Читать онлайн "Княгиня Дубровская"

— Начнём, Мария Кирилловна?

— Да, Сашенька, спрашивайте.

— С чего всё началось?

— С карт, будь они неладны. Мой папенька, его лучший друг Дубровский-старший и князь Верейский играли в карты у нас в имении. По праву гостя князь настоял на висте — в него как раз можно втроём играть. Он долго жил в Англии, очень любил эту игру. И превосходно умел в неё играть.

— Всё правильно, вист на троих, его ещё называют «вист с болваном».

— Наверное, Александр Сергеевич, вы лучше меня в этом разбираетесь.

— К сожалению, да, Мария Кирилловна. Грешен, люблю игру.

— Вот и мой папенька любил, но не имел к тому способностей, отчего часто проигрывал. Они с князем во многом и сошлись из-за этой страсти. Вот только тот игроком был умелым, если не сказать больше.

— Верейский тогда впервые у вас гостил?

— Уже второй раз. Когда он вернулся из-за границы в своё Арбатово, то вскоре нанёс нам визит. Папенька был весьма польщён вниманием столь знатной и богатой особы. Показывал ему поместье, хвастался псарней. Потом они совершили совместную прогулку, после чего вернулись в дом, где я князя впервые и увидела.

— Вы произвели на князя впечатление?

— Думаю, да. Он был очень оживлён, оказывал мне знаки внимания, много рассказывал занятного.

— Он вам понравился?

— Как мужчина? Нет.

— Слишком стар?

— Ну что вы. Он не был старым, ему и пятидесяти не было. А вот противным — да. Меня от одного вида князя от брезгливости трясти начинало. Нехорошо так говорить о покойном муже, но я же обещалась рассказывать всё как на духу. Впрочем, сначала он показался мне интересным. Отвращение появилось потом, когда речь зашла о нашей свадьбе.

— Тогда почему вы говорите, что всё началось именно за картами? Разве не ваша первая встреча с Верейским стала началом?

— Если бы не та игра, думаю, ничего бы и не было. Всё пошло бы обычным порядком, и сейчас я была бы княгиней Верейской.

— Но ведь вы ею и стали, разве не так, любезная Мария Кирилловна?

— Да, но, как вам известно, на весьма короткое время, а сейчас я княгиня Дубровская.

— Что же случилось за той игрой? Признаюсь, я слышал разные слухи о причинах, приведших к известным нам событиям, но вот про карточную игру никто не поминал.

— Сейчас расскажу, Александр Сергеевич.

— Как вы понимаете, самой игры я не смотрела — не пристало молодой девушке смотреть на такие мужские развлечения. Но батюшка мне потом всё подробно рассказал, ибо видел он именно в ней начало всех своих злоключений, стоивших ему старинного друга и чуть не лишивших всего состояния.

Игра шла своим чередом, беседа текла непринуждённо. Андрей Гаврилович, отец моего Владимира, царствие ему небесное, рассказывал, как идёт служба в гвардии у его сына. Хвастался, разгорячённый вином, что Россия ещё услышит о Дубровских. Папенька над ним подтрунивал и обещал, что коль станет Владимир вскорости полковником, то отдаст за него дочь, то есть меня. Всё это в шутку, они часто так говорили. Но понятно, что Владимир был мне не партия — именьице у них захудалое, а мне нужен был жених богатый и влиятельный. И вот этот шутейный разговор, судя по всему, князь и воспринял всерьёз. А меня он уже полюбил всей душой, а тут такая помеха.

Дальше разговор переменился. Верейский начал рассказывать про английские порядки, которых он был большой поклонник. И вот что примечательно, Александр Сергеевич: игравшие угощались вином — папа и старший Дубровский, как привыкли ещё в армии, по многу и обильно, а вот князь держал себя в строгости и скорее пригубливал, чем пил. Над ним даже немного подтрунивали за его осторожность в питии. Отчего он вдруг повёл себя так сдержанно, при своих-то увлечениях излишествами, отцу стало понятно потом.

Когда игра уже была в самом разгаре, Верейский начал шутить над отцом, что они играют так несерьёзно, словно дьячки какие-то, и что неплохо бы ставки-то поднять. Папа таких вещей, чтобы кто-то его в скупости заподозрил, не терпел и согласился. Дубровский хотел было отказаться, но князь уверил, что верит ему на слово и деньги одолжит, а тот отдаст, когда сочтёт возможным.

