Читать онлайн "Мастер Разломов Том I"

Иногда человек умирает не тогда, когда сердце останавливается.

Иногда он умирает раньше — когда перестаёт удивляться тому, что всё ещё держится.

Трубы. Давление. Старые фланцы, которые давно пора менять, но начальство снова просит “дотянуть до планового ремонта”. Люди, которые курят там, где нельзя. Манометры, дрожащие на красной черте. Пар, выбивающийся из микротрещины так тонко, что неопытный глаз увидит просто белёсую нитку, а опытный уже мысленно считает, сколько секунд осталось до аварийного сброса.

Я слишком долго прожил среди таких вещей.

На нефтепереработке быстро учишься одному: катастрофа редко приходит внезапно. Обычно она вежливо предупреждает. Скрипом. Запахом. Неправильной вибрацией под ладонью. Каплей там, где должно быть сухо. Тенью на сварном шве. Чуть изменившимся голосом насоса.

Мир всегда говорит, прежде чем ломается.

Просто люди редко слушают.

Я слушал.

Сорок с лишним лет слушал железо, пар, воду, нефть, чужую усталость, собственные суставы и ночные звонки, после которых жена уже не спрашивала, куда я собираюсь. Она просто молча подавала мне куртку. Потом её не стало. Потом я вышел на пенсию. Потом оказалось, что тишина в доме шумит громче цеха.

Старость — странная штука. Сначала ты радуешься, что больше не надо вставать по тревоге. Потом начинаешь скучать по тревоге, потому что она хотя бы объясняла, зачем ты всё ещё нужен.

Не знаю, от чего я умер.

Может, сердце. Может, сосуд. Может, просто пришёл тот самый день, когда старый механизм, слишком долго работавший на честном слове, наконец решил остановиться.

Помню только, что сидел на кухне. Чай остыл. За окном шёл мокрый снег. В груди кольнуло не сильно — даже обидно как-то, без драматизма, без последней красивой мысли. Я успел только положить ладонь на край стола и подумать, что дерево тоже старое, но держится.

Потом мир треснул.

Не погас. Не исчез. Именно треснул.

Сначала я услышал звук.

Не гром. Не взрыв. Не хруст кости. Это было похоже на то, как рвётся металл под нагрузкой — медленно, с внутренним стоном, когда ещё секунду назад конструкция казалась целой, а потом по ней проходит невидимая линия, и всё уже решено.

Перед глазами вспыхнула темнота.

Да, именно вспыхнула.

В ней были линии. Узлы. Тонкие светящиеся нити, уходящие в стороны, словно кто-то разрезал мир и показал мне его изнанку. Я ничего не понимал, но почему-то знал: это не сон. Сны так не пахнут. А там пахло мокрой землёй, кровью, холодными листьями и чем-то чужим — острым, металлическим, как воздух после короткого замыкания.

Я падал.

Или меня тянуло.

Или я сам уже был трещиной, через которую кто-то пытался протолкнуть остатки моей души.

Потом всё ударило сразу.

Боль.

Грязь под щекой.

Холод, вгрызающийся в пальцы.

Тяжёлое дыхание — моё, но не моё. Молодое, рваное, испуганное. Тело лежало ничком в мокрых листьях, и в правом боку жгло так, будто туда загнали раскалённый прут.

Я открыл глаза.

Передо мной была земля. Чёрная, влажная, с прошлогодней листвой, липкой от дождя. Между листьями полз тонкий жук с прозрачными крыльями. Я почему-то запомнил именно его. В такие минуты мозг цепляется за глупости, потому что правда слишком велика, чтобы её сразу выдержать.

Я попытался вдохнуть.

Получилось плохо.

Боль в боку вспыхнула, и мир на мгновение поплыл. Я хотел выругаться, но из горла вырвался только хрип. Голос был чужой. Слишком молодой. Слишком сорванный.

Надо оценить повреждения.

Мысль пришла привычно, почти спокойно.

Не вставать резко. Не дёргаться. Понять, где рана. Есть ли кровотечение. Есть ли опасность рядом.

Я пошевелил пальцами. Пальцы слушались. Хорошо. Левую руку удалось подвести к боку. Под ладонью была ткань, мокрая и тёплая. Кровь.

Я осторожно нащупал край раны и замер.

Не пуля.

Стрела.

Или арбалетный болт.

Память на секунду отказалась принимать эту информацию. В моём мире люди не просыпались в лесу с болтом в боку. В моём мире были скорые, больницы, операционные, протоколы. В моём мире за такое писали отчёты, поднимали полицию и долго ругались по телефону.

А здесь над головой шумели деревья.

Где-то далеко протяжно протрубил рог.

Потом второй.

Ближе.

