Читать онлайн "Венок мертвой невесты"

Глава I
Ночь в лесу стояла глухая. Тишина, густая, раскололась надвое: мужские голоса рвали её криками, а женский плач стлался по земле тяжёлой пеленой. Между стволами сосен метались тени, кирзовые сапоги месили влажную почву, с хрустом ломая валежник.
— Василиса! Василиса! — кричал казак в праздничной черкеске, прорываясь сквозь кусты, которые цеплялись мёртвой хваткой.
— Нашли! Венок нашли да ленты у болота! — раздался голос из толпы.
Все всполошились и направились к месту находки. Ночь была тёмной, холодной. Над сырой могилой, обтянутой ряской, стоял вязкий туман, скрывая тенистые глубокие воды. В трясине стоял мальчишка — тьма скрывала его ноги по колено, словно обрубленные. Он держал в руках свадебный венок и красные ленты. Пальцы дрожали. Лицо бледное, безжизненное. Губы сомкнуты. Он стоял молча, сжимая венок.
Бабы, заметив это, начали причитать и реветь.
— Утопла она, ей-богу утопла! Загубил её нечистый! — пожилая Матрёна опустилась на поваленное дерево, смахивая слёзы платком.
— Помолчи, старая, — сурово проговорил сын атамана.
Аким медленно ступал по склизкой почве, вглядываясь в темноту. Черкеска его, праздничная, превратилась в грязные лохмотья. Он шёл в глубь тёмных вод.
Аксинья вытащила из воды мальчика.
— Гришка! Гришка, сынок мой! Что с тобой? — зашептала она, тряся его за плечи.
Тот даже не шелохнулся — смотрел сквозь мать, не проронив ни слова. Он раскрыл рот, но вместо слов вырвался только хриплый мык. В глазах застыли слёзы. Он уткнулся в материнскую грудь, отстранился и резко замотал головой.
Аким остановился — вода была ему по пояс. Он нагнулся над старой корягой и поднял девичьи черевички.
В небе мелькнула молния, затем громкий раскат грома обрушился на землю.
Атаман стоял, широко расставив ноги, будто удерживал шаткую землю под собой. Он долго смотрел на чёрную воду, где ряска шевелилась, как живая, и глухо проговорил:
— Хватит.
Он сплюнул в воду.
— Мальца едва вытянули, Аким по пояс ушёл. Ещё шаг — и его бы засосало. Ищем утром. Бабам — в село. Мужикам — караул до рассвета.
Поиски шли три дня, но следа её не нашли. В казачьем доме стоял пустой гроб. Гришка за всё это время не сказал ни слова. Ведунья только руками развела: проклят мальчишка, не заговорит, пока тело не найдут.
Аким стоял перед гробом и говорил с отцом пропавшей невесты.
— Коль старшую не получил, младую отдай. Она сама от меня нос воротила — поделом ей.
Слова его звучали едко и ядовито.
Старый казак снял с пояса нагайку и замахнулся. В воздухе свистнуло — и Аким пошатнулся, хватая рукой щёку.
— Дурак старый. Забыл, кто тебе хату построил? Баранов дал? Батьке моему гробом обязан.
Он сплюнул в пустой гроб, хлопнул дверью так, что задребезжали стёкла, и вышел во двор, не оглядываясь.
Аким вернулся домой, прошёлся по хате, сбросил грязную черкеску на пол. Сел за стол, закинул ноги на столешницу. Взял банку с медовухой, осушил её и небрежно поставил на стол. Просидел так недолго, шатаясь от усталости, потом лёг на кровать, прикрывая глаза и проваливаясь в сон.
Холодные, почти ледяные руки коснулись его плеч. Дремота мгновенно прошла. Он резко встал — от этого движения с груди что-то упало. Наклонился, рассматривая свадебный венок. Такой же, какой носила Василиса в день её пропажи.
Венок был мокрый — словно его только что достали из воды.
— Чур тебя, нечистая!
Аким поднялся, взял венок, подошёл к печке и швырнул его в огонь. Языки пламени жадно лизнули мокрые ветки.
А на завалинке в это время сидел Гришка. Он плёл венок — из тины и болотных лент, которые принёс неизвестно откуда. Пальцы его двигались сами собой, без его воли. Аксинья глянула на сына и схватилась за сердце.