Дальше фортуна за столом начала благоволить Андрею Гавриловичу — он берёт куш за кушем. Естественно, мой отец распалился, пытался отыграться, но только ещё больше проигрывал. Не шла карта и князю. Сумма за столом уже значительная. Дубровский искренне верит, что поймал удачу за хвост, и в очередной раз делает последний ход и забирает уж совсем неприличный куш. Папенька мой, Кирила Петрович, в расстройстве аж по столу кулаком дал — так был раздосадован. И вот тут-то всё и произошло. Как он сам мне говорил, карту ту, туза у ног Дубровского, он не сам увидел — ему на неё князь показал.

Тут отец аж взорвался весь и в гневе закричал: «Ты шульмуешь, Андрей!» А Дубровский был тоже вспыльчивый и гордый. Он такого стерпеть не мог, чтобы его кто-то в жульничестве обвинил. Ну и ответил как полагается. А дальше слово за слово — и сели за стол два друга, а встали из-за стола смертельные враги. Князь пытался их помирить для виду, да только хуже сделал.

Вот что странно во всей этой истории. Как потом папе рассказали, Верейский был игрок в вист сильнейший, да и удача его любила, притом были подозрения, что и на руку он не был чист. А вот Андрей Гаврилович, напротив, в карты играл плохо, а в вист и тем более, не любил его, а уж в нечестности никогда замечен не был. Но проигрался сильно не только отец, но и князь — чего быть вряд ли могло. Притом карту подкинуть Верейскому под стул соседу ничего не стоило, был он практически трезв. Да и умысел мог иметь: двух старых друзей рассорить и не допустить, как он думал, свадьбы моей и Владимира.

Дальше-то вы знаете, наверное. Как имение у Дубровского отобрали неправдою. Отец всё ждал, что тот к нему приползёт прощение просить, да только не случилось этого. А когда Андрей Гаврилович помер, сильно отец опечалился.

— А когда же Кирила Петрович про Верейского стал дурное думать, что неспроста та игра так сложилась и туз не случайно у стула Дубровского очутился?

— Не долго ждать пришлось. Стал князь у нас частым гостем и нас к себе тоже в гости часто приглашал. Даже праздник в мою честь устраивал и салюты делал. Но мне его ухаживания не по душе были. Он хоть и ровесник моему отцу, да только выглядел куда старше его. Говорят, жизнь вёл нехорошую и многим порокам предавался, особенно когда в Англии жил. Но папенька его привечал — после ссоры с Дубровским именно он стал его лучшим другом. Верейский к картам стал его приучать. Папенька и до этого их любил, а тут совсем осторожность потерял. И ведь везло ему сильно. Князь ему всё соловьём поёт: «Ах, какой вы игрок исключительный, Кирила Петрович, какой вы мастер и как удачливы!» Ну а он что? Конечно, приятно ему было.

Но однажды Верейский пригласил его на игру. Говорил, что люди там богатые очень, солидные, а играют неважнецки, и неплохо бы столичных фанфаронов и зазнаек проучить. Папа загорелся — очень уж он им захотел нос утереть. Уехали они.

Когда на следующий вечер отец домой вернулся, то еле из кареты вышел, а постарел, казалось, лет на двадцать. Я его, когда увидела, чуть чувств не лишилась — думала, умирает. Бледный весь, руки трясутся, рыдает, сдержаться не может. Обнял меня и прощения просит:

«Прости, Маша, отца своего непутёвого. Всё проиграл, подчистую. Нищие мы теперь с тобой».

Я как услышала такое, так и замерла.

«Как, говорю, батюшка, всё? Быть того не может. Шутить изволите?»

«Нет, — отвечает, — всё как есть, подчистую. И сам голодранцем стал, и тебя без приданого и без мужа хорошего оставил».

— Однако, Мария Кирилловна. Вот так дело повернулось. И что же дальше стало?

— А дальше, Александр Сергеевич, приехал князь Верейский.

