Читать онлайн "Бессмертные мальчишки"

Выражаю искреннюю благодарность Рэму Хроносу за оказанную помощь в изготовлении обложки.

...А когда он упал — некрасиво, неправильно,
в атакующем крике вывернув рот,
то на всей земле не хватило мрамора,
чтобы вырубить парня в полный рост!

Р. Рождественский

Весна в позабытой Богом и властью Глазовке выдалась на редкость ранней и дружной.

Уже по-летнему упорно и мощно, выкладываясь в полную силу, палило апрельское солнце.

Деревья, ещё недавно резавшие глаз своей черной наготой и убогостью, ласкали взор зеленью первой щедрой липкой листвы.

И травы, неделю назад едва заметные на грязном одеяле земли, не скупясь, разбросали по лугам радужье первых цветов. Природа оживала, радовалась долгожданному теплу. Веяло запахом близкого лета.

Утро обещало теплый, ясный, как обычно, день. Но к полудню со стороны реки неожиданно потянуло прохладой. Небо, ещё недавно такое бескрайне-голубое, начало медленно затягиваться тучами. Солнце, которое только что ласкало землю тёплыми лучами, теперь скрылось за плотной завесой.

Лёгкий ветерок, игриво треплющий листья, вдруг стал более настойчивым. Он приносил с собой запах влаги и свежести, предвещающий скорый дождь. И вот уже первые капли, словно робкие поцелуи, упали на землю.

Тучи стремительно сгущались, наползая друг на друга. Небо потемнело, приобретая насыщенный свинцовый оттенок. Ветер усилился, принося с собой ещё далёкие раскаты грома.

И вот она — гроза! Раскат грома, похожий на грохот громадного артиллерийского орудия, прокатился по небу, заставляя вздрогнуть всё вокруг.

Дождь хлынул как из ведра, мгновенно превращая землю в мокрое царство. Капли барабанили по листьям, создавая неповторимую мелодию природы. Гроза набирала силу, и каждый её аккорд звучал всё громче и ярче.

Тёплое ясное утро уступило место буйству стихии, но в этом было что-то завораживающее и величественное. Природа, словно художник, создавала неповторимую картину, полную контрастов и эмоций.

Истошно перекликаясь, взвыли собаки, попрятавшись в свои конуры. И в их нудный душераздирающий вой неожиданно громко ворвался отчаянный, полный боли стон:

— Егерь поме-ер!

В класс без стука ворвался мокрый, взъерошенный Жердев. Он замер в дверях и, загнанно разевая рот, не мог вытолкнуть из себя слова.

— Захар… Егорыч!..

Клюев, соображая, тупо смотрел на Жердева, а класс уже молча, без крика и толкотни выплеснулся в коридор…

У домика егеря, сиротливо приткнувшегося сбоку деревни, невзирая на дождь, толпился народ. Мужики стояли обособленно, в стороне. Говорили скупо. Больше молча курили, пряча от ливня папироски в кулаках.

— Водка это всё, бабы! Как пить дать! — донеслись до Клюева с веранды слова Ершихи.

— Сгорел… Прости, Гостапи!

Споткнувшись прыгающим взглядом об Клюева, Ершиха завздыхала, заприкладывала к сухим глазам платочек.

Сергей молча отвернулся и, никого не замечая, пробивая пелену дождевых струй, побрёл прочь.

Вокруг него вились ученики, дёргали за рукав рубашки, что-то кричали. Клюев как сквозь вату слышал их пронзительные писки и, отрешённо кивая, что-то отвечая на автомате, шёл дальше.

