Читать онлайн "Арьергард"

Издревле путь воина определяли три обожествленных атрибута: меч Япета — оружие благородного аристократа, серп Кроноса — оружие свободного труженика и копье Тейи — оружие бездомного наемника. Сколь разные цели венчают один и от же путь.

Политика и торговля человеческими судьбами — долг каждого правителя, а от долгов честный воин Прозор не бегал никогда. Рожденный с мечом, с ним он и падет, пройдя дорогой великой чести, путь же его подчинен не менее великому делу защиты Митрийского государства. Невзирая на цену. Пист, стремясь к тем же целям, обладая не меньшими возможностями, выбрал куда более сложную и извилистую дорогу. Взвалить на плечи атрибут копья, не скинув ножны с мечом — самый верный способ сломать себе спину, и когда пришло время расплачиваться, Писта отсекли легко, без принуждения, словно пораженную гангреной конечность. Отрицая долг и судьбу, он до последнего часа верил, что сможет пройти путем Вука, который, будучи рожденным с атрибутом меча и принужденный взять в руки копье, всю жизнь боролся за право носить серп. Рука об руку они прошли общий путь к краю пропасти. Меч одарил их именами, серп научил выживать, но именно копье определило путь. И именно с ним они пришли под старый рудник, чтобы вновь напоить кровью эту ненасытную землю. Благородное, но недальновидное решение возвело Вука на невообразимые высоты. Грохот от падения с которых лишь ускорил все течения, что он так стремился остановить. Даже могучая Митрия, возглавляемая величайшим правителем за все время существования, не избежала своей участи.

Да, мир поменялся с тех пор. При нас произошло крушение старого порядка, но при нас же появилась надежда на новый. Возможно, взгляд очевидца тех событий поможет вам понять их несколько глубже. Возможно, вы даже сможете простить нам слезы Праматери, проливаемые по своим ослепленным вечным поиском пути детям. Ну а оправдывать себя я не стану. Мы ли подвели историю и виноваты в том, что определили за вас наше общее место в Потоке, или все это было частью великой партии, в которой мы исполняли роль бездумных пешек? Выводы о том оставляю за вами. Скажу лишь одно: лучше быть пешкой судьбы, чем кукловода.

* * *

Собирая пропитанную кровью пыль, Вук не думал ни о навалившемся на него противнике, ни о тянущимся к обнаженным шейным жилам одиноком, но жадном зубе митросского кинжала. Тело его, впервые в жизни оказавшись в таком тяжелом положении, под бешеным напором адреналина яростно штудировало мышечную память многочисленных поединков (как дружеских, так и не очень), реагируя отработанными движениями почти независимо от разума. И скорости, которые оно выдавало, не ожидал от себя даже сам Вук. Хотя времени удивляться у него не было совсем. Пока глаза Вука, также почти самостоятельно, искали выход из тяжелой ситуации, мысли, витая где-то за пределами боя, полностью сосредоточились на его собственном ноже. А точнее — на манере боевого ношения.

Когда укрывающийся за огромным телом мертвого чигару сеттис налетел на него, в стремлении сблизиться на дистанцию, дающую его оружию решающее преимущество, руки Вука были заняты спатой и щитом. Сеттис сработал идеально. От этого маневра зависела не жизнь — в проигранном сражении она уже ничего не стоила — но последний удар сердца его гордости. Оказавшись на земле, Вук сознательно выпустил оружие, чтобы задержать движение кинжала. Его же собственный нож, носимый на правом боку, неожиданно оказался в недосягаемости для свободной левой руки под навалившимся на него грузным телом.

"Трижды распроклятый, бесполезный кусок трижды ржавого железа! Бесова, храни ее Красная Луна, Митрийская республика! Треклятые кошколюбы, вонючее митрийское серебро!"

