые тарелки и мятые алюминиевые ложки. Он увлёкся. Под его пальцами алюминий обретал благородство серебра, а фаянс превращался в матовый, теплый фарфор, украшенный тонкой чеканкой. Ложки и вилки обзавелись коваными узорами, а на дне пиал проступили крошечные, искусно вырезанные дубовые листочки.

Наконец, оторвавшись от созерцания собственного мастерства, Виктор глянул на часы, висящие над дверью. Стрелки вынесли ему жестокий приговор. Опаздывал. К Юльке. Опять.

— Чёрт! — выдохнул он, вскакивая и сметая со стола невидимую пыль.

Он одевался уже на бегу, проклиная себя, свои способности и свою тягу к самосовершенствованию, которое всегда отнимает так много времени. На ходу нацепил на шею амулет, который тут же обжёг кожу привычным холодом, и сунул в карман брюк флягу амулет. Вихрем, оставив за спиной сияющую, преображённую кухню, он вылетел в подъезд, громко хлопнув дверью.

Красная «копейка» лихо затормозила у Юлькиного подъезда, нырнув в прохладную тень развесистых берёз. Не прошло и десяти секунд, как из дверей выпорхнула сама Юля — лёгкое летнее платье, едва уловимый макияж, счастливая улыбка до ушей. Одним словом, красотка.

Мальцев выскочил из «Жигулей», в два шага оказался рядом, чмокнул в щёчку, галантно распахнул перед ней пассажирскую дверь и, дождавшись, пока она устроится, уселся за руль.

— Ну надо же, сегодня без опозданий! — засмеялась Юлька, поправляя выбившуюся прядь.

— Да практически на пределе, — усмехнулся Виктор, заведя мотор. — Газ в пол, так что бедная «копейка» чуть не крякнула от натуги. Но мы на месте, и это главное.

— Поехали в парк!

Спустя десять минут «Жигуль» припарковался у ворот парка. Июньский полдень накрыл Кубинск душным маревом. Субботняя тишина звенела в ушах, лишь изредка ее разбивал треск мотоцикла с коляской где-то вдалеке. Центральный парк, встретил их запахом горячего асфальта и тополиного пуха, который лез в глаза, цеплялся за одежду, собирался в неровные сугробы у бордюров.

Юлька выпорхнула на асфальт, звонко крикнула:

— Я за мороженым, вон там киоск, в двадцати метрах! Догоняй! — и, легко стуча каблучками, побежала к торговому ларьку.

Мальцев неторопливо вышел, щёлкнул брелоком, запирая двери, и с лёгкой улыбкой направился следом, поглядывая на её фигурку, светящуюся на солнце.

В этот же миг напротив киоска, тяжко урча двигателем, остановилась старая, но холёная «БМВ» тёмно-вишнёвого цвета. Из неё, не спеша, вывалились трое крепышей — стриженые затылки, кожаные жилеты, массивные перстни на пальцах. Один из них, с цепью-якорем на шее, лениво отделился от компании и, поигрывая ключами, направился прямо к Юле, оттеснив её от прилавка.

— Эй, красавица, — голос у него был низкий, с хрипотцой. — Угостишь мороженым пацана? А лучше — поедешь с нами на моей ласточке. Прокатим с ветерком, денег заработаешь.

Юлька растерянно попятилась, и в этот момент за её спиной бесшумно вырос Виктор.

— Руки убрал от девушки, — сказал он так, что железный звук его голоса перекрыл и гул машин, и весёлый птичий гомон.

Браток хмыкнул, повернулся, окинув Мальцева презрительным взглядом, и занёс руку, чтобы оттолкнуть его.

Виктор не стал ждать. Первый удар пришёлся в челюсть — резко, сухо, как выстрел. Главарь опрокинулся на капот своей «БМВ», сбив зеркало. Двое его дружков, матерясь, бросились на Мальцева. Началась свалка.

Виктор дрался не красиво, а страшно эффективно. Уходя от удара, он перехватил руку одного из нападающих, вывернул её так, что хрустнуло запястье, и с разворота врезал локтем в лицо второму. Тот охнул и осел прямо на пыльный асфальт, зажимая разбитый нос. Главарь, взбешённый и униженный, попытался подняться, но Мальцев уже ждал его — короткий, точный апперкот, и главарь снова встретился лицом с металлом.

Драка длилась не больше минуты. Трое здоровых бугаев валялись на земле, кто-то стонал, кто-то пытался отползти. Виктор поправил сбившийся воротник и спокойно взял Юльку за руку, которая смотрела на него огромными, испуганными и в то же время восторженными глазами.

— Два пломбира с шоколадной крошкой, пожалуйста, — повернулся он к обескураженной продавщице, будто ничего не случилось. — И сдачу оставьте себе.

Они взяли мороженое и, перешагивая через поверженных противников, направились вглубь парка. Сзади слышалась отборная брань и звук заводящегося мотора «БМВ», но Мальцев даже не обернулся.

— Витя, ты ты их — прошептала Юлька, ещё не веря своим глазам.

— Было дело, — он улыбнулся и слизнул тающую капельку. — Не люблю, когда отвлекают от лакомства.

В парке было солнечно и безмятежно. Они нашли уютный причал, взяли на прокат ярко-красную лодку и, оттолкнувшись от берега, выплыли на огромное, зеркальное озеро. Вода искрилась, чайки кричали где-то высоко, а лёгкий ветер играл с Юлькиными волосами. Она откинулась на сиденье, закрыла глаза и подставила лицо под горячие солнечные лучи. Они плыли по глади, слушая лишь плеск вёсел и тишину.

Юля открыла глаза и спросила:

— К тебе дядя сегодня присылал гонцов?

— Да, Щварц с двумя братками утром был — равнодушно ответил Мальцев — только я их послал в кругосветное путешествие.

Юля внимательно посмотрела на Виктора и смутившись продолжила: — А мне он сегодня позвонил и просил, чтобы я уговорила тебя на бой. Я разругалась с ним и сказала, чтобы он с такими вопросами ко мне больше не обращался и что у него достаточно своих костоломов.