Ноги сами вынесли его на тропинку, ведущую к озеру. Ребятня взъерошенными воробушками скучковалась на холме, спуск с которого как раз упирался в камыши, и удивленными взглядами провожала учителя. Он обернулся, махнул им рукой: «Идите!» и, пройдя ещё немного, вышел к месту, где состоялась его последняя встреча с егерем…

…Клюев любил переломную середину весны. Любил за то, что в это время на перелёте из своеобразной цепи птичьих стай, тянувшихся к местам гнездований, иногда выбивалось какое-нибудь звено и опадало на озерке близ деревни. Именно тогда, осторожно подкравшись, можно было сфотографировать гусей и уток в той природной красе, которая присуща им лишь на воле.

Каждое утро, едва только над рощей кроваво-жёлто отсвечивала заря, он уже сидел в своём скрадке и сучил ногами, тщетно пытаясь одолеть предутренний холод.

* * *

День постепенно набирал силу, а в небе так и не появилось ни одной стаи. Ещё не жаркое солнышко слегка пригрело волглую прибрежную землю, над озерцом около получаса бесшумно повздыхал туман, потом опал.

Проснулся Клюев от смутного чувства, что на него смотрят…

Перед скрадком, широко расставив ноги, стоял старик лет этак под девяносто, с тщательно выбритым, изрезанным глубокими морщинами лицом.

Дедка Сергей узнал, хотя познакомиться с ним не успел, но слышать о нём слышал многое. Болтали в деревне, будто раньше Захар Лыков жил не здесь, а где-то под Бийском. Семьи у него не было!

Вероятно, по этой простой причине работе своей он отдавался целиком. Начальство в нём души не чаяло. И когда пришёл срок... Да какой там срок, Лыков почитай до восьмидесяти лет не уходил на покой... Но когда уже почувствовал, что сил для обходов не хватает и решил оставить работу, в кабинетах были весьма расстроены. Браконьерство на его охотничьих угодьях было искоренено полностью. Контроль численности живности проводился настолько скрупулёзно, что в кабинетах шутили: «У Лыкова каждый суслик на карандаше». Осуждали егеря лишь за одну его отличительную особенность, которая всех удивляла. Весной, всегда в один и тот же день, уходил Лыков в трёхдневный запой.

— Не будет сёдни лету, Иваныч. Выходной у птах… — сказал Лыков и, словно убеждаясь в этом, посмотрел из-под руки на чистое небо.

— А я по твою душу. Знал, что здесь бушь пропадать…

Петровна, у которой квартировал молодой учитель, нашёптывала ему, что егерь у них — бирюк, злыдень и что вообще он — бес!

— Им, бесам-то, водку пить можно лишь в определённый срок. Вот Захарка-то и хлещет её, милую, весной. Время подходит! Вот сколь годов живёт тута, столь и хлещет её.

Однако знал Сергей о бирюке и другое. И выходило, что не такой уж он и нелюдим. Была и у него живая отдушина — дети.

Уж каких только егерь игрушек-зверушек не понаделает из дерева ребятне! Многие из пацанов хвастались поделками Клюеву. Автоматы, пистолеты... Не чета магазинным. Сделанные с любовью и неукоснительной точностью, каждая из вещей была точной копией оригинала. Умел Захар подобрать ключ к ребячьему моторчику. Вот и несла малышня к нему свои горести, обиды и радости.

А взрослым егерь не доверял...

Лыков измерил Клюева оценивающим взглядом, помолчал. Решался.

— Ну, эта… Пойдем, што ли?..

Молодая травка, несмотря на буйный рост, не успела полностью покрыть грязь влажной земли. На небольшой полянке, окружённой со всех сторон тоненькими прутиками ивняка, была раскинута плащ-палатка. В центре походного стола, среди нехитрой закуски, возвышалась бутылка «Столичной».

— Никак дата какая? — спросил учитель, только сейчас отметив, что на Лыкове был одет приличный костюм, никак не подходящий для гуляний на природе.

Старик с какой-то неясной натянутой улыбкой посмотрел на Сергея и, вздохнув, ответил:

— Девятнадцать нам сёдня, Иваныч, — и повторил, — девятнадцать.