Перечисление великих имен народов, государств и благородных домов, наименований неразумных тварей и неодушевленных предметов, немедленно награждаемых им самыми разнообразными титулами, призванными подчеркнуть многочисленные достоинства посвященных с самых разнообразных сторон, Вук чередовал с пожеланиями совокупления в самых противоестественных манерах и сочетаниях. Живой ум охотника, прекрасное образование и обильная воинская практика позволяли ему не повторяться ни в первом ни во втором. Когда же немалый список неприкосновенного дипломатического запаса начал подбираться к своей последней строчке, Вук без усилий принялся сочетать отдельные словечки между собой, изобретая новые, куда более изощренные, совсем при этом не отвлекаясь от борьбы. Что интересно, именно их лучше всего отложила и в последствии не раз использовала отличная память разведчика.

"...долбанные митрийские евнухи с их обоссаным импотенторатором, cбереги Титан все ваши задницы для кровавого поноса!"

Не забывал Вук и про себя, награждая чуть ли не каждым вторым титулом или пожеланием акта, не испытывая, будучи трезвомыслящим человеком, особых иллюзий относительно главного виновника сложившейся ситуации.

И, как водится у философов-реалистов, трезвость направила мысль в совершенно противоположную сторону. У Вука не было времени подумать о том, что он сам еще в годы проведенной в опасных рейдах юности разработал под себя оптимальную манеру ношения оружия, когда рука автоматически тянулась к правому бедру за стрелой, а к левому — за мечом. Не было времени вспомнить, что нож он начал крепить подле колчана, после первого своего столкновения в ближнем бою. Просто чтобы тот не попадался под руку во время неожиданной и неизбежной в рейдерском ремесле рукопашной схватки. Не было времени осознать, что сложившаяся ситуация всего лишь очередное стечение многих обстоятельств беспощадного боя. Философия Вука, чураясь низменных материй, всегда тянулась к постижению высот и глубин бытия, где только и возможно отыскать пусть начисто лишенные смысла или практического применения, но ответы.

И в этот раз грустная истина лежала в плоскости его положения внутри воинской иерархии. А заключалась она в том, что Вук более не ощущал себя бравым лучником-ауксиларием Туманных Ходоков Аргосского корпуса легионов, единственной стрелковой сотни, носившей железо не только в колчанах, в связи с чем соблазненной щедрыми премиями выступить на поддержку потрепанному флангу. Прямо под засаду отчаявшихся скотов лурусов и их прихлебателей кошколюбов, решивших выторговать сдачу за свои дьявольские душонки. С того самого момента тело, гордо именующееся десятником Вуком, представляло из себя не более чем приготовленную для разделки свиную тушу, а одновременная близость и недосягаемость оружия, отличающего первого от второй, приводила Вука в ярость, выплескивающуюся в потоках мысленной ругани и добавлявшую сил для упрямой борьбы. Не за жизнь — за статус. Не рассчитывая выбраться живым, Вук все же желал остаться в памяти своего последнего врага самой вредной свиньей. Хотя бы до тех пор, пока борцовский опыт окончательно не уступит паническим атакам инстинкта самосохранения, между которыми велась еще более напряженная борьба, чем между ауксиларием и сеттисом.

"…и ведь, сука, все разом наложилось! Если сейчас не сдохну, никогда не прощу того козла, что за мою удачу отвечает!"

И все же нервы сеттиса начали сдавать первыми. Он также успел приучить себя воспринимать оказывающего столь длительное сопротивление своему природному предназначению северянина не собратом-воином, а отданным на десяток и в мыслях давно забитым бараном. Сеттис уже оставил попытки преодолеть или переиграть сопротивление Вука, удачно ухватившего его за рукав вооруженной левой руки, неизменно заканчивающиеся натыкающимся на железо кольчуги острием. При том что сам ее обладатель не прекращал попыток вывернуться или спихнуть сеттиса, и его приходилось прижимать к земле, так чтобы по возможности не дать оторвать от нее лопатки. Не добавляла победного настроения и упрямо тянущаяся к его лицу левая рука Вука, от которой приходилось отмахиваться, как от назойливой мухи. В раздражении на строптивое мясо сеттис принялся царапать острием его стеганное предплечье или безуспешными рывками пытался выдернуть рукав из цепких пальцев лучника.