Виктор нежно посмотрел Юльку кивнул головой влево, где на берегу у второго лодочного причала стояло чёртово колесо, аттракцион работал и народу было мало:

Лодка с мягким шорохом осела на мелководье, словно уставшая птица. Виктор спрыгнул на горячий прибрежный песок, подал Юльке руку — широкую, горячую ладонь — и помог ей ступить на берег, где пахло пресной водой и разогретой солнцем листвой.

Виктор Мальцев сунул руки в карманы легких летних брюк. Рубашка с коротким рукавом сразу прилипла к спине. Рядом, ловко лавируя между трещинами в асфальте на невысоких каблуках, шла Юля. Легкое светлое платье, темные очки, поднятые на макушку, — вся она была какой-то нездешней, слишком свежей для этого пропыленного, облупившегося мира.

Они миновали киоск «Союзпечать» с выцветшими витринами, где глянцевые «Бурда моден» соседствовали с баночной «Фанты». Из распахнутой двери пивного ларька тянуло кислым, острым духом разливного «Жигулевского» и дешевыми сигаретами. Неподалеку, на танцплощадке, хрипел динамик, обещая на вечер «Ласковый май» и дискотеку для тех, кому за тридцать.

— Витя, смотри, колесо работает, — Юля кивнула в сторону ржавого, но еще бодрого аттракциона. — Пойдем? Говорят, сверху весь район видно.

— Пойдем, — согласился он.

Они сели на жесткие деревянные сиденья, обитые дерматином. Колесо дернулось, заскрипело, и земля начала медленно уходить вниз. В лицо дунуло ветром, неся прохладу с далеких лесопосадок. Юля инстинктивно поправила волосы, и Мальцев на мгновение замер, глядя не на город, а на изгиб ее шеи.

Сверху Кубинск просматривался как на ладони — серые прямоугольники хрущевок, зелень палисадников, купола недавно отремонтированной церквушки и бескрайнее синее небо. Город казался тихим, почти картонным, но откуда-то из глубины поднималось странное, почти неуловимое чувство — будто старые дома смотрят им вслед темными провалами окон, а тени от деревьев ложатся на землю не случайными пятнами, а осмысленными, долгими знаками.

С колеса они спустились слегка оглушенные. Чтобы сбить это странное послевкусие, Мальцев предложил пообедать.

Парк хранил приметы времени трепетно и безыскусно. Чугунные скамейки с облупившейся зеленой краской помнили еще пионерские слеты. Гипсовый горнист на постаменте держал отбитый раструб, и в этой скульптурной немоте чудилось больше музыки, чем в хрипящем из киоска «Рекордс» шлягере про белые розы. Пахло сладкой ватой, пыльными кустами акации и едва уловимо — бензином от припаркованного у входа «Москвича» с шашечками на боку.

— Смотри, кафе грузинское открыли, — Юля кивнула на приземистый павильон с вывеской «Колхида», где пластиковые столики вынесли под полосатый тент. — Помнишь, раньше тут чебуречная была?

— Помню, — усмехнулся Виктор. — Там еще повариха тетя Зина вечно кричала: «Мальчики, не курите над тестом!».

Летнее кафе пряталось в глубине парка, увитое диким виноградом. Пластиковые столы, бумажные скатерти в клетку, запах кинзы и чесночного соуса сацебели, смешанный с ароматом свежей выпечки. Из кухни слышался уверенный стук поварского ножа.

Они заняли угловой столик у окна, и тут же в нос ударил сладковато-острый дух кинзы, смешанный с паром от свежего лаваша. Официантка появилась бесшумно, вопреки своей грузной фигуре: высокая, румяная, с крепкими, как у хлебопечки, руками, перехваченными кружевными манжетами. Ее накрахмаленный передник топорщился, точно парус, а на полных щеках играл здоровый кавказский румянец. Она поставила хачапури по-аджарски — жаркое нутро лодочки, где в расплавленном желтке плавали островки масла, а зелень уже начала томиться от жара. Хинкали лежали стопкой, тугие, как кошели, и мелко вибрировали, храня внутри себя горячий, обжигающе-чесночный бульон.

— Ты знаешь, — Юля деловито отломила кусочек теста, макнула в яйцо, — я тут подумала про отпуск. Давай в Судак? Только не на поезде. Душно, пыльно, и билетов не достать. Поедем на твоей копейке. Трасса, ветер в окна, остановки у полей с помидорами. Романтика же.

— На ней? — Мальцев ловко подцепил хинкали за узелок, надкусил тесто и вытянул пряный бульон. — Движок стучит, масло жрет. Пока доедем, раза три встанем.

— Вот и отлично. Починишь. Ты же у нас специалист по всему на свете, — она улыбнулась, и в этой улыбке сквозила не только ирония, но и теплота, которую она обычно прятала под маской строгого следователя.

— Допустим, — сдался он. — Вещи только заранее собери. А то знаю я твои сборы — в последний момент схватишь купальник и дело об убийстве.

Юля вздохнула и, поддев вилкой зелень, сказала уже другим, будничным тоном:

— Кстати, о деле. Новое подкинули. Убийство директора комиссионного магазина. Нож в спину, в собственном кабинете. Следов взлома нет, ключи на месте. С понедельника начнём работать.

Тень упала на их стол внезапно. Высокий парень в малиновом пиджаке и вареных джинсах остановился рядом, широко улыбаясь. Трое его дружков в спортивных костюмах «Адидас» грохнули стульями за соседний столик.

— Юлька! — гаркнул малиновый пиджак так, что воробьи вспорхнули с гипсового горниста. — Не ожидал! А мы тут с пацанами культурно отдыхаем.

Юля отложила хинкали, промокнула губы салфеткой. Взгляд ее стал собранным, почти служебным.

— Привет, Костик. Отдыхай культурно, мы не против.