Княгиня Дубровская легко поднялась с кресла и в задумчивости подошла к окну. Она сдвинула занавесь и посмотрела на залитый дневным светом двор. Лучи полуденного солнца ещё больше подчеркнули достоинства признанной красавицы.

— Я помню чудное мгновенье, — тихо прошептал Александр Сергеевич.

— Передо мной явилась ты, — так же тихо ответила Мария Кирилловна. — Очень жаль, что данные строки посвящены не мне, Сашенька. Впрочем, может, оно и к лучшему. Так о чём это я? Ах да, о приезде Верейского.

— Вы остановились на том, что к вашему батюшке приехал князь.

— Да, князь. Они заперлись в его кабинете и о чём-то долго разговаривали. Вышли уже только к ужину. Я догадывалась, что речь шла в том числе и о моей судьбе. Грядущее меня пугало. Я росла в ласке и заботе. Отец был строг, но любил меня всем сердцем. Наша семья была богата и влиятельна. Буйный нрав отца и его злые шутки многих заставляли желать ему худого, но он и помогал тоже немало. Но вы сами знаете: когда приходит беда, люди предпочитают забыть о благодеяниях им оказанных, зато очень хорошо помнят даже самую незначительную обиду. Поэтому я искала взгляд папы, чтобы по нему понять, что нас ждёт. Он вышел задумчив — ни тяжкой кручины, которой был подвержен все эти дни, ни радости от удачно разрешившихся затруднений я не увидела.

Князь же Верейский был в прекрасном расположении духа, много шутил и делал мне комплименты. Тем не менее быстро раскланялся, сославшись на неотложные дела, и отбыл. Вечером папенька вызвал меня в кабинет. Он был по-прежнему задумчив, я бы даже сказала — мрачен. Таким я отца ещё не видела. Он всегда был для меня большим — не ростом и не статью, хотя мужчина он был видный, — а умел так войти в комнату, так себя показать, что все, кто при этом присутствовал, как бы сразу становились меньше. А вот в тот миг я такого не почувствовала. Это был мой отец, но что-то в нём переменилось, словно стал меньше ростом. Даже сам строй его речи стал иным. И когда он заговорил, я словно окаменела в предчувствии чего страшного.

«Дочь моя, Машенька. О том, как я тебя люблю, ты знаешь. Нет для меня человека ближе и роднее. И нет ничего важнее для меня, как сделать тебя счастливой. Знай, хотя думаю, и сама уже ты про всё догадалась, что сговорились мы с князем о том, что станет он тебе мужем. Быть тебе княгиней Верейской. Но не спокойно на моей душе. Хотя не скрою, сам я мечтал о браке со столь значительным и влиятельным лицом, но теперь же всё иначе. Хотя князь и вызвался мне помочь с моим карточным долгом и оказать помощь в других делах, но не лежит у меня к нему сердце. Чувствую я, что человек он страшный и опасный. Будь моя воля, не отдал бы тебя за него, но дело наше безвыходное: или разорение полное, или тебя идти к нему в жёны».

Знаете, Александр Сергеевич, я готовилась к этому разговору и хотела умолять батюшку не отдавать меня за князя, думала, упаду ему в ноги и упрошу. Он суровый, но сердце у него доброе. Но после слов его я словно онемела. Только смотрю на отца и плачу.

Тут и он тоже стал плакать. Никогда не видела его слёз, да вот пришлось. Поплакали мы — вроде и легче стало, и голос ко мне вернулся. Вздохнула я тяжко и говорю: «Как решите, батюшка, так тому и быть».

— А не поделился ли Кирила Петрович тем, почему вдруг так переменился к князю? Почему стал считать его злодеем?

— Тогда нет, думаю, он и сам в подозрениях своих уверенности не имел. Но жизненный опыт ему уже шептал, что к злому человеку в дом он меня отдаёт.

— А что же Владимир Дубровский, ваш супруг? Рассказывают, он сжёг чиновников, что пришли его Кистенёвку забирать.