— Шутник Вы, Захар Егорыч…

Лыков опять же непонятно от чего горько усмехнулся. Сел. Наполнив стаканы, он долго отрешённо смотрел на бутылку, тяжело крякнул и, взмахом головы отогнав мысли, поднял стакан.

— Ну, Иваныч, давай дрогнем!

Потом посмотрел на водку и тихо добавил:

— За вас, сынки!..

Закусывали молча. Потом, так же храня молчание, пили. Вокруг, приветствуя тепло, радуясь хлопотливой жизни, заливались птахи.

— Я ведь чё пью? — нарушил тишину Егорыч.

— Нутром энту пакость не переношу. Веришь? — посмотрел на Сергея, ухмыльнулся.

Он опять замолчал и, как-то быстро отстраняясь от всего мира, долго мял обкусанную «Беломорину». Чмокал, потягивая, не замечая, что она не прикурена. Заметив, смял папиросину и отбросил.

— От язви его! — неожиданно сморщился Лыков.

— Повынули железа из меня уж и не знаю сколь. Врать не стану. А один, стервец, до сих пор копошится где-то у сердца.

Он ощупал место ранения и хохотнул:

— Хе! Двигается, шельма, потихоньку!

Только сейчас, присмотревшись, Клюев заметил на лице Лыкова тот отпечаток времени и чего-то ещё недоступного ему, чем прекрасна мудрая зрелость. В едва не сомкнутых ресницах тряслась и блестела предательская слеза.

Клюев был первым человеком, перед которым местный «бирюк» открывал душу. Было видно, что ему необходимо выговориться. Он поминутно хватал Сергея за плечо и тряс его, опасаясь, что тот не слушает.

— Почему, думаешь, я с тобой говорю? С детями ты в контакте. И душа у тебя в общении с ними — очищается. Люблю детёв!

Он улыбнулся как-то наивно, по-детски беззащитно.

— Своих-то нет, как вишь, а в них, шалопаях, стока жизни, что и самому умирать не хочется. Молодеешь с ними. И души у них не успели ещё заляпаться… Вот только где теряется эта детская чистота со временем?.. Почему они тянутся ко всякой пакости?.. И с удовольствием ведь тянутся!? Не-ет, я не говорю, что они хуже моих годков. Ведь нет же! Но перерождаются, что поразительно. Из какой миски они черпают эту жестокость?.. Ведь какая желчь и ненависть в их бешеных глазах! Смотрят на тебя так, как на нас даже фрицы не смотрели. Прожигают!..

И вдруг резко, без перехода, продолжил:

— А пью я весной за помин…

* * *

… Со стороны переправы, над нежно-зелёными макушками деревьев, тяжело вздыхая, тянулись смрадные клинья дыма. Канонадная симфония смерти всё настойчивее и всё больнее терзала перепонки. Шофёр всё чаще тревожно и вопросительно поглядывал на дремавшего старшину. И когда впереди перед капотом замаячила руками-«мельницей» вынырнувшая из лесной чащи фигура в разодранной шинели, ефрейтор с облегчением до отказа утопил педаль тормоза.

Матюкнувшись про себя: «Кого там чёрт вынес?», старшина, потирая ушибленный лоб, с сожалением покинул защищавшую от ветра кабину и вытянулся перед заляпанным грязью лейтенантом.

— Старшина Лыков. Следую с пополнением в полк.

Взгляд красных от недосыпа глаз лейтенанта удивлённо замер на губах Захара, и офицер с трудом просипел сорванным голосом:

— Лейтенант Мишкин! Какой в дымину полк, старшина. Дуй к берегу, занимай живо оборону. Фрицы из кольца попёрли! Они уже на этой стороне.

— Это как?! — Захар бегло глянул на пустую дорогу, змейкой убегавшую за березняк к переправе. — Там же такая глубокая линия наших войск.