Но Костик уже развалился на стуле, повернувшись к дружкам вполоборота — специально так, чтобы и Юля слышала, и вся веранда.

— Вот, смотрите, парни, — заговорил он громко, лениво помешивая коктейль трубочкой. — Мог бы я через неделю с этой красавицей по Будапешту гулять, а не со Светкой Кудрявцевой. Папаша мне путевку от профсоюза устроил — Венгрия, Будапешт, озеро Балатон, полный пансион. Светка — дочка директора кирпичного завода, принцесса, скажу вам. А Юля-то отказалась! Нет, вы представляете? От Венгрии отказаться! Я ей: Юлечка, поедем, все оплачено. А она мне — нет, Костя, у меня дела.

Виктор молча доел хинкали, тщательно вытер пальцы салфеткой и отодвинул тарелку. Посмотрел на Юлю — та сидела спокойно, даже с каким-то облегчением, словно давно знала цену этому малиновому красноречию.

— Знаешь, Костик, — негромко сказала она, и в голосе её звякнул легкий смех, похожий на звон разбитой рюмки, — а я ни разу не пожалела. Ни разу. А вот Свете Кудрявцевой действительно повезло. Совет вам да любовь!

Дружки заржали, но как-то неуверенно, скомканно — словно подавились не дожёванным мясом. Костик нахмурился, его квадратная челюсть напряглась, а пальцы в золотом перстне-печатке сжали вилку так, что побелели костяшки.

— Ты это брось, Юлька, — процедил он, стараясь держать марку, но голос предательски сел на басах. — Нечего тут языком чесать. У нас с тобой всё путем было. Сама знаешь.

— Путем? — Юля запрокинула голову, и каскад тёмных волос рассыпался по плечам. Она взяла со стола солонку, покрутила в пальцах и поставила обратно с таким видом, будто взвешивала его слова на аптекарских весах. — Костик, ну какой путём, если вся твоя гордость — это папин кабинет на Кирпичном заводе? Ты даже Жигуль восьмёрку не сам купил, а папа подарил на день рождения.

За соседним столиком кто-то поперхнулся пивом. Костик побагровел, став одного цвета с пиджаком, который висел на спинке его стула.

— Ты, б, — начал было он, поднимаясь, но Юля жестом остановила его, как нашкодившего щенка.

— Сиди, Костик. Сиди, парторгов сын. — Она улыбнулась той улыбкой, от которой у мужиков обычно холодеет в паху, потому что чувствуешь себя полным дураком. — Ты думаешь, если купил кожаный портфель и научился говорить «консенсус», то стал европейцем?

Дружки затихли окончательно. Один, в спортивном костюме, попытался возразить:

— Юль, ну ты чего? Костик — мужик серьёзный

— Серьёзный? — Юля перевела на него ледяной взгляд. — Серега, у него вся «серьёзность» в папином партбилете. Не будь у Костика такого папы, сейчас бы он не сидел в кафе с лососиной и водкой, а стоял бы на разгрузке вагонов или переклеивал корешки книг в библиотеке. Потому что его математических способностей хватает разве что на это. Помнишь, Костик, как ты мне в прошлом году доказывал, что Антарктида — это подводная лодка, а не материк.

Костик вскочил, опрокинув стул. Лососина вылетела из его тарелки и шлёпнулась на пол, но он даже не заметил.

— Заткнись! — рявкнул он.

— Что сделаешь, Костик? — Юля подалась вперёд, и её спокойствие было страшнее его крика. — Позвонишь папе?

Она взяла со стола стакан с Тархуном сделала глоток и повернулась к Виктору, который так и не проронил ни слова за это время, и подмигнула ему:

— Пошли, Вить. Здесь душно стало.

Виктор усмехнулся, молча кинул на стол мятые купюры, поднялся и, не глядя на остолбеневшего Костика, подал Юле руку. Они вышли из кафе.

Костик стоял, открыв рот, пока его дружки нервно оглядывались на официантку. Первым пришёл в себя Серега в спортивном костюме, который вдруг брякнул, пытаясь разрядить обстановку:

— Кость ну, баба она вообще того Не обращай внимания, давай выпьем.

Костик медленно перевёл на него мутный взгляд, схватил со стола бутылку коньяка и, сделал несколько больших глотков коньяка, даже не поморщившись.

Асфальтовая дорожка уводила их к выходу из парка, прочь от остывающих чашек и недоговорённых фраз. Жара стояла невыносимая. Юлька молчала, углубившись в себя, и даже солнце, казалось, не могло растопить её ледяную задумчивость.

Виктор, заглянул в лицо с той хитринкой, что всегда появлялась перед серьёзным разговором.

— Слушай, — сказал он негромко, беря её за локоть, — а чего ты на него так накинулась? Если обидел — только скажи, я с ним по-мужски потолкую. Быстро и культурно.

Юлька резко мотнула головой и высвободила руку, но в этом движении чувствовалась не столько злость, сколько глубокая усталость.

— Да нет, — отмахнулась она, поморщившись. — Просто бесит. Когда какой-то маменькин сынок, возомнивший себя пупом земли, ведёт себя так, будто все ему должны. И не было у нас ничего, и быть не могло. Но слышать, как он живёт на папины деньги в своё удовольствие, пока нормальные люди вкалывают с утра до ночи противно до тошноты. Гад. И ведь даже поесть спокойно не дал. Она сбилась с шага, остановилась, глядя на редкие фонари, что тянулись вдоль аллеи.

— Куда теперь-то? — выдохнула она скорее себе, чем ему.

Виктор усмехнулся — той особенной усмешкой, когда у него уже был готов план, и план этот ему самому чертовски нравился.

— А я знаю в нашем городе только одно место, — сказал он, хитро прищурившись, — где нас встретят с распростёртыми объятиями и нальют по первой, не глядя в меню. Ресторан твоего дяди. «Корона» нас ждёт!

Юлька развернулась к нему резко, как кошка.

