Читать онлайн "Крест на перекрёстке"

Глава I
Ночь стояла тёмная, холодная. Дым из печей поднимался столбом, не рассеиваясь, будто кто-то держал его за верёвку. В бане, в дальней горнице, тужилась молодая женщина. Лицо её было бледным, на лбу выступила испарина — мелкая, как роса на траве перед рассветом. Казачка Матрёна держала роженицу за руку, сжимала её ладонь, не давая уйти в темноту.
— Терпи, Аксинья, потерпи, милая, — шептала она. — Вот-вот разродишься, вот-вот. Ещё чуть.
В углу горницы сидела кошка и играла крестиком Аксиньи. Крестик, должно быть, сорвался с шеи, пока та металась по полку, и теперь серебряный блеск мелькал в темноте, как маленький бесовский огонёк.
Мужики стояли на крыльце, сбившись в кучу, переминаясь с ноги на ногу. Услышав болезный стон жены, Пётр — тот, что был постарше, с сединой в усах, — махнул рукой. Сказать ничего не сказал, только глянул на товарищей и направился к дому ведуньи. Не дойдя до калитки, перекрестился, поднял глаза к небу, чёрному и низкому, и выдохнул в морозный воздух:
— Прости меня, Господи.
Собаки, почуяв его, залаяли. Марфа, та самая ведунья, которую в станице боялись и звали только в крайней беде, накинула платок и вышла за калитку.
— С чем пришёл, Пётр?
— Аксинья моя три дня на снастях, а родить никак не может.
— Заходи, коль пришёл. Будем думать, как помочь.
Ведунья указала на дверь. В доме у неё было жарко, с потолка свисали связки трав, дышалось тяжело — казалось, запахи дурманят, голова идёт кругом. Она усадила его за стол, достала чашу, взяла свечу и прошептала:
— «В воск — боль, в воск — тоска, в воск — вся чёрная дума. Бес, возьми, бес, неси, бес, спрячь. Пусть не вернётся, пусть не найдёт дороги. Как воск застыл — так и беда застыла. Аминь.»
Потом подняла глаза на Петра:
— Отчего же она у тебя на пороге сидела да детишкам чужим косы заплетала?
— Всё одно к одному, казак, — ответила Марфа. — На пороге посидела — тень на живот легла, дорогу закрыла. Да ещё и косы чужим заплетала: чужие узлы — свои петли. Бесы на них сели, сидят да смеются, путь перекрывают. Потому и не выходит дитя.
— Чтобы у чёрных забрать, надо что-то отдать. Что готов ты, Пётр, на перекрёстке оставить? Душу свою христианскую отдашь? Родится мальчишка, здоровый будет, слышать будет, видеть, что другим не ведомо. А как помрёшь — служить мне будешь.
Марфа произнесла это, не отрывая взора от чаши — воск в ней расплывался толстой паутиной.
— Решай, казак. Недолго ей осталось — сама погибнет и дитё в могилу заберёт.
— Твори, ведьма проклятая. Пускай по-твоему будет. Коль слова твои не правдой окажутся — хату твою спалю.
— Крестик сними на перекрёстке у болота. Там самогон оставь, пробку только открой. И каждый четверг ходи, да водки подливай, и мясо красное оставляй. Уходя — не оглядывайся. Иначе раньше положенного уйдешь.
Глава II
Пётр направился к дому Матрёны. Там у печи сидела девочка Василиса — она плела сестре косы, приглаживала ту по волосам, напевала колыбельную. Почувствовав, что повело морозом, девочка посмотрела на открытую дверь.
— Пётр Егорыч, а батюшки нет.
— Ты, Василиса, мне самогона подай. Как отец придёт — скажешь, что Пётр просил.
Девушка кивнула, зашла за печку и подала мужчине стеклянную бутыль.
— Вам может, каравай завернуть? Из печи только горячий.
— Не надо, дочка.
Пётр стоял на перекрёстке тёмного болота. Стояла мёртвая тишина — казалось, всё живое погибло. Он перекрестился на последок.
— Прости меня, грешного.