— А хрен его знает! Прут, сволочи. До Берлина осталась какая-то сотня кэмэ, а эти пырхаются чего-то. Меня майор послал собирать всех, кто по дороге тянется. Трещат наши «клещи». Помощь на марше, но нам надо задержать этот первый навал. Хотели мосток рвануть, так наши же соколы-летуны нас же и причесали. Мы — в лоскуты, а вот фрицы на танках прошли!

Он лениво пробежал взглядом по сидевшим в кузове бойцам и повернулся к Лыкову.

— Почему так мало?

—Спортсмены. В полковую разведку, — улыбнулся старшина, глядя на своих желторотиков.

— А основное пополнение, действительно, следом идёт. Пешим ходом. Мы их обогнали. Но я бы не сказал, что там уж так и много сил. Ну с батальон, может быть, наберётся. Батарея полковушек...

Лейтенант нервно икнул, высморкался кровавым сгустком. Сипло вздохнул и как-то по-стариковски, будто на последнем выдохе, вытолкнул:

— Побыстрее бы !

Он ещё раз прожёг каждого бойца запавшими глазами и хлопнул по плечу крайнего:

— Ничего, цыплята!

Старшина «прыснул» в кулак. Его «цыплята» превосходили лейтенанта и в росте, и в объёме едва ли не вдвое.

Командир ускоренной выпечки шагнул к Захару. Он нервно зажал в чёрном от копоти костлявом кулаке надраенную пуговицу старшины и просипел в лицо:

— Вот что, старшина! Перекрывай-ка ты дорогу. Они тут точно попрут на город. Заройся в эти мутати и жди… И продержись!.. Большая у меня к тебе просьба!

Тяжело переставляя неподъёмные от грязи сапоги, ссутулившись, лейтенант побежал через лесок к переправе. Туда, где звенел железом затяжной бой. Туда, где справляла кровавый пир смерть.

— Продержи-и-ись!... — прежде чем нырнуть в лесную чащу, надрывая горло, крикнул Мишкин и, с ходу налетев на щедрую цепочку пуль, жадно вобрав их худощавым телом, он надломился в поясе и ткнулся головой в землю.

— Пожаловали гости! — оглянувшись на вытянувших шеи бойцов, зло прошипел Лыков.

«Не успели!» — нерешительно зародилась мысль, но её уже упорно подталкивали следующие.

— А ну, брысь из кузова! Стеблов, прими гранаты. Юдин — подавай! Ну что, разведка? Рыть окопы времени нет! Приказ всем! Ищите ямы, бугры, кочки — любое укрытие. Не бегать! Не суетиться! Не паниковать! Рассредоточиться! Бунин, как разгрузят — дави на газ и мотай отсюда. Гони за подмогой!

Молодые, необстрелянные парнишки без малейшего намека на растерянность и страх чётко выполняли все приказы старшины. Карусель оборонительных процедур закрутилась.

Юдин быстро поскидал Стеблову ящики с боеприпасами, саданул кулаком по кабине: «Бунич, пошёл!», но спрыгнуть не успел. Дорога вздыбилась от страшного взрыва. Обломки полуторки ещё кувыркались в воздухе, а вражеский танк уже выискивал щупальцем-пушкой новую жертву. Высмотрев её, он с каким-то глухим причмокиванием выплюнул снаряд в сторону Стеблова. Сашка, судорожно глотая вырывавшиеся рыдания, тянул в канаву ящик с гранатами и не мог отвести взгляд от падающих остатков разбитой машины. Неведомая сила толкнула его в спину. Ящик, ломая Сашкины ногти, вырвался из Сашкиных рук и, сделав кульбит в воздухе, опустился на стриженую Сашкину голову в новенькой пилотке.

— Лежа-ать!

Старшина жёстко, не жалея, толкнул пробегавшего мимо Буракова. Костя со всего роста по уши зарылся в омерзительную жижу.

— Не суетись, сказал! Смотри туда, откуда враг идёт! Воевать сейчас будем, Бураков!