— Там же сегодня бой, ты что, забыл? Он от тебя не отстанет, Витя. И я не хочу, чтобы ты сегодня лез в ринг, тем более там, говорят, какой-то крутой боец. Робокоп, или как его. Здоровый, как шкаф, и злой.

— Ерунда, — махнул рукой Виктор так легко, будто речь шла о глотке воды в жаркий день. — Развею твою тоску, развлеку публику. И денег, между прочим, капнет на неплохо. Я, кстати, присматривал себе новую тачку — «Форд». Но потом подумал: чего я буду тратиться? Свою «копейку» доведу до ума, начищу до зеркального блеска, подвеску переберу — она у меня ещё рычать будет, как зверь.

Он подмигнул, взял её за руку и потянул вперёд, уже набирая ход.

— Кроме того, — продолжил он, не сбавляя шага, — мне ещё ремонт в квартире делать полный. Стену в гостиной снести, кухню перекроить, чтобы ты там могла развернуться с кастрюлями. И к отпуску подготовиться — хочу, чтобы мы уехали на море, а не в гараж. Так что нам сейчас прямая дорожка — к твоему дяде, к его боям и к моему сегодняшнему гонорару.

И он усмехнулся так задорно, что Юлька, против воли, улыбнулась в ответ и ускорила шаг, чувствуя, как уходит каменная тяжесть с души.

Мы влетели на территорию «Короны» без остановки. Охрана, глянув на номер старой, битой жизнью «копейки», даже бровью не повела — шлагбаум взлетел вверх, словно перед гостем из столицы. В зале нас уже ждали. Управляющий, скользкий и тихий, как ящерица, вынырнул из полумрака, бесшумно усадил нас справа от сцены, шепнув на ухо, что сейчас накроют поляну, и подойдет Михей.

Полумрак окутывал просторный зал, как дорогая тёмная вуаль. Стены цвета терракоты, казалось, впитали в себя жар минувших жарких дней и теперь мягко светились изнутри. На них, словно застывшие тени, висели старые фотографии джазовых музыкантов — их лица, искаженные страстью игры, смотрели на посетителей с грустной улыбкой людей, продавших душу саксофону. В воздухе, густом и тягучем, смешивались ароматы дорогого табака, импортного алкоголя и еще чего-то неуловимо вкусного, отчего слюна набегала быстрее, а мысли становились тягучими, как мед.

Анатолий Иванович подошел ровно в тот миг, когда молодые люди только приступили к салатам. Мальцев уже разлил по хрустальным фужерам терпкое Киндзмараули — любимое вино Юльки, от которого у нее всегда теплеют глаза.

— Здорово, молодёжь! — прогудел Михеев, его голос прокатился по залу как шар для боулинга по дорожке. Он присел на стул, который официант услужливо пододвинул с быстротой фокусника. — Какие дела? Какое настроение?

Юлька, не глядя, ловко подцепила вилкой кружок салями, и звонко ответила:

— Да вот, дядя Толя, приехали перекусить. У тебя тут так пахнет, что даже сытый человек чувствует себя голодным волком, который вышел на охоту.

Анатолий Иванович хмыкнул, перевел на Мальцева тяжелый, пронизывающий взгляд и отрубил без предисловий:

— Ну как, есть желание заработать деньжат сегодня? Только сразу предупреждаю: соперник — серьёзный зверь. И ставка, сам знаешь, какая.

Виктор, не дрогнув, сделал добрый глоток боржоми, и коротко кинул:

— Разберёмся.

— Ну что ж, — Михеев поднялся, стул обиженно скрипнул. — До девяти вечера еще пять часов. Отдыхайте. Всё в вашем распоряжении. Кстати, сейчас свободен самый лучший номер Люкс. Там джакузи такая — как озеро с пузырьками. Поешьте, расслабьтесь. За час до боя пришлю Шварца, я дам указание.

Он махнул рукой и растворился в темноте зала, оставив нас в сладком плену миндального дыма и тишины, на сцене тихо играл рояль.

После джакузи Юлька дремала, уткнувшись головой в плечо Мальцева. Пахло от неё хвоей, горячей водой и чем-то сладким — то ли гелем для душа, то ли той усталой негой, что бывает только после настоящего расслабления. Она шевельнулась, не открывая глаз, и голос её прозвучал сонно, будто со дна тёплого колодца:

— Вить... А ты не думал над предложением главврача? Ну, правда... Может, тебе лучше в медицину податься? Если у тебя так здорово получается...

Мальцев хмыкнул, негромко, по-хозяйски притянул её к себе покрепче. Под пальцами — горячая, расслабленная кожа, плечо круглое, женское, и от этого прикосновения внутри разлилось что-то тёплое и тягучее, как мёд.

— Нет, Юль, — ответил он лениво, но твёрдо. — Я — мент. Как и ты. Какая там медицина? То, что с твоей мамой вышло — так, случайность. Вроде как лотерейный билет сорвал, а больше и не надо. Я об этом даже не думаю.

— Молодец, — раздался вдруг в его голове голос — глухой, властный, голос мага Аш-Шарима. — Правильно. Потому что после того, как я покину твоё тело, ты так и останешься простым ментом. Если будешь старательно учиться может, и останется в тебе что-то, кроха маны и примитивный навык, первого уровня.

Мальцев вздрогнул, но вида не подал. Только усмехнулся в темноту и крепче прижал к себе Юльку, которая уже и не слышала ничего — дышала ровно, по-детски доверчиво.

А вокруг них, словно подслушивая этот неспешный разговор, застыл в белом мраморе номер-люкс. Белый мрамор с позолотой и размахом, как у Олимпийских богов. Отдельная кухня — с колоннами, между которых, точно молоко, струился мягкий свет. Спальня утопала в тяжёлых шторах, а джакузи, вырубленная из цельного камня, походила не на ванну, а на купель для античной богини. Золото вилось на капителях, мрамор холодил пятки, но от всего этого веяло не музейным холодком, а сытной, спокойной основательностью: дескать, живи — не хочу, если есть на что. Но Мальцеву, прижимающему к себе сонную Юльку, на эту красоту было плевать. У него были заботы поважнее — например, не спугнуть её сон своим дыханием.