— Гришка! — крикнула она, поднимая его с завалинки.
Он опустил венок на порог дома атамана. Хотел что-то сказать, но не вышло — с губ сорвалось только мычание. Гришка замотал головой и схватил мать за руку.
Они направились в дом покойной. В центре хаты стоял гроб, накрытый белым покрывалом. Гришка увидел его, резко замотал головой, замычал и вцепился в подол материнского сарафана, пряча лицо.
Матрёна накрывала на стол, то и дело вытирая слёзы платком. Муж её, Пётр, сидел молча, осушая стакан за стаканом. Мира, младшая сестра Василисы, забилась на печь и носа не казала.
Дверь скрипнула. В хату зашёл атаман, опустился на лавку.
— Хорошая была девка, царство ей небесное, — сказал он, поднял стакан, отпил и поставил на стол.
Гришка обронил ложку и замотал головой. Аксинья сжала его руку.
Матрёна перекрестилась на иконы и уставилась на пустой гроб.
— Так и будем в пустом доме сидеть? — не выдержал старый казак, поднимая мутные глаза на атамана. — Тела нет, а гроб уже сколочен. Или ты, атаман, думаешь земле пустую коробку отдавать?
Атаман помедлил, глядя на вышитое покрывало.
— Если завтра не найдём, будем хоронить по-христиански, как утопленницу, — глухо сказал он.
Пётр сидел в углу, пил, не глядя на гроб. Пальцы его машинально теребили шнурок на шее. Креста на нём не было — только узел, завязанный на совесть. Гришка смотрел на отца. Пётр чувствовал этот взгляд, но не оборачивался. Он опрокинул стакан и уставился в пустую столешницу. Шнурок на шее вдруг показался петлёй. Пётр дёрнул его, но не разорвал. Только выдохнул и налил снова. Тут Аким от двери, которого никто не заметил, усмехнулся.
Помянули, и все по домам расходиться стали. Наутро мать Акима кличет:
— Ты погляди, все куры передохли, ни одной живехонькой.
Женщина приложила руки к щекам, покачала головой, перекрестилась.
— Хворь может, какая? Было же такое, лет пять назад, тоже дохли.
— Так там у всех, а тут только на нашем двору, да у Ильичей. Ты, Акимушка, их прибери да в лесу сожги подальше от деревни, чтоб если хворь — другой скот не отравила.
Тот кивнул, собрал кур в мешок, оставил у ограды и к дому Ильичей пошёл. Смотрит во двор, а там его друг Ярик по двору ходит, кур собирает.
— Видел, что с курами? — спросил Аким.
Ярик бросил мёртвую птицу в мешок, вытер руки о штаны.
— Видел. И у вас, и у нас. Сказали, это нечистая силу взяла.
Аким помолчал.
— А что с Василисой? Хоронить когда?
— А ты не знаешь? — Ярик глянул на него исподлобья. — Отец её с утра к попу пошёл. Говорят, отпевать не хочет. Боится, что она... сама.
Ярик не договорил, но Аким понял: самоубийца. Ярик подошёл к Акиму и шепотом спросил:
— Что на Ивана Купала с ней делал, куда уводил? Точно не папоротник искать?
— Не твое это дело, — Аким отпихнул его.
Вечером, когда станица затихла, Ярик сидел на крыльце. В руках он держал красную ленту — ту самую, что нашёл у болота утром. Лента была мокрой. Он гладил её пальцем, не отрывая взгляда. Рядом на ступенях лежал венок — он сплёл его сам, из полевых цветов и веток, как учила Василиса. Иван Купала они встречали вместе. Теперь она там, а он здесь. Ярик поднял венок, примерял на голову, снял.
— Не сберег я тебя, — сказал он шепотом, в пустоту.
Потом зашёл в хату, повесил венок на гвоздь у двери, чтобы видеть его каждое утро. Чтобы не забыть, как она смеялась.

Тело так и не нашли. Гроб закопали за деревней, как самоубийцы. Собаки выли до рассвета. А утром в деревне не осталось ни одной живой курицы.
Атаман созвал попа — тот окуривал всю деревню и заходил в каждый дом.
Аксинья бежала по улице и кричала громко:
— Гришка мой! Гришка пропал!
