Читать онлайн "Геном Греха: Пыль"

Ему было семь, когда он снова спрятался под кроватью.

Пахло пылью, старой древесиной и ещё чем-то – может, мышами. Может, временем. Пол был холодным – керосиновая печь в гостиной не доставала сюда теплом. В носу свербило от пыли. Он хотел чихнуть – и не мог. Если чихнуть – отец услышит. Он зажал нос пальцами и дышал ртом, пока желание не прошло. За окном выл ветер – в горной деревне он никогда не стихал. Ветер пах снегом. Или просто холодом – мальчик не знал, как назвать этот запах. Знал только, что он обещает зиму. Отец стучал в дверь рукояткой топора. Или обухом. Этого он тоже не знал. Топорище всегда стояло у входа – отец приносил его с улицы, когда был пьян. Для пущей острастки. Ему нравилось, как мать вздрагивала от стука.

Мальчик знал этот звук. Он слышал его много раз.

Под очередной удар он вспомнил котёнка. Ему было пять или шесть. Отец принёс животное с улицы – маленькое, серое, с белыми лапами. Котёнок прожил у них неделю. Потом его выбросили в то самое окно, за которым выл ветер, – просто потому, что он мяукнул не вовремя. Мальчик не помнил, что стало с котёнком. Но помнил звук, с которым тот ударился о землю. Мягкий. Почти неслышный. Как будто ничего и не было.

Иногда отец просто пугал – пугал так, что мать плакала, а потом уходил, довольный, садился на кухне и чинил старый транзисторный приёмник, который никто никогда не слушал. Мать говорила, что когда-то он работал на заводе в Сидзуоке – наладчиком станков. Завод закрылся, и он вернулся в горную деревню злой на весь мир.

В такие вечера из динамика доносилась странная мелодия – скрипки и электронный синт, голос на непонятном языке. Приёмник снова работал – в который раз починенный и в который раз готовый сломаться. Ему казалось, что голос пел о чём-то, что уже не исправить. Сожаление. Прощание. Всё сразу. С кухни доносилось бормотание: «Опять этот французский лепет...» – и приёмник переключали на помехи. Но мелодия оставалась в голове на весь следующий день. Мальчик не понимал слов – только интонацию. В такие вечера отец был почти тихим – и это пугало сильнее, чем крик, потому что нельзя было предугадать, когда тишина кончится.

Но сегодня отец был пьян, а когда он был пьян, пугание сменялось ударами. Запах не врал. Металл. Пот. Что-то сладкое, приторное – от него начинало мутить.

Мальчик зажмурился и начал считать удары. Раз. Два. Три. Если ударов больше десяти, отец войдёт. Но уже на шестом дверь распахнулась.

Шаги. Тяжёлые, неровные. Где-то в глубине дома капала вода. Кран на кухне был сломан уже год – отец обещал починить, но так и не собрался. Кап. Кап. Кап. Этот звук въедался в память. Отец перевернул стул, распахнул шкаф. Мать кричала из другой комнаты – высоко, тонко, как чайник, который забыли снять с плиты. Только чайник можно снять. А её крик было не остановить. Мальчик задержал дыхание. Если найдут – будет больно. Это он усвоил давно. Но важнее другое: если не найдут, отец пойдёт к матери. И тогда она будет кричать громче. Этот крик он слышал много раз. Год назад он вылез сам – и получил удар вместо неё. Сегодня – нет.

Он лежал и считал. Тридцать семь. Тридцать восемь. Тридцать девять.

Отец наклонился – и в просвете между кроватью и полом показалось лицо. Красное, потное. Глаза смотрели сквозь него – как будто он был пустым местом. Как будто его никогда не существовало. Отец улыбался.

– Нашёл.

В прошлый раз его нашли в шкафу. В позапрошлый – за печкой. Он никогда не прятался дважды в одном месте. Кроме кровати. Почему он всегда возвращался под кровать? Он не знал. Может, потому что там было темно. Может, потому что там было тесно. Может, потому что теснота ощущалась как объятие. Единственное объятие в этом доме.

Мальчик не заплакал. Он смотрел отцу в глаза – и в эту секунду, первую секунду, когда рука отца сомкнулась на его плече, он подумал:

«Когда-нибудь я тебя убью».

Он ещё не знал, что эта мысль поселилась в нём и больше не уйдёт. Он просто считал. Сорок. Сорок один. Сорок два.

На сорок втором – рывок. Рука отца. Счёт кончился.

Он ещё думал о том, что приёмник на кухне опять сломался – как всегда после того, как отец крутил ручку слишком резко, – и что теперь его никто не починит. И о странной мелодии, которую он никогда больше не услышит.