Их разбудил громкий стук в дверь и противный голос Шварца:

— Подъём голубки! Через час бой! Михей ждёт в раздевалке. Алёёёё!

— Да иди уже, сказать куда — громко ответил Мальцев, увидев, что Юлька сладко потянулась села на край огромной кровати и начала одеваться — сейчас спустимся в зал.

В ответ услышали громкий смех похожий на ржание жеребца и шум удаляющихся шагов.

Через десять минут Виктор сидел перед Михеем и Щварцем.

Главное — не роняй его в первом раунде. Здесь это не прокатит. Все решат, что это подстава и сговор. Порвут — Поучал Шварц — Боец этот очень серьёзный. Поэтому не спеши. Минут пять потяни. Но потом — делай что хочешь. Только не калечь его.

Шварц замолчал. Смачно так замолчал, будто в рот воды набрал. Посмотрел на Виктора — взглядом, от которого у нормальных людей поджилки трясутся. Сплюнул на пол.

— Что я говорю, мля? — сказал он, кривя губы. — Ты сам в живых останься Витёк. Робокоп в два раза больше тебя. И ещё говорят, что какую-то дрянь глотает, тибетскую. Боли не чувствует. А сила в нём и так немерено. Короче, я тебе всё рассказал. Это все установки. Всё. Жду тебя у ринга.

И вышел. Хлопнул дверью так, что со стен посыпалось.

Юлька вцепилась мне в руку. Глаза — блюдца.

— Дядя Ты что делаешь-то?! Ты Витю на верную смерть посылаешь, что ли? Для тебя деньги дороже меня?!

— Эх, Юлька, — вздохнул Михей. — Этот бой решает всё. Не в деньгах дело. Это своего рода пари. Если победа наша — город остаётся за нами и в придачу передают Тарутино. Если нет — здесь будет новый смотрящий. Всё очень серьёзно. Начался большой передел. Это не я сам придумал. Меня люди поставили перед фактом. Уж очень наш город и моё заведение стали лакомым кусочком. Вот с нас и начали.

Взял меня за плечо. Сжал.

— Лакомый кусочек, Витя. Понимаешь?

Мальцев обнял Юльку. Она мелко дрожала, как осиновый лист и посмотрел на Михеева поверх её головы. Сказал ровно, чтобы не сорваться:

—Это мой последний бой. Больше я не участвую. На меня ставки — не делать. И не рассчитывать. А сегодня чтобы не показывать своё лицо. Потому что в первый раз на меня вряд ли кто обратил внимание. Сегодня я хочу выступать в маске. Да. Найдите мне маску. Маску Зорро.

Виктор отпустил Юльку. Она охнула.

— Да. И объявите меня как нового бойца. Зорро. Всё на этом. Наши дела с вами заканчиваются. Больше ни меня, ни Юлю — не тревожьте. — Мальцев презрительно посмотрел на Михея и тихо сказал — Я должен готовиться.

Михей пристально посмотрел на Виктора. Потом на Юльку. Поиграл желваками — так, что они заходили ходуном. Секунду, две, три. А потом коротко кивнул.

— Даю слово. Только сегодня сделай всё как надо.

Развернулся. И молча вышел из раздевалки.

Дверь за ним закрылась — и стало тихо. Слышно только, как дышит Юлька. И как гудит в голове:

— Главное — не роняй его первые пять минут. Не роняй. Не роняй. Потом — делай что хочешь.

Через полчаса я отправил Юльку на трибуны еле успокоив и пообещав, что со мной ничего не случится. Затем надел маску. Чёрный бархат, прорези для глаз. Зорро одним словом.

— Эх оторвусь сейчас! — ухмыльнулся под маской Виктор.

Мальцев шагнул на ринг, и воздух будто стал гуще. Синий угол встретил его холодом софитов, а зал зиял пустотой — две кучки людей по десятку, словно стайки птиц, забившихся в противоположные углы клетки. Слева — Михей со своей братвой, лица, будто вырубленные из песчаника, тяжёлые челюсти и прищуренные глаза. Справа — страждущие «лакового кусочка», жаждущие зрелища чернобровые южане, их пальцы нервно перебирали чётки.

— Что ж, Михей, я своё обещание сдержу, — подумал Виктор, ощущая, как амулет на груди пульсирует едва заметным теплом. — Посмотрим, как ты держишь слово.

Фляга с амулетом, переданная Юльке, была лишь данью осторожности — сейчас ему хватало и нагрудного талисмана.

Шнырь в малиновом пиджаке, похожий на взъерошенного воробья, вылетел в центр ринга:

— В синем углу — боец Михея, Зорро! В красном — Робокоп! Боец Анвара Сухумского. Все знают правила боя — их нет! Готовы?

Он перевёл взгляд с Виктора на здоровяка напротив. Тот был похож на ожившую гору мышц, перетянутую жилами, будто стальными тросами. Его глаза стекленели, зрачки плясали в такт химическому бешенству.

— Бой! — крикнул шнырь, и ринг вздрогнул.

Аш-Шариму хватило одной секунды. Одно касание информационного поля — и перед ним, как на рентгене, вспыхнула россыпь точек: алые, как капли расплавленного металла, и жёлтые, как предупреждающие огни светофора. Красные — стопроцентное отключение: печень, солнечное сплетение, коленные чашечки, глазные нервы. Жёлтые — пятидесятипроцентный урон: локти, ключицы, рёбра. Здоровяк был натаскан на убийство, накачан анаболиками и наркотической дрянью, которая делала его невосприимчивым для боли. Но не для Мага, чей возраст исчислялся тысячелетиями.