Глава II
Гришку нашли на болоте. На шее его висел венок — красные и синие полевые цветы туго обвивали её. Он сидел на коряге, свесив ноги в воду.
Мира обняла мальчика.
— Нашёлся, — сказала она с облегчением и попыталась снять с него венок.
Гришка грубо откинул её руку.
И в тот же миг в голове Миры раздался голос — такой знакомый, такой родной, что у неё перехватило дыхание.
— Не трогай. Это подарок.
Она узнала его. Голос Василисы.
Мира попятилась, вжалась спиной в сосну. В висках стучало, перед глазами плыло. Она подняла взгляд на мальчика — он улыбался. Широко, по-детски, но глаза его оставались пустыми, как та чёрная вода у его ног.
Из леса, с криками и причитаниями, выбежала Аксинья. За ней — мужики, атаман, старухи. Кто-то рванул к Гришке, кто-то закрестился.
Поп отец Фёдор, тяжело дыша после бега, остановился прямо перед мальчиком. Он долго смотрел на венок, на босые ноги Гришки, на его улыбку.
— В церковь его, — глухо сказал поп. — Немедленно. В лес больше ни ногой.
Гришка повернул голову и посмотрел на попа.
И поп побледнел — потому что мальчик смотрел на него так, как смотрит тот, кого уже нет.
Атаман стянул с шеи мальчишки венок, тот рассыпался, цветы упали в воду. Мальчик заплакал и убежал к матери.
Глава III
Мальчик спал в доме при церкви. Холодные руки гладили его по губам, и голос в голове напевал колыбельную:
— Спи-дитя, почивай, свои глазки закрывай.
А как Сон говорит: я скорее усыплю.
А как Дрема говорит: я скорее удремлю.
Где бы колыбель найти, поскорее усыпить?
Гришка встал. Ноги сами понесли его к зеркалу, что стояло в углу, накрытое тряпицей.
Он сорвал её.
За его спиной стояла Василиса.
Мокрая, в свадебном платье, босая. Кожа бледно-синяя, лицо размокшее, как у той, что долго лежала в воде. На шее — верёвка, туго затянутая. А к ногам спускался большой камень, обмотанный ржавой проволокой.
Она смотрела на него из зеркала, улыбалась.
Мальчик коснулся зеркала и улыбнулся в ответ.
— Отчего же ты не спишь? Матушка ругаться станет, ложись, глазки закрывай. Не бойся.
Гришка что-то промычал, лёг в постель, потушил свечу.
Отражение в зеркале пропало. Оно стало чёрным — как вода в том болоте.
Аким пил в одиночестве, когда тряпица на зеркале соскользнула и упала на пол.
Собаки завыли.
Он сглотнул, схватился за крестик, выставляя его перед собой. Начал вспоминать все молитвы, какие знал.
Невидимая сила сбросила со стола посуду, разбивая её в дребезги.
Аким зажмурился.
Когда он открыл глаза — всё стихло.
На полу остались следы от босых, мокрых ног.
Аким бросился бежать к дому священника.
— Дом надо почистить, освятить! Немедля!
Батюшка поставил свечку перед Богородицей, перекрестился.
— Что, сын мой, тебя тревожит?
— Да сам чёрт со мной играет! Посуду бьёт, в зеркалах мерещится!
— Душа ходит неупокоенная, — спокойно ответил поп. — Значит, просит тебя о чём-то. Или обидел ты её. Помолись, покайся — и всё пройдёт.
Аким отмахнулся, вышел из церкви и пошёл к ведунье — просить оберег.
Ведунья, старая Марфа, даже на порог его не пустила.
— Не ко мне, — сказала она через щель. — К той иди, кого обидел. Она одна может простить. А оберег против мёртвой любви не поможет.
Он вошёл в хату, зажёг свечу. Зеркало стояло на месте, без трещин. Он подошёл к нему — и увидел себя. Но в отражении его руки держали не свечу, а мокрый свадебный венок.
Он обернулся. Руки его были пусты.
Снова взглянул в зеркало — венок был там, на его шее.
Он медленно осел на пол, закрывая лицо руками.
Он закрыл глаза, но веки не принесли темноты — вместо неё перед ним развернулась та проклятая поляна у воды. Василиса сидит у берега и плетёт венок. Он стоит рядом.