Он опустился на колени, снял с себя крест, поцеловал его и положил на пересечении дорог. Взгляд его устремился в небо, по спине прошёл холодок. Со стороны болота послышались то ли шаги, то ли прыжки. Он отхлебнул глоток из бутыли и оставил самогон там же, на перекрёстке. Поднялся страшный ветер, и на снегу перед ним появились следы от козлиных копыт. Пётр ощутил, как на его плечи что-то запрыгнуло и уселось, свесив ноги.
В это время Аксинья разродилась — на свет появился маленький мальчик. Он не издал ни звука, просто смотрел. После того как Матрёна уложила его на грудь матери, он издал первый плач. На подбородке дитя проступило тёмное пятно — силуэтом болота, родимое. Аксинья взглянула на сына, увидела пятно и прижала его крепче, будто пряча от чужого взгляда.
Пётр вошёл в хату, заметил ребёнка, тяжело выдохнул, поцеловал Аксинью в лоб. Ничего не сказав, присел за стол, налил медовухи, осушил стакан и поставил его на стол. Подошёл к зеркалу — и увидел: на его плече сидел сам чёрт. Он качал ногами, водил свиным рылом, исследуя запахи дома, качал рогами и улыбался. Пётр отшатнулся от зеркала. И решил, что эта тайна уйдёт с ним в могилу.
Пётр потянулся к медовухе и уже не мог остановиться. Сын для него стал чужим — он боялся даже глянуть в люльку. Аксинья же раздражала его всем: голосом, шагами, тем, как она улыбалась мальчишке. Он ненавидел себя за это, но поделать ничего не мог. Из избы уходил чуть свет, возвращался только к ночи, чтобы лечь и не слышать ничьих слов.
А через неделю, когда снег укрыл следы на перекрёстке, собрались крестить. Атаман нарек младенца Григорием. Фёдор кропил ребёнка святой водой, тот жался в грудь матери и громко плакал. Чёрт, что сидел на плечах Петра, хихикал, шептал Петру сквозь смех:
— Будет жить теперь, как у Христа за пазухой.
Казак дёрнул его за хвост, а тот лишь сильнее рассмеялся, усаживаясь поудобнее у того на плечах. Когда до Петра долетают капли и падают на козлиную шерсть чёрного, тот жмурит маленькие глазки, отведя свиное рыло.
Глава III
После крещения Гришка лежал в люльке, сжимал и разжимал кулачки. На празднике казаки по обычаю подарили седло лучшего коня — повесили его за люлькой.
Матрёна с младшей дочерью Мирой помогала Аксинье накрывать на стол.
— Василисушка, сходи до дома, пирогов принеси. Да смотри накрывай их хорошенько, чтобы не остыли.
— Хорошо, матушка, уже бегу! — ответила девочка, повязывая платок.
Она весело побежала к дому, но, заметив Акима, остановилась.
— Холодно же, чего стоишь? В дом не идёшь?
— Батю жду. Ты куда бежишь так быстро, как кобылка?
— За пирогами. Матушка попросила принести. Со мной пойдёшь?
— Пошли.
Василиса ловко обходила сугробы. У порога хаты Аким споткнулся. Девочка подала ему руку, помогла отряхнуться от снега и звонко рассмеялась.
Аким смотрел на неё исподлобья, но в глазах его мелькнуло что-то — не то интерес, не то жадность. Он надулся, покраснел.
— Чего ты, как сопилка? Бери давай свои пироги, пойдём быстрее. Батька наверняка уже пришёл, а тут с тобой вожусь.
Морозный воздух так и лип к щекам, но стоило переступить порог — жар от печи ударил в лицо. Василиса стряхнула снег с платка, поставила пироги на стол и тут же оказалась возле матери. Аким вошёл следом, остановился у двери, оглядел горницу. Взгляд его на миг задержался на люльке, где лежал Гришка, потом снова скользнул к Василисе.
Взрослые пели песни. Дети сидели на полу, в россыпи мелких предметов, играя в «Бирюльки».