Робокоп двинулся первым. Ни приветствий, ни разведки — он просто рванул, как таран, стремясь смять, раздавить, сломать. Канвас задрожал под его ногами, канаты натянулись, будто струны арфы. Он летел на Виктора с единственной целью — покалечить, а лучше убить. Скорость была впечатляющей — для человека. Но для Мага это было слишком медленно, неуклюжий и неспешный танец медведя в посудной лавке.

Виктор даже не отступил. Он качнулся влево — едва заметно, будто тростинка на ветру. Кулак Робокопа, размером с кувалду, пронёсся в сантиметре от его виска, разрывая воздух со свистом. Здоровяк по инерции пронёсся мимо, врезался плечом в стойку ринга — металл жалобно застонал, но выдержал. Робокоп развернулся, из его горла вырвался звериный рык — смесь ярости и препаратов, заливающих кровь адреналином.

— Шустрый, гад! — прорычал он и снова ринулся.

Второй заход был ещё яростнее. Он выбрасывал серии — правый, левый, апперкот, — пытаясь накрыть Виктора градом ударов. Но Мальцев двигался, как капля ртути: скользил, уворачивался, его тело перетекало из одного положения в другое с плавностью текущей воды. Каждый удар срывался в пустоту, только ветер вздымал пыль с канваса.

— Хватит игры, — подумал Виктор, и в его сознании щёлкнул тумблер. — Боевой режим.

Мир изменился. Исчезли звуки, исчезли лица за рингом — остался только силуэт противника, подсвеченный россыпью смертоносных точек. Алая точка на правом колене пульсировала, как маяк. Жёлтая — на локтевом суставе. Красная — чуть выше солнечного сплетения, где нервный узел сходился в одной точке.

Робокоп замахнулся — тяжёлый, как бревно, хук справа. Виктор не ушёл. Он шагнул «внутрь» дуги удара, сократил дистанцию до предела, и его ладонь, раскрытая веером, хлопнула здоровяка по локтю. Удар был лёгким, почти невесомым, но в тот миг, когда пальцы коснулись жёлтой точки, по руке Робокопа пробежала судорога. Мышцы на мгновение потеряли тонус, и кулак, потеряв направление, ушёл в молоко.

Здоровяк взревел от злости, попытался схватить Виктора в захват. Мальцев нырнул вниз, его кулак, стиснутый в «клюв», нанёс короткий, точечный удар в коленную чашечку — ровно в красную точку. Колено Робокопа подогнулось, будто у тряпичной куклы, и здоровяк на мгновение осел, но наркотики, бурлящие в крови, заставили его забыть о боли. Он выпрямился, хромая, и снова пошёл вперёд, размахивая руками, как мельница.

— Ты труп! — заорал он, выбрасывая прямой в голову.

Виктор перехватил запястье, и его большой палец нажал на тонкую сухожильную связку — жёлтая точка. Рука Робокопа обмякла, пальцы разжались. Но это было лишь начало. Виктор, используя инерцию противника, крутанулся — и нанёс удар пяткой в рёбра, точно в жёлтую россыпь. Раздался глухой хруст, но здоровяк, даже не охнув, продолжал давить, его глаза налились кровью.

Он попытался нанести удар головой — лоб, как таран, пошёл на Виктора. Маг отклонился, и его ладонь, проскользнув по щеке Робокопа, ткнула в висок — туда, где билась алая точка, отвечающая за равновесие. Здоровяк мотнул головой, и его взгляд на секунду потерял фокус. Этого мгновения хватило.

Виктор вошёл в клинч, и его пальцы, словно иглы хирурга, вонзились в солнечное сплетение — в красную точку. Удар был коротким, почти незаметным для зрителей, но Робокопа будто ударило током. Он выдохнул, и из его лёгких вырвался хрип — нечеловеческий, похожий на вой раненого зверя.

Но он всё ещё стоял. Наркотики держали его на плаву, заставляя тело двигаться вопреки разуму. Он занёс ногу для страшного удара в корпус, но Мальцев уже не дал ему времени. Его движение было молниеносным — нырнув под ногу, он нанёс удар основанием ладони в пах (красная точка — отключение тазовых нервов), а затем, разворачиваясь, всадил кулак в печень (алая точка). Здоровяк согнулся, его лицо покрылось испариной, но он не упал. Стоял, согнутый, но живой.

Виктор отступил на шаг, оценивая. Снаружи Робокоп выглядел целым — ни синяка, ни рассечения. Даже дыхание, если не считать хрипов, было ровным. Но внутри внутри его органы превращались в крошево. Печень, принявшая удар, пульсировала сбоем; селезёнка начала сдавать; нервные узлы в пояснице один за другим отказывали, блокируя ноги. Это был бой не на зрелище — на эффективность.

Робокоп выпрямился, его руки дрожали, но он нашёл в себе силы для последнего рывка. Он рванул вперёд, пытаясь сбить Виктора корпусом, просто задавить своей массой. Мальцев ушёл в сторону, и его нога, как копьё, вонзилась в бок — на этот раз прямо в красную точку на почке. Здоровяк качнулся, но устоял.

— Ты силён, — прошептал Мальцев, — но я старше твоей прабабки.

Он сделал шаг вперёд, и его руки легли на затылок Робокопа. Движение было быстрым — он просто рванул шею вниз, одновременно вбивая колено в грудину, точно в алую точку, соединяющую дыхательный центр с сердцем. Здоровяк вздохнул — громко, всхлипывающе, и в этом вздохе не было воздуха. Только смерть.

Робокоп замер. Его глаза расширились, зрачки сузились до точек, и он рухнул на канвас, как срубленный дуб. Тело ударилось о настил с глухим, влажным стуком, но на коже не было ни царапины. Только если бы кто-то вскрыл его грудную клетку, он увидел бы, что внутри всё перемолото, превращено в кровавое месиво — почки отказали, печень разорвалась, лёгкие захлебнулись собственным отёком. Но снаружи он лежал, будто спящий великан, идеально целый и мёртвый.