Вук же, продолжая контролировать оружие противника, все стремился дотянуться до его лица или шеи, видя в этом свою последнюю соломинку. И параллельно подбирал для своего ножа как можно более надлежащие наречения, все тяжелее ощущая давление на грудь, делающее глотки воздуха затянувшейся пыткой. Словно завороженный не в состоянии вырвать взгляд из плена широкого клинка, так и не вкусившего причитающейся ему крови, Вук, как ему показалось, при последнем холостом вдохе нащупал участок мягкой плоти под полями ненавистной вражеской капеллины и с резким выдохом неопределенного содержимого его легких вспахал ногтями кожу на лице кошколюба в поисках глаз или губ.

"Хрен тебе, хитрожопный говна кусок!"

Однако, противник ждал этого движения. Вук ощутил только, как тот мотнул головой, и как у основания его мизинца сомкнулись крепкие челюсти. Освободившейся наконец рукой сеттис зафиксировал навершие кинжала. Боль, гаснущие силы, мелькающее перед глазами острие вызвали у уже мысленно смирившегося с фактом, что он так и закончит славный боевой путь, ругаясь со своим ножом, Вука новый прилив яростного отчаяния. А острие уже начало свой роковой поход за незащищенной кольчугой плотью.

"С… стой! Да стой же!"

Чувствуя, как паника, усиленная жжением в руке, овладевает им, Вук издал сквозь стиснутые зубы сдавленный хриплый стон, в ответ на который кошколюб торжественно прорычал и несколько раз дернул головой, желая причинить противнику еще больше страданий. С неизвестно уже откуда берущимися силами Вук рвал рукав его стеганки в разные стороны, извивался сам, стараясь подвести острие под кольчугу, дергал левой рукой, ощущая, как рвется кожа на его кисти и шатаются зубы во рту противника. Мелькнула мысль плюнуть в глаза, но слюны в пересохшем горле не нашлось.

Вук точно не понял, в какой момент это произошло, и когда сеттис расслабил челюсти. Он лишь ощутил, как покусанная рука вдруг оказалась свободна, а большой палец рыболовным крючком зацепил щеку ненавистного врага. Уже почти не чувствуя отказывающие мышцы и не замечая, что мысленный поток ругани, обернувшись словесным, понесся в лицо удивленному кошколюбу, сильные пальцы отработанным в многочисленных драках движением потянули щеку в верх и в сторону. Тот не сразу сдался. Сопровождая свои действия хриплыми стонами боли, все дальше уводя голову назад и облегчая давление на грудь, сеттис не бросал попытки нащупать острием плоть Вука. Но почувствовав, что натянутая щека вот-вот треснет, как ткань старой туники, он прекратил давить на навершие.

Оторвав наконец лопатку от земли, уже предчувствуя постепенно обретаемую свободу, Вук словно пловец заработал ногами в поисках опоры, и неожиданно нащупал нечто по ощущениям напоминающее плотно набитый лежалый мешок зерна. Упершись в нечто согнутыми ногами, Вук ждал, пока соперник, освобождая щеку от терзающих ее словно когти пальцев, подарит ему момент для рывка. И дождался!

— Да чтоб в твоей могиле кобры трахались!

Подобным броску освобожденных из захвата тетивы плеч лука резким толчком он навалился на грудь поднявшегося уже на колени сеттиса. Не позволяя ему обрести равновесие и продолжая тянуть в нужную сторону рукав стеганки, освободившейся левой рукой в это время подхватывая корпус, Вук опрокинул его на спину и, перебросив ноги, навалился сверху в боковом удержании.

Взяв не сговариваясь паузу, измученные соперники с жадностью глотали воздух со звуками, скорее напоминающими свист, чем вдохи. Правая рука Вука механически продолжала сжимать рукав, а левая покоилась в захвате пока не успевшего осознать происходящее сеттиса. Мысли же порождали все новые и новые ругательства.

В адресованной Вуку неразборчивой брани противника послышалось больше удивления и даже нотка одобрения — на мгновение солидарность, рождающаяся по мере привыкания к оттягивающей бок тяжести оружия, пересилила инстинктивную ненависть ко всему, что находится по обратную сторону его щита. Для Вука же эти слова послужили сигналом, и он успел среагировать на начавшееся сопротивление. Уже осознанно найдя на руке, удерживающей кинжал, участок кожи между рукавицей и тканью стеганки, он с наслаждением впился в него зубами, и, не без усилия разжимая одеревеневшие пальцы с сочащимися кровью ногтями, ухватился за основание клинка, зафиксировав крестовину. Надежно удерживая руку сеттиса и подготавливая ее махами головы, Вук за несколько рывков обезоружил противника.