Старшина приподнялся на локте. Огляделся вокруг и отметил места, где, извиваясь, втискивались между кочками его бойцы.

— Как же так, товарищ старшина?! У нас у троих — Стеблова, меня и Астахова сегодня день рождения, а Стеблова вон... прибило!.. — размазывая по щекам грязь, спросил Бураков.

— Ты сейчас о фрицах думай. Высыпали, суки!

Из-за чёрных коробок танков появились серые фигурки немцев. Всё новые грязные комочки, как бы нарождаясь из пелены, выныривали из березняка. Казалось, что вдоль дороги закопошилась мышиная стая.

— Васюнин! Астахов! Берите на себя танки. Всем остальным — отсекать пехоту!

Короткие очереди девяти автоматов дробно вклинились в какофонию боя. Немцы ответили из пяти десятков стволов, и фонтанчики апрельской германской жижи заплескались перед лицами необстрелянных разведчиков.

Васюнин вытер о штанину взмокшую ладонь, погладил прохладную сталь гранаты и пополз на перерез танку. Свист пуль над головой заставил его на секунду вжаться носом в холодную лужу. Когда он приподнял голову — «тигр» был уже рядом. Иван швырнул гранату в закрывшее обзор днище танка. Комья земли ещё не успели опасть, а Васюнин понял, что ненавистная махина неуязвимо двигалась дальше. Она зловонно дышала, урчала, вынюхивала его молодую разухабистую жизнь. Иван рванулся в сторону, но железяка была проворнее. И Васюнин уже не почувствовал, как через мгновение траки перемалывали его такое неожиданно хрупкое и податливое тело. Удовлетворенно отрыгнув клубом чёрного дыма, «тигр», пережевав гусеницами плоть и одежду Васюнина, ринулся в дальнейший поиск жертв, однако его порыв остановил точный бросок гранаты Астахова. Уже умирая, железяка выплюнула прощальную очередь из пулемёта в сторону бойца.

Старшина поменял второй диск. Немцы пёрли невзирая на потери. Они понимали — остановись, и больше возможности вырваться из кольца не будет. Со стороны разведчиков очереди раздавались всё короче и всё реже.

— Лёха-а! Та-анк!

Астахов лежал с перебитыми ногами. Он слышал призыв старшины, он видел проползавший мимо танк, но не мог подняться и метнуть гранату. Сжав от злости и беспомощности зубы, Алексей направил автомат на башню «тигра» и выпустил длинную очередь по броне.

- Ааааааааа!

Лыков боковым зрением видел, как многотонная махина, резко остановившись, клюнула хоботом к земле, развернулась на месте и загремела гусеницами в сторону Астахова.

Захар бросил гранату в набегавших немцев и тут же почувствовал несколько хлёстких ударов по телу. Затухающее сознание Лыкова ещё успело отметить мощный взрыв гранат под Астаховым, но разрывов снарядов подоспевших на помощь «тридцатьчетвёрок» старшина уже не слышал.

Очнулся Захар только через два дня. В госпитале.

— Товарищ майор! Он пришёл в себя, — раздался где-то рядом, но глухой и далёкий женский голос. Откуда-то из мутной пелены выплыло небритое лицо комбата.

— Очухался, старшина?! Значит-ца — поживём!

— Мои… как? — с трудом разлепив засохшие губы, прохрипел Лыков.

Изображение майора плавало, то появлялось, то исчезало волнами, но Захар сразу отметил, что глаза комбата забегали по сторонам, словно искали поддержки у рядом стоявших.

— Один ты… старшина…

* * *

… В небе свистали птицы, выводили свои замысловатые трели. Разрезая мощными крыльями бирюзовую синь, пролетали лебеди. Егорыч поднял голову.

— Лебеди… Ты смотри, без выходного… Гордые птицы! И верные!

Он взъерошил рукой редкие волосы и потянулся к стакану.

— Давай, Иваныч, дрогнем. Помянем ребят. Девятнадцать им сегодня. И вечно!