Я не знал, кто трубит, но тело узнало раньше меня. В нём поднялся такой животный ужас, что пальцы сами вцепились в землю.

Ловчие.

Слово всплыло из чужой памяти, как пузырь из болотной тины.

Херцогские ловчие.

Запретная чаща.

Браконьер.

Я стиснул зубы и попытался перевернуться на спину. Вышло со второго раза. Надо мной качались чёрные ветви. Между ними висело низкое серое небо. Мир был слишком резким, слишком живым, слишком холодным.

И чужие воспоминания начали приходить.

Не потоком — осколками.

Женщина на узкой лежанке, кашляющая в тряпицу. Тонкие руки. Запавшие глаза. Запах дешёвого отвара и сырости.

Мальчишка лет десяти, прячущий под рубахой кусок чёрствого хлеба и делающий вид, что уже ел.

Грязный двор между покосившимися домами.

Кулак, разбивающий губу чужому парню.

Кошель, срезанный у пьяного приказчика.

Нож в сапоге.

Смех приятелей у стены старой бойни.

И голод. Постоянный, тупой, унизительный голод, от которого человек сначала худеет, потом злится, а потом начинает считать чужую собственность просто плохо охраняемой едой.

Я зажмурился.

Не моё.

Всё это было не моё.

Но боль в боку была моя. Холод был мой. Дыхание было моё. И рога, приближающиеся сквозь лес, тоже, кажется, были уже за мной.

Я осторожно приподнял голову.

Метрах в двадцати впереди лежал заяц. Вернее, что-то похожее на зайца — крупное, длинноногое, с серой шерстью и маленькими рогами над глазами. В его боку торчала самодельная стрела. Рядом валялся лук.

Вот зачем он пришёл сюда.

Не за подвигом.

Не за вызовом херцогу.

За мясом.

Дома умирала мать. Младший брат снова врал, что не голоден. А в городе за краденое били, за долги продавали, за бедность презирали, но за браконьерство в херцогской чаще убивали без разговоров.

Этот мальчишка знал риск.

И всё равно пошёл.

Глупо.

Отчаянно.

Почти правильно.

Я попытался подтянуться к ближайшему дереву. Руки скользили в грязи. Боль ударила так, что я едва не потерял сознание. В ушах зазвенело.

И тогда перед глазами появились буквы.

Не на коре. Не в воздухе. Будто прямо внутри зрения, на внутренней стороне черепа.

[Контур активирован]

Носитель прошёл через межмировой разлом.

Структура души: изменена.

Тело: критическое повреждение.

Совместимость: нестабильная.

Доступен навык:

Структурное зрение — 0.1%

Внимание:

длительный анализ вызывает перегрузку нервной системы.

Я моргнул.

Буквы остались.

Потом мир вокруг на мгновение стал другим.

Деревья покрылись тонкими линиями. Ветви, стволы, корни — всё вдруг сложилось в сеть напряжений и опор. Я видел, какое дерево гнилое внутри. Видел, где ветка сломается при сильном ветре. Видел, как мокрая земля держит корни и где склон может поехать вниз, если по нему пройдёт тяжёлая лошадь.

Слишком много.

Слишком резко.

Голову пронзила боль, такая белая и чистая, что я вскрикнул. Линии погасли. Перед глазами запрыгали тёмные пятна.

Думай.

Не весь лес.

Не вся система.

Только тело.

Только рана.

Я вцепился пальцами в мокрую землю и заставил себя дышать. Медленно. Как в аварийной. Сначала участок. Потом узел. Потом причина. Нельзя смотреть на весь завод сразу, если горит одна линия. Сначала локализуй.

Рана.

Только рана.

[Объект: тело носителя]

Повреждение: проникающее ранение правого бока.

Инородный объект: арбалетный болт.

Кровопотеря: значительная.

Стабильность состояния: 31%

Критический риск:

извлечение болта приведёт к резкому усилению кровотечения.

Рекомендация:

не извлекать.

зафиксировать.

снизить нагрузку.

покинуть зону угрозы.

— Спасибо, — прохрипел я. — Очень вовремя.

Говорить с собственными галлюцинациями было плохим признаком. Но умирать от глупости — ещё хуже.

Рога прозвучали снова.

Ближе.

Я повернул голову и увидел между деревьев слабое мерцание. Сначала решил, что это блик на воде. Потом понял: нет.

Воздух там был надрезан.

Тонкая вертикальная щель висела между двумя старыми соснами. Почти невидимая, с рваными краями, как трещина в стекле. Из неё тянуло холодом и сухим пепельным запахом. Земля вокруг почернела. Листья у края щели медленно поднимались вверх, будто их втягивало невидимым сквозняком.

Разлом.

Я не знал этого слова.

И знал.