У сеттиса было достаточно времени осознать свое положение, и, надо отдать должное, в панику он не впал. Удержание слева не позволяло Вуку нормально подготовить удар кинжалом, поля же капеллины давали его сопернику возможность защищать незакрытую кольчугой шею движением головы, однако, единственное сопротивление, которое он мог навязать, заключалось в попытках выскользнуть из-под Вука или стряхнуть его. А между тем инициатива уже не была на его стороне. Подготовив противника ударами слева, Вук резко переносил атаку на лицо, работая легкими тычками, не будучи в состоянии вложиться в удар. Защищаться от них вечно было невозможно, и острие кинжала раз за разом вгрызалось в лицо собственного хозяина, вырывая из него вместе с плотью крики боли и ярости. Не выдержав, сеттис в попытке защититься освободил левую рука Вука, предоставив ему возможность занять более удобное положение. Перехватив из зубов его руку своей освободившейся и внимательно следя за действиями сеттиса, Вук несколькими точными ударами проник клинком под поля капеллины и наконец вогнал его в шею противнику.

— Подыхай! — шипел он, с силой вбивая сталь в податливую плоть. — Подыхай! Подыхай!

Наслаждаясь прекрасными звуками победного хора, первым голосом которого прозвучал смешанный с его тяжелым дыханием и бешеным сердцебиением сдавленный, но такой громкий и надрывный хрип умирающего насильственной смертью человека, Вук скатился с еще трепыхающегося тела. Первым делом он выхватил свой собственный так подведший его нож, и давясь смехом и очередным потоком ругани с силой швырнул его прочь, вложив в этот бросок всю свою злость и радость. Успев попривыкнуть к оглушительному голосу битвы, Вук вдруг услышал за спиной яростное карканье. Огромный белый ворон уже пристроился терзать щеку павшего сеттиса.

— О да, дружище! — Вук поправил сбившиеся птериги. — Чтобы я без тебя делал?

Оглядевшись, он с удивлением обнаружил, что опорой его ногам послужил тот самый труп чигару, за которым укрывалась его смерть. Напоминающая львиную окоченевшая морда скалила на Вука клыки, а широкие лапы тянулись к нему огромными когтями. Глаз охотника механически отметил след, ясно говоривший, что они сделали вокруг него чуть ли не полный круг. И какие только формы не принимает дорога легионера.

"Надо уже где-нибудь записать, что я — дебил, — покачал головой Вук, — а то постоянно забываю об этом…"

Митрийский легион считался непобедимым. За сотни лет его существования величайшая из всех строевая наука достигла таких прорывных высот, что позволила сдваивать когорты в одну боевую единицу с сохранением ее управляемости и знаменитой легионерской маневренности. Ни одно другое войско не было на такое способно. Когда составленные из более чем десятка центурий огромные колонны лавиной проносились по своему участку фронта, более мелкие соединения часто обращались в бегство одним их видом. Беглецов секла кавалерия, а на прорванный строй наваливались более консервативные сотни наемных ауксилий. Лишь самый стойкий противник мог сопротивляться наступлению легиона.

Но против частокола "львиной ямы" тактика пехотных колонн не работала. Протяженная, неподвижная линия огромных, выше легионерского роста, щитов, часто поставленных поверх земляного вала была неодолима в прямом столкновении строев. Любой участок стены мог послужить воротами, из которых в любой момент могут показаться львиные всадники, пока поверх нее без перерыва лупят составляющие основную массу защитников "ямы" стрелки. Их приходилось подавлять ауксилиями дальнего боя, оборону прощупывать ауксилариями-щитоносцами, после чего в бой постепенно вводились когорты, потерявших преимущества своего строя, но сохранивших выучку и ни с чем несравнимую воинскую доблесть, легионеров.