Выпить не успели.

Размеренный свист лебединых крыльев внезапно разорвал выстрел. Косяк гордых птиц не шелохнулся — взметнулся разъярённый Лыков. Казалось, будто на его плечах и не было тяжести девяти десятков прожитых лет.

— Поганцы!

Бросив стакан, он, насколько это было возможным в его возрасте, ринулся через ивняк напролом туда, откуда выплеснулся смертоносный свинец. Клюев с трудом догнал Захара. Дышал егерь загнанно, надсадно, но бежать не прекращал. Лишь на мгновение приостановился, прислушался и, забирая влево, ринулся вновь.

Между преследователями и охотниками лежала небольшая прогалина прибрежного камыша. Их заметили сразу, стоило Лыкову с Сергеем вывалиться из чащи.

Захар в изнеможении опустился на траву. Мужики бегающими озверелыми глазками облизывали сидящего егеря. Он спокойно отёр рукой с лица пот и вяло махнул рукой:

— И-э-эх! Не стыдно?!

Охотники переглянулись.

— Мифодич, ну ты-то как ? Ведь... уж.. под сраку лет, а-а а, — сокрушённо махнул рукой Лыков.

— Да я эт, самое… Ты не подумай чё, Егорыч!.. Шутканули… Пацанов на выгул пустили. Пролёт показать… Ты не думай, бекасиной забито… Так, для забавы… Мелюзга стрельнула и всё.

И вдруг малой схватил ружье и сорвался с места.

— Гринька! Стой, стервец!

Гришка Малюкин споткнулся о коряги, вычурно чертыхнулся, но останавливаться не думал. Он знал, что в деревне сразу же придёт в дом деда Захара и отдаст на порицание повинную голову, но сейчас какой-то идиотский азарт погони не давал ему остановиться. И когда он упал, отбежав всего на десяток метров, и, вытирая грязной рукой исцарапанное в кровь лицо, увидал над собой раскрасневшегося старика, не соображая, взвизгнув по-поросячьи, боднул Лыкова головой в живот. Захар было кинулся за Гринькой, но ойкнул и медленно начал оседать.

— Захар Егорыч?

Сергей склонился над согнувшимся Лыковым.

— Больно, язви его!.. — сквозь зубы процедил Захар.

Клюев растерянно метнулся за Малюкиным, потом остановился. Сергей заметил, что лицо у Лыкова как-то странно заострилось.

— Как Вы?

— Да как? Сейчас тронемся. Только ты уж меня проводи до хаты.

… Прощались у крыльца.

Егорыч положил свою кряжистую руку на плечо учителя и с какой-то затаённой болью посмотрел ему в глаза.

— Ты, Иваныч, уважь старика - поминай моих пацанов!.. Шагнули они в бессмертие... А бессмертие это - в памяти людской.

Клюев ушёл, а Захар долго ещё сидел на крыльце. Курил. Он видел, как из соседских окон наблюдали за ним; слышал, как Авдеиха пилила своего «злыдня»:

— Опять, поди, всю получку просадил?! И Лыков до соплей нализался. Учитель вон яво под ручки вёл. Сидит — папиросу в руках еле держит. И куда она только в вас лезет, зараза эта?!

— Уймись, оса, — лениво отмахнулся Кузьма.

Лыков вздохнул устало, потянулся. Сначала осторожно, потом всё настойчивее и настойчивее зашевелился осколок.

— Отпылил, старшина, однако! Отпылил…

Согнувшись, вошёл в дом.

Он умер перед рассветом. Умер тихо, незаметно. Подошёл осколок, кольнул — и всё. А на потемневшем лице навсегда застыл покой, с которым он жил на этой земле. Покой мудрости.

Предутренний туман окутал шептавшиеся о жизни первые листочки, ласково журчавшую речку, оросил траву и долго боролся со светом. Как жизнь со смертью.

Набирала силу очередная мирная весна.