В зале повисла тишина. Братва Анвара смотрела с недоверием, будто ожидая, что Робокоп сейчас встанет. Но он не встал. Михей медленно поднялся, его лицо ничего не выражало — только глаза сузились, как у змеи.

Виктор повернулся к нему, вытирая несуществующий пот со лба.

— Слово сдержано, Михей. Теперь твой ход.

А по ту сторону ринга, на скамейке, Юлька сжимала флягу-амулет, и её пальцы дрожали — от страха или восхищения, она не могла понять. Но главное Виктор жив, и смерть прошла мимо её любимого.

Виктор ни на кого не глядя покинул ринг и закрылся в раздевалке, быстро смыл с себя запах зала и запах смерти. Оделся в свою одежду и положил маску Зорро в карман брюк. Сел на скамейку и задумался о том, что будет делать дальше. Вернее думал Аш-Шарим ,а Виктор скрылся в закоулках сознания и от туда доносился его испуганный голос.

— Зачем я, нет ты — убил человека — ты чудовище!

— Заткнись и слушай, слизняк — прервал его стенания маг — как ты собираешься жить охранять свою женщину, себя и свой очаг. Я через месяц другой покину твоё тело и этот мир и что достанется Юле? Недоразвитый слизняк? А может быть твоя судьба и предел мечтаний — это Ленка торговка?

— Скажи лишь слово, и я сделаю так, что Юля забудет тебя, будто дурной сон, от которого осталась только липкая дрожь.

— Нет! — выкрикнул Мальцев, чувствуя, как ледяной пот выступает на висках. — Прошу, только не это! Она мне дорога... Я полюбил её. Понимаешь? Полюбил! Я исправлюсь. Клянусь, я буду пахать над собой сутками. Скажи только — с какого края взяться за эту лямку?

Аш-Шарим молчал так долго, что тишина начала давить на уши, превращаясь в звонкую пустоту. Когда маг заговорил, голос его звучал глухо, будто из глубокого колодца:

— С этой минуты ты проваливаешь в тот закоулок сознания, что я отвел тебе под мастерскую. Будешь жить там и изучать три свитка: «Малое лечение», «Путеводная нить» и «Воздушный кулак». Ровно через месяц — экзамен.

— Да как же я сдам? — взорвался Мальцев, чувствуя, как от безысходности сводит скулы. — Ты же знаешь — у меня ни капли дара! Пустой я, как высохший колодец! Сам же знаешь!

Но Аш-Шарим только усмехнулся— снисходительно, по-хозяйски.

— Не кипятись. Я оставлю тебе амулет-флягу. В ней — Кровь Дракона. Для низших плетений — за глаза хватит. А теперь — брысь. Не мешай мне. Твоя задача простая, как смерть: запомнить каждую линию плетения до последнего изгиба, до дрожащего хвостика. А когда закроешь глаза — чтобы ты мог воссоздать их в памяти с закрытыми веками, будто выжег огнем на внутренней стороне век.

Мальцев сглотнул, чувствуя, как тяжелая, тягучая сила чужой воли уже подхватывает его за шкирку и швыряет в ледяную темень отведенного закутка. В ушах еще звучал скрежет собственного отчаяния, но где-то на самом дне души появилась злая, твердая решимость:

— Не бывать тому, чтобы я потерял Юльку из-за своей никчемности. Будь ты проклят, старый маг, но я выучу твои свитки.

— Вот это другое дело — ухмыльнулся маг, но его размышления прервал стук в дверь раздевалки.

Мальцев открыл дверь и на нём взвизгнув от радости повисла Юлька, осыпая поцелуями и шепча:

— Живой, живой мой Витечка!

— Юль, да всё нормально — успокаивал ее Мальцев нежно обнимая.

Послышались шаги, опер быстро сместился внутрь раздевалки закрыв собой девушку. Но всё обошлось это пришёл Шварц, насупленный и с недовольным лицом бросил тяжелый сверток на скамейку и спросил:

— Что же ты наделал Витёк? Робокоп кони двинул!

Юлька ахнула и с широко открытыми глазами испуганно закрыла ладонью рот.

— А что не так? — Мальцев вскинул голову, голос звучал вызывающе, почти дерзко. — Вам нужна была победа? Я победил. А если вы такие умные и крутые, чего сами на ринг не вышли?

— Да ладно, Вить — Шварц махнул рукой, сдуваясь. — Там эти южане хотели Михею предъявить, но он им быстро напомнил, что все предыдущие бои Робокопа для его соперников заканчивались одинаково на выходе одни жмуры.

— То есть получается — голос Юльки вдруг стал ледяным, и в раздевалке словно упала температура. — Дядя знал, что Робокоп убивает всех, кто выходит против него, и при этом настаивал, чтобы я уговорила Мальцева на этот бой?

Шварц понял, что сказал лишнего и бочком, бочком вышел из раздевалки.

Виктор забрал амулет-флягу у Юли и положил ей в сумку сверток

Юлька не стала ждать продолжения. Она встала, опрокинув стул, и пошла к дядиному кабинету. Два охранника попытались преградить дорогу, но она просто вытащила пистолет, демонстративно передёрнула затвор.

— Отойдите, козлы. Я с дядей поговорю.

Михей сидел за дубовым столом, перебирал бумаги. Поднял глаза — спокойно, даже с лёгкой усмешкой.

— Юленька, ты чего с пушкой? Мы же родня.

— Ты, знал?! — голос её сорвался на крик. — Ты знал, что этот Робокоп — мокрушник! Ты чуть не убил Виктора! Он мог сдохнуть там, в твоём вонючем подвале!

Михей вздохнул тяжело, откинулся на спинку кресла.

— Юля, девочка, жизнь — дерьмо. Я предложил ему выбор. Он согласился. Он — мужик. Сам принял решение. Если бы он был слабаком — он бы отказался.

— А если бы проиграл?! Ты бы позволил этому быку размазать его по рингу?!

— Он не проиграл, — отрезал Михей. — И это не твоё дело. Ты — следователь, а не нянька. Успокойся.