Вук не задавался вопросом, как он оказался в таком месте. Стрелковые соединения всегда были наиболее многочисленными и боеспособными силами бравой Аргосской ауксилии. А набранные из богатейших кланов Туманных Лощин, включенных в состав республиканских земель и обладающих правами митросских граждан, Туманные Ходоки — настоящая элита этих наемников. Пусть и не на самых напряженных направлениях, но главе лучшего десятка не раз приходилось вести своих ребят в рукопашную. И в общем-то командование сделало верный выбор. Прославленный легат-пропретор Левкий из древнего легионерского рода Ахатов вовремя распознал неприятности на левом фланге еще до того, как поле боя окончательно заволокло пылью, и принял решение о спасении второй когорты Тридцатого легиона. Трибун Пер, прозванный в легионе Чинодралом, вовремя усилил резервные сотни добровольцами из легких ауксилий и, подняв над ними древко со жнецом, даже смог довести резерв в относительном порядке.

Идти в бой под тенью властелина времени, жатвы и смерти — великая честь. Тем более, что их задачей было даже не вступать бой, а зайдя во фланг неприятелю окончательно его деморализовать. Но, разумеется, трибун не мог управлять привыкшими биться в рассыпном строю ауксилариями настолько же слаженно, как своими легионерами. Стоявшая столбом пыль помешала ему вовремя распознать опасность, а противостоял ему судя по всему коллега-легионер. Противник тоже вовремя заметил вражеские подкрепления, и толковый полководец оперативно отправил последний резерв наемников-арксов на их перехват. Когда начавших терять строй во время марша по телам и обломкам огромных щитов ауксилариев встретил залп хейробаллист, Пер упал первым. На строй налетела свора лурусов, не успевшие вовремя занять место в стене щитов попали под ножи затаившихся среди пыли и мертвых тел сеттисов.

Окончательно разбить огромную массу бывалых ауксилариев оказалось им не по плечу. Понесшие потери в том числе и в командном составе ошеломленные воины, услышав крики своих собственных сотников, сомкнули щиты, а сил врага оказалось недостаточно, для того чтобы сдержать натиск стольких свежих мечей. Сеттисов побили клинками, их проклятых хозяев забросали дротиками. Вуку еще повезло, что он попал в лапы не одному из них, ибо даже простой чигару в борьбе почти неодолим для человека. И все же внезапная контратака свое дело сделала. Строй ауксилий был нарушен. Хоть они и не были разбиты, но наступление остановилось, а фланг мятежников устоял. Парни из Тридцатого по-прежнему оставались отрезаны и держались на одном мужестве. Отдельные собранные в десятки и сотни легионеры, не пожелав быть добитыми как свиньи, удерживали слабое подобие линий и ежей против превосходящих числом, но слабее защищенных мятежников.

Времени терять не стоило. В окутавшей "львиную яму" пыльной мгле лишний клинок может оказаться спасительным. В непроглядном мареве Вук распознал в ближайшей к себе схватке пурпурные щиты ауксилариев. Осознавая, что правофланговый северянин из вражеского строя не заметит его в пылу драки, он двинулся в их сторону.

— Обедай пока, Коронид. А я за добавкой!

Вук приближался к врагу, чтобы победить или умереть вместе с товарищами, когда его ноги в очередной раз напоролись на преграду. В очередной раз опустив глаза на очередной труп, он приготовился в очередной раз его обругать, но слова замерли в горле. Под кампагом Вука все еще трепыхающийся в конвульсиях Чинодрал мертвой хваткой стискивал длинное древо втоптанного в пыль божественного атрибута Кроноса и святыню-хранителя легиона — сильно изогнутую ромфею с выклейменным на клинке заклинательской силой номером VII. Разум Чинодрала уже давно уснул, но тело все равно не оставляло попыток последним усилием оторвать вверенный ему штандарт от земли.

Подхватив свой клановый рог, Вук извлек из его недр пронзительный рев и принялся махать из стороны в сторону нацепленным на жнеца пурпурным знаменем в известном всякому ауксиларию знаке "общий сбор". Для фланга мятежника, возглавляемого лучшим полководцем Акила, предателем и Митросса, и Долин, кафийским архитектором и военным теоретиком Гетеем, все было кончено.