[Обнаружен малый межмировой разлом]

Класс: E

Стабильность контура: 18%

Фаза: затухание.

Ядро: не сформировано.

Опорные узлы: 2

Риск выброса: низкий.

Риск повторного раскрытия: 64%

Боль снова полоснула по вискам, но теперь я удержал взгляд. Не весь разлом. Только края. Только опоры.

Две точки.

Одна в корнях слева. Другая в камне у основания сосны.

Он держался на них, как временная подпорка на двух гнилых стойках. Стоило нарушить одну — разлом мог дёрнуться. Стоило нарушить обе неправильно — могло выплюнуть что-нибудь наружу. Но если снять нагрузку последовательно…

Я закашлялся и почувствовал во рту кровь.

Не сейчас.

Не до теории.

В кустах хрустнула ветка.

Голоса.

— Тут кровь!

— Далеко не ушёл, щенок.

— Живым брать?

Короткий смешок.

— Зачем? Милорд сказал: браконьеров в чаще не бывает. Бывают только трупы.

Очень хорошее уточнение.

Я сжал зубы и пополз.

Не от них.

К разлому.

Потому что, как ни странно, именно рядом с этой трещиной мир был неправильным настолько, что мог скрыть мою неправильность. А ещё потому, что старый инженер внутри меня уже понял: если система нестабильна, её можно использовать. Главное — не перепутать рычаг с могильной плитой.

Каждый метр давался как маленькая смерть.

Рука. Локоть. Колено. Не задеть болт. Не дать ему провернуться. Дышать коротко. Не стонать.

Я добрался до камня и почти рухнул на него грудью. Перед глазами снова вспыхнули линии. Опора. Слабая. Перегруженная. Камень держал край разлома не потому, что был важен сам по себе, а потому что под ним проходила тонкая жила — тёмная, чужая, как застывшая молния в земле.

Я нашарил рядом обломок ветки.

Голоса были уже совсем близко.

— Вон он!

— Лежит, падаль.

— Осторожно. Чаща сегодня дурная.

Я ударил веткой по камню.

Раз.

Слабо.

Ещё.

Боль в боку вспыхнула, из горла вырвался хрип.

Третий удар пришёлся в нужную трещину.

Камень сдвинулся.

Разлом дрогнул.

Воздух коротко взвыл, как труба перед разрывом. Листья взметнулись вверх. Один из ловчих выругался. Второй закричал, но не от боли — от неожиданности.

[Опорный узел 1: нарушен]

Стабильность контура: 9%

Внимание:

началось неуправляемое схлопывание.

Неуправляемое — плохо.

Очень плохо.

Я повернулся к корням слева. До них было меньше шага, но для моего тела это расстояние казалось целой сменой по аварийному цеху после трёх бессонных ночей.

Надо было нарушить второй узел не ударом. Снять. Разгрузить.

Корень торчал из земли дугой. Я вцепился в него обеими руками и потянул на себя. Тело взвыло. В глазах потемнело. Болт в боку шевельнулся, и я едва не отключился.

Нет.

Не сейчас.

Ещё.

Корень хрустнул.

И мир резко втянул в себя собственный крик.

Щель между соснами сложилась. Не закрылась дверью, не погасла огнём — именно сложилась, как неправильно натянутая ткань, у которой внезапно отпустили края. Воздух хлопнул. Меня ударило волной холода и швырнуло лицом в грязь.

[Разлом класса E закрыт]

Метод: структурное схлопывание.

Ядро не уничтожено: отсутствовало.

Навык:

Структурное зрение +0.3%

Навык:

Диагностика устойчивости +0.2%

Перегрузка нервной системы: высокая.

Рекомендуется отдых.

Отдых.

Я почти рассмеялся, но не хватило воздуха.

Где-то рядом кричали люди. Один из ловчих ругался так, будто у него из-под ног ушла земля. Возможно, так и было. Второй звал третьего. Лошади били копытами.

Я лежал, уткнувшись щекой в мокрые листья, и пытался не умереть окончательно.

И тогда память тела наконец сложилась в имя.

Меня звали Макар Лютов.

Не сразу. Сначала были мокрые листья под щекой, вкус крови во рту и такая боль в боку, будто кто-то вогнал туда раскалённый лом. Потом — обрывки чужой памяти. Крик матери за тонкой стеной. Младший брат, делящий корку хлеба на две неровные части. Чужой кошель в моей ладони. Разбитые костяшки. Нож, спрятанный в сапоге. Тёмная херцогская чаща, куда бедным ходить запрещено, даже если дома умирают от голода.

Меня звали Макар Лютов.

В этом имени было больше чужой крови, чем моей памяти.

И, как выяснилось, слишком много долгов, чтобы просто взять и умереть.