Ярослав, сын кузнеца, ловко вытаскивал крючком камешки и деревянные фигурки. Василиса громко хлопала в ладоши, когда у того получалось.
Настала очередь Акима — тот потянулся крючком за подковой, но задел соломенную куклу и отбросил крючок.
— Глупая игра. Не буду играть, хочу в жмурки!
Он встал. За ним поднялись другие ребята — те, что помладше.
Ярослав поднял на него глаза:
— Как же в жмурки играть? Полная хата народу, да и люлька стоит.
Василиса кивнула:
— Гойда! На улицу — в снежки играть да городки строить!
Все выбежали во двор. Василиса уже натянула рукавицы, но Ярик задержался у порога, поправляя крючок, который выронил Аким. Она взглянула на него и улыбнулась:
— Идём, Ярик, не то Аким нас снегом закидает.
Он вышел следом, и дверь за ними закрылась.
Пётр вышел во двор, когда гости уже расходились. Мороз щипал лицо, но он не чувствовал холода — только тяжесть на правом плече. Тот самый груз, что не давал вздохнуть полной грудью. Он зашёл в конюшню, прикрыл дверь, опустился на колени перед образом, что висел в углу — стареньким, потемневшим от времени.
— Господи, изыди, — прошептал он. — Изыди, окаянный.
В ответ — тишина. Но плечо дёрнулось, будто кто-то зевнул, потянулся и снова уселся поудобнее.
— А ты крепче молись, казак, — раздалось у самого уха, и Пётр вздрогнул, ударившись затылком о стену. — Мне-то что? Я не против. Побойся, покричи — мне веселее.
Пётр рванул ворот рубахи, чтобы снять нательный крест, но пальцы не слушались — их сводило судорогой, как в лютый холод. Крест будто прирос к груди.
— Не выйдет, — засмеялся чёрт. — Ты меня пригласил, когда крест на перекрёстке оставил. Теперь я твой гость. И уйду только когда сам позовёшь — или когда срок выйдет.
Пётр зажмурился. Стиснул зубы так, что хрустнули.
— Сколько? — выдохнул он.
— А сколько сам наторгуешь. Душу не я беру — ты её отдаёшь. По кусочку. С каждым годом. С каждым днём.
Пётр поднялся, шатаясь, и долго стоял, глядя в одну точку. Потом вышел из конюшни, зашёл в дом, налил медовухи и выпил не останавливаясь. Глянул на люльку — и отвернулся.
С этой ночи он перестал смотреть на сына.
Глава IV
В сочельник Гришка с матерью вырезали из бересты маску — пучеглазую, с рогами, для колядок. Мальчик любил это дело: пахло сырой корой, лучиной и снегом, что тянуло из-под двери. Когда Пётр вернулся домой, Гришка поднял голову и застыл. Он смотрел на отцовские плечи — туда, где привык видеть чёрта. Хотел крикнуть матери, но горло сдавило, и слова уплыли, как дым. Только мык вырвался — и мать не поняла, отмахнулась: «Сиди уже, не мешай».
Ночью, когда Пётр храпел на лавке, чёрт слезал с его плеча и подходил к Гришкиной постели. Он садился на пол, шуршал сухой лапой и подкидывал мёртвую мышь — мальчик ловил её, играл, не чувствуя страха. А когда Гришка научился ходить, чёрт повёл его за собой — напрямик, через огороды, к чёрному болоту. Пётр, застав сына у воды, рвал на себе рубаху и стегал его ремнём, приговаривая: «Не смей! Не ходи туда!» Гришка не плакал. Он смотрел на отца и молчал — потому что всё, что видел, нельзя было выговорить.
В жатву, когда бабы уходили в поле, Матрёна собирала у себя всех малолетних. Василиса учила их счёту на камешках, буквам на бересте, водила хороводы. Гришка среди них сидел всегда тихо — не играл, не шалил, только смотрел в угол, будто видел там кого-то.
В тот день дети играли в прятки за плетнём. Василиса сидела на лавке, глядела на них. Со стороны дороги послышался топот — на вороных конях прискакали Аким и Ярослав. За три года они из мальчишек в казаков вытянулись: плечистые, загорелые.