Юлька смотрела на него так, будто видела впервые. Потом убрала пистолет в сумочку, медленно, с холодной яростью.

— Заткнись! — Юлька шагнула к нему. — Ты чуть не убил человека, который мне дорог! Еще раз сунешь свой нос в нашу жизнь — я лично напишу заяву на твое подпольное казино. И закрою. Понял? И вообще — убирайся из моей жизни. Я не хочу тебя больше знать.

Она развернулась и вышла, хлопнув дверью.

В этот момент в кабинет зашёл Виктор.

— Юлька у тебя, Михей, та ещё фурия, — сказал он, криво усмехнувшись. — Ты слышал? Она обещала тебя пристрелить. И она сделает это. Я её знаю.

Михей промолчал, потянулся к сигаре.

— Но это не главное, — Виктор сделал шаг вперёд. Его взгляд стал тяжёлым, давящим. — Ещё раз напомню, это был мой последний бой. А тебе, Анатолий Иванович, я советую держаться от меня подальше. Потому что, если я решу, что ты угрожаешь мне или Юльке, я не стану ждать, пока она достанет пистолет. Я приду сам.

Михей поднял глаза. Впервые на его лице промелькнула тень страха. Только на секунду. Но Виктор её заметил.

—Хорошо, лейтенант. Ты начинаешь думать, как воин. Угроза — это не слова. Угроза — это холод, который ты оставляешь в его взгляде. Он запомнит — услышал Мальцев одобрительный голос Аш-Шарима.

Виктор вышел, оставив Михея в тишине.

До отпуска они пахали как проклятые. Может, Аш-Шарим, наконец, угомонился, а может, в Мальцеве проснулась крупица магии, но они с Юлькой раскрыли «глухарь», который висел на отделе целый год. Похищение восьмилетнего сына местного цеховика, Рябова. Тело мальчика не нашли. Все считали, что его утопили в пруду.

Магия Аш-Шарима действовала чётко, однажды, глядя на карту с показаниями свидетелей, Виктор увидел не линии дорог, а потоки силы. Они вели в заброшенный бомжатник на окраине.

Они взяли его через час. Мальчишка, грязный, худой, но живой, сидел в подвале, на цепи. Старый маньяк-рецидивист, которого все списали со счетов, держал его как зверька.

Когда мы вывели ребенка на свет, Юлька плакала. Я закурил, прислонившись к стене. В голове Аш-Шарим молчал. Впервые за долгое время. Он понял, что иногда победа — это не труп врага, а спасенная жизнь.

Начальник, капитан Козин, стоял в кабинете, вертел в руках папку с делом и мычал.

— Мальцев, — сказал он, наконец. — Ты ты, конечно, раздолбай еще тот. Но... бляха-муха, как ты это делаешь? Я год лет эту папку открывал и закрывал! Ты же знаешь это сын моего знакомого коммерса.

Виктор ухмыльнулся — Интуиция, товарищ капитан. Нюх.

В окно светило солнце. Дождливый сезон кончился.

Вечером Юлька сидела у Мальцева на кухне. Она улыбалась. В ее глазах больше не было истерики, только тепло.

— Ну что, Мальцев, — сказала она. — Чемоданы готовы. Путевки в санаторий и паспорта я проверила. Завтра в шесть утра выезжаем. Ты готов?

Я подошел к ней. В груди было легко и спокойно

— Готов, — ответил я ей и, кажется, самому себе.

Утро пахло июньской пылью и бензином. Ветер носил по асфальту мелкий мусор, когда Виктор, приоткрыв багажник «копейки», принялся укладывать вещи. Сначала в ход пошёл выцветший армейский рюкзак, туго набитый шмотками, а поверх него он пристроил пластиковую бутыль, тяжело булькнувшую водой на резиновом коврике.

Юлька уже сидела на пассажирском, поправляла волосы, глядя в зеркальце. Она была в лёгком сарафане, с открытыми плечами.

— Всё взял? — спросила она, не оборачиваясь. В голосе — спокойствие, будто спрашивала в сотый раз.

— Ага, — буркнул Виктор, захлопывая багажник. — Документы, деньги, нож, запаска. И вот это, — он хлопнул ладонью по бардачку. Там, примятая к кожзаму, лежала карта Крыма, густо испещрённая карандашными пометками. — Судак, — добавил он, словно пробуя слово на вкус. — Говорят, там красиво.

Он опустился на водительское сиденье. Двигатель чихнул раз, другой, потом с третьей попытки ожил — заворчал басовито, надсадно, как старый пёс, которого подняли с лежанки среди ночи.

Виктор вырулил со двора дорога бежала под колёса, обещая далёкие горы и море.

Они молчали. Он положил руку ей на колено. Она не убрала, только сжала его пальцы своими.

— Ты чего такой задумчивый? — спросила она тихо.

Мальцев хмыкнул. Он посмотрел на пыльную дорогу, на восходящее солнце, которое медленно выплывало из- за горизонта.

— Ты как будто разговариваешь с собой, — заметила она.

— Да так, — он сделал глубокий вдох. — Аш-Шарим говорит, что Крым его не удивит. Говорит, он видел целые миры, которые почище будут. С ордами драконов и воздушными городами. Спиртное там, говорит, не такое дрянное, как наша «Столичная». И магия там течёт реками.

Юлька рассмеялась. Она прижалась крепче.

— И что ты ему ответил?

Виктор посмотрел на неё, на тёплую кожу её плеча, на бесконечную дорогу, что уходила в золотую дымку. И улыбнулся мальчишеской улыбкой, с которой начинал свой день в отделе, до того, как в него вселился этот древний, уставший от всех миров маг.

— А я ему не верю, — сказал он. — Потому что он не видел того, что вижу я.

Они выехали на трассу. Солнце разливалось по асфальту тёплым маслом. Дорога шла вдаль. Виктор сжал руль и подумал, что, возможно, всё только начинается. Хорошее. Настоящее.