— Отчего замуж за меня не хочешь? Противишься? Я сын атамана. Отец помрёт — я им стану. Будешь жить как у Христа за пазухой.

— Не нужен мне такой крест, — тихо ответила она. — Не люблю я тебя, Аким. Не мил ты мне. Ярослава я люблю, ему сердце обещала. Отпусти ты меня.
— Вот оно как, — усмехнулся он. — Не бывать этому. Сказал — моя будешь, значит — моя.
Он повалил её на упавшее дерево, навалился сверху, зажал рот рукой. Она билась, царапалась, но он был сильнее. Девушка шептала молитву, но Господь не услышал.
Аким овладел ею грубо, прямо в лесу, у самого болота.
Когда всё закончилось, Василиса встала, оправила платье. Молча сняла с шеи крестик и бросила в тёмную воду.
— Будь ты проклят, — сказала она тихо, но отчётливо. — Дьявол мне свидетель, а нечисть мне судья.
Она рассмеялась — низко, страшно.
И Аким словно обезумел. Или что-то чёрное повело его рукой. Он сжал её горло. Она не сопротивлялась — только смотрела на него пустыми глазами. Потом он привязал к её шее камень и столкнул в воду.
Когда тело ушло под ряску, по лесу разошёлся низкий женский смех — тот самый, что он слышал тогда.
Аким выбежал из леса и не оглядывался.
Воспоминания его прервали холодные руки — они сжимались у него на шее. Аким хватал ртом воздух, но воздуха не было. Словно он уже был под водой. Лёгкие горели, в ушах шумела тишина.
Гришка, что спал в доме у священника, резко встал. Подошёл к зеркалу и прошептал:
— Василиса.
Хватка на шее Акима ослабла. Девушка юркнула в зеркало и появилась перед Гришкой.
— Что, мой маленький? Что, родной?
Он показал в сторону болота.
Девушка исчезла.
Глава IV
Ярик не спал третью ночь. К нему приходила она, гладила его по волосам. Холодные губы касались его щек.
— Мне так холодно и страшно, приди ко мне, утешь меня.
Он слышал, как Василиса зовёт его из болота — не голосом, а всем телом, дрожью в костях. Он встал, оделся и пошёл. Никто его не видел, кроме старой собаки у ворот — та завыла и замолчала.
У воды он остановился. На коряге, где когда-то сидел Гришка, лежал венок — свежий, из тины, переплетённый лентами.
Ярик взял его. Ленты были холодными и влажными, как кожа утопленницы. Он надел венок на шею и шагнул в воду.
«— Не уберег я тебя, солнышко моё красное», — сказал он. И тогда из тьмы, раздвигая ряску, всплыло тело в белом сарафане. Она смотрела на него — уже не мёртвыми, а живыми глазами. Ярик шагнул в воду, и она приняла его.
Она стояла у воды и смотрела, как её любимый медленно уходит под ряску. С её щеки скатилась одна слеза и упала в воду — и в тот же миг вода почернела.
Тень металась по болоту, затем по деревне — заглядывая в каждое окно, снимая ткань со всех зеркал. Стекла темнели, покрывались ряской, и в каждом из них на мгновение появлялось её лицо — бледное, синее, с верёвкой на шее. Мира так и сидела на печи, забившись в угол. Ей казалось, что голос сестры всё ещё шепчет ей в затылок. Она больше не плакала — она ждала, когда тень уйдёт из окон.
Аким сидел у икон и молил о спасении. Губы его шептали слова, но он не слышал их — только тихий плеск воды за спиной. Он обернулся.

В хате никого не было. Но на полу — от порога до его ног — тянулся мокрый след, будто кто-то прошёл по комнате.
И тогда на его шее сомкнулись холодные женские руки.
Он не кричал. Только выдохнул и закрыл глаза.
Акима нашли мёртвым под утро. Атаман зашёл в хату и увидел тело сына — он сидел у икон, свесив голову на грудь. На шее его висел свадебный венок из тины и лент, и в глазах его застыла вода, на полу лежал свадебный сарафан с пятном крови на юбке.
Мужчина снял кубанку, посмотрел на иконы.
— Бог тебе судья. — Он перекрестился и вышел из хаты, закрывая за собой дверь.