— Устали, хлопцы? — усмехнулась Василиса.
Ярик спрыгнул с коня, улыбнулся. Аким остался в седле, оглядел её с головы до ног — и в глазах у него мелькнуло то же, что и три года назад, только теперь острее.
— Ты, Василиса, из весёлой девчонки в завидную невесту превратилась, — сказал он.
— А ты, Аким, как был сопилкой, так и остался, только на коне теперь, — отрезала она.
Ярик засмеялся. Аким нахмурился.
Девушка быстро юркнула в дом, подала юношам два ковша с квасом.
— Не злись, Акимушка, пошутила я. Не держи на меня зла.
Она провела рукой по морде его коня, улыбнулась и взяла ковши из его рук. Аким дёрнул было плечом, но, увидев, как она гладит коня, остыл.
— Перунов день завтра. Петуха в дар приготовила. Я вам петуха, а вы мне с городу черевички.
Она поставила руки на бока, чуть повертела плечами.
— Будут тебе черевички, как у самой царицы, — уверенно ответил Аким.
Лето стояло жаркое, трава вымахала по пояс, а на болоте зацвели кувшинки — значит, подходил Иван Купала. Василиса, что за месяц ни разу не сняла подаренные черевички, уже не просто учила детей у Матрёны — она каждый вечер убегала на речку с подругами, плела венки да гадала на суженого. Ярик, бывало, подходил, помогал ей, и они смеялись вместе. А Аким, тот, что нахмурился тогда у плетня, теперь поглядывал на неё исподлобья и ждал своего часа.
Они сидели на завалинке у дома Матрёны. Василиса плела венок — из васильков, ромашек и красных лент. Мира сидела рядом, положив голову ей на колени.
— Василис, а ты его любишь? — спросила Мира тихо, глядя в небо.
— Кого?
— Ярика. Я же вижу. Ты как на него глянешь — вся светишься, как свечка перед иконой.
Василиса помолчала. Пальцы её на миг замерли, потом снова забегали, переплетая стебли.
— Люблю, — сказала она просто. — Только ничего из этого не выйдет.
— Почему?
— Отец к Атаману в долгу. А Аким... — она вздохнула, — он не отступится. Я знаю. Он смотрит так, будто я уже его вещь.
Мира села, посмотрела сестре в глаза.
— А ты не дайся. Сбежим с Яриком. Уйдём в город. Я с тобой.
Василиса улыбнулась, но улыбка вышла горькой.
— Нельзя, Мира. Если я уйду — отец останется должен. А он и так едва дышит. И Гришка этот... чует меня. Тянется.
Девушка сидела у болота, учила Гришку плести венок, когда за её спиной возникла Мира.
— Батюшка зовёт. Атаман с Акимом пришли, свататься хотят.
Василиса обронила венок. Тот упал в воду, и цветы поплыли, кружась на чёрной глади.
— Как свататься? Что отец говорил?
— А что отец скажет? Кто Атаману возникать станет. Выйдешь ты за Акима — прям в праздник и обвенчают.
Пётр сидел в доме семьи Василисы, как крестный её, чёрт скучающе болтал ногами. Заметив, как Василиса вошла в дом, оживился. Шепнул Петру: «Хороша дивчина, ой хороша», облизнулся и хрюкнул.
Девушка низко поклонилась, следом вошёл Гришка — он посмотрел на плечи отца, всё видел и слышал, но сказать ничего не мог.
Атаман подал голос:
— Василиса, Акиму женой станешь, детей нарожаешь, красивая из вас пара будет, кому нас заменить.
Она подняла голову. Аким стоял, сложив руки на груди, и улыбался. Улыбка его была спокойной — он знал, что она не откажет. В его глазах она прочитала: «Ты моя, и никуда не денешься».
Чёрт на плече Петра заливался смехом. Гришка то и дело поглядывал на отца.
— Как скажете, батюшка, — проговорила Василиса.
Перед глазами пронёсся пожар, что случился сразу после рождения Гришки лет пять назад, как хату проглатывал огонь, как весь скот сгинул в огне, а Атаман с Акимом да казаки новую избу состроили, да стадо баранов пригнали, да курей.
Она сказала это, и слова упали в тишину, как камни в воду. Ей показалось, что вместе с ними в воду упала и часть её — та, что ещё недавно смеялась с Ярославом, как примеряла на его голову венок, как тот ласково вёл лошадь, на которой она сидела верхом. Как его отражение приходило к ней в зеркало во время гаданий. Она сжала подол сарафана, поклонилась Атаману, улыбнулась, а на душе её растеклась холодная, тёмная ряска.
Девушка согласилась. В ночь после свадьбы отпросилась у отца к болоту — папоротник искать.
Аким дождался, когда все знатно охмелеют, и пошёл за ней следом.
Глава V
Василиса сидела на коряге у болота, плела новый венок. Сарафан её белый колыхал июльский ветер. Гришка сидел рядом, смотрел в воду. Как только послышались шаги, девушка подумала, что это Пётр, и указала мальчику на кусты — чтобы спрятался и сидел тихо.
Вышел Аким — знатно хмельной.
— Отчего замуж за меня не хочешь? Противишься? Я сын атамана. Отец помрёт — я им стану. Будешь жить как у Христа за пазухой.
— Не нужен мне такой крест, — тихо ответила она. — Не люблю я тебя, Аким. Не мил ты мне. Ярослава я люблю, ему сердце обещала. Отпусти ты меня.
— Вот оно как, — усмехнулся он. — Не бывать этому. Сказал — моя будешь, значит — моя.
Следом шёл Пётр — искал сына, знал, что Гришку тянет к болоту. Заметив эту сцену, остановился. Чёрт, что сидел у него на плечах, соскочил и с диким хохотом помчался к Акиму. Прыгнул ему на плечо и прошептал в самую душу:
— Любовь, она ведь разная бывает, — шептал чёрт вкрадчиво, и слова его липли, как болотная тина. — Бывает сладкая, а бывает горькая, крепкая, как железо. Ей сейчас горько будет, зато потом век помнить станет, кто её взял, кто хозяином был. А то что ей с этим Ярославом? Сбежит он, бросит её, а ты останешься. Так хоть сразу по-жёсткому, по-правде. Не жалей её — жалеть будешь, когда поздно станет. Давай, пока хмель в тебе, пока сила есть. Потом жалеть будешь, если не сделаешь.
Он повалил её на упавшее дерево, навалился сверху, зажал рот рукой. Она билась, царапалась, но он был сильнее. Девушка шептала молитву, но Господь не услышал.
Аким овладел ею грубо, прямо в лесу, у самого болота.
Когда всё закончилось, Василиса встала, оправила платье. Молча сняла с шеи крестик и бросила в тёмную воду.
И Гришка, и Пётр стали этому свидетелями. Мальчик хотел выскочить из кустов, помочь Василисе, но тело его словно окаменело — он не мог ступить и шагу, только слёзы стояли в глазах. А когда Пётр двинулся к болоту, чёрт вмиг оказался за спиной его сына, приложил палец к губам и зашипел. Гришка испугался, так и замер мёртвой сосной на перекрёстке болота.
Василиса рассмеялась — низко, страшно.
И Аким словно обезумел. Или что-то чёрное повело его рукой. Он сжал её горло. Она не сопротивлялась — только смотрела на него пустыми глазами. Потом он привязал к её шее камень и столкнул в воду.
Когда тело ушло под ряску, по лесу разошёлся тот же низкий женский смех, что он слышал тогда.
Аким выбежал из леса и не оглядывался.
Чёрт вернулся на плечи Петра:
— Наша теперь дивчина, чёрная! — расхохотался. — Хороша, ой хороша!
Бес потянул Петра за волосы, и ноги его сами повели к дому Атамана, где ещё гуляла свадьба.
Гришка же остался там. Он спустился к воде, взял в руки свадебный венок Василисы и пришёл в себя только тогда, когда его коснулись руки матери