— Хотел. Я его много раз упрашивала рассказать как дело было, но он всё ссылался, что был словно в тумане после смерти отца. Сам не знал, что творил. Вроде попугать хотел, но жизни лишать в мыслях у него не было совершенно. То, что писарь погиб, — трагическая случайность. Впрочем, в том он увидел знак, что быть ему теперь разбойником. Собрал верных людей и ушёл в лес. Зачем и что будет дальше — он и сам поначалу не знал. А потом запылали усадьбы, и никто из окрестных помещиков не мог чувствовать себя в безопасности. Напротив, все жили в страхе и не верили даже своим слугам. Многие крестьяне считали Дубровского не вором, а защитником. Вы же помните то время — народ был обижен сильно.

— То, что после победы над Наполеоном вольную крепостным крестьянам не дали, кто с ним воевал?

— Да. Почему-то после разгрома супостата они были уверены, что теперь царь смилостивится и даст всем, кто в ополчении, вольную и землю. Много слухов ходило. Но всё оказалось пустое.

— Что же с той обиды? Когда у нас в России-матушке мужик обижен не был.

— Вот так — не был. Поверил, что свободен станет. И обманулся.

— Так что с того?

— А то, любезный Сашенька, что стал тот мужик о Пугачёве вспоминать, а особенно как начали гореть усадьбы помещичьи, что Дубровский жёг. Вы же знаете, кто такой Емельян Пугачёв?

— Как не знать. Наслышан, даже мысли есть написать о нём.

— И я наслышана. Много про бунт пугачёвский мне моя бабка по матери рассказывала — Мария Гринёва, меня в честь неё назвали. Её отец, мой прадедушка, был комендантом крепости в Симбирской губернии. При её взятии был казнён пугачёвцами за то, что отказался присягать самозванцу. Его супруга, моя прабабушка, тоже была ими убита. Так что осталась моя бабушка круглой сиротой. Много она страшного рассказала о том, что тогда делалось.

— Печальная история. И вы думаете, могло до такого снова дойти? Постойте... уж не думаете ли вы, что супруг ваш, Владимир Дубровский, осмелился бы примерить на себя роль главного бунтовщика и повести крестьян на войну с верховной властью?

— Ах, Александр Сергеевич, милый, ну что же вы... Такой недогадливый! Какие ещё крестьяне? Всё куда серьёзнее было. Год-то какой стоял?

— Позвольте, Мария Кирилловна, не припомню, чтобы вы год мне называли. Двадцатые шли, а вот какой именно...

— 1825 год, голубчик.

— Позвольте, вы хотите сказать, что...

— Хочу, Александр Сергеевич, хочу. Молодой офицер, гвардеец, сорит деньгами, играет в карты, волочится за дамами в столице. Друзья по полку сплошь такие же повесы и вольнодумцы. Говорят о свободе, о республиканцах, карбонариях и тираноубийцах. Все переживают о счастье народном. А какой полк, угадаете ли?

— Позвольте подумать. Неужто Московский лейб-гвардейский, тот, что потом в декабре вышел на площадь в столице?

— Он самый. И вот вся эта жизнь блестящего молодого офицера вдруг рушится в один миг. Имение отобрано, отец умер. Сиюминутная вспышка гнева — и вот ты уже убийца и бунтовщик.

Посидел мой Володенька со своими мужичками у костра день, другой. Покручинился. Понимает, что дело плохо. Рано или поздно его поймают и на каторгу в Сибирь, а то и убьют во время лихого налёта. Был офицер гвардейский, а стал убийца и грабитель. Прощения уже не выпросишь, кровь на нём. И тогда вспомнил он о своих друзьях столичных, о тех, кто больше всего о свободе говорили и даже в обществах тайных состояли. Написал им письмо и отправил с доверенным человеком. Тот вскорости вернулся с ответом: велели ждать, скоро он и верные ему люди понадобятся для деля освобождения России от тирана. А особливо сообщили, что находится в его губернии соратник их, самого высокого посвящения, но держится он очень скрытно. Тайное имя его — Брут. Сам ни с кем не встречается, но можно ему записку отправить. Вот он и скажет, что делать дальше, и поможет, если что. И объяснили, как с ним связь держать. Оказалось, что в одном неприметном дереве есть дупло, через него всё общение записками и шло.

Тут Владимир приободрился — всё же не один он теперь, есть товарищи, которые помогут. Притом не мужики дикие, а люди благородные и образованные. Оставил записку, где было велено, и вскорости пришёл ответ. В нём говорилось, чтобы свою ватагу разбойничью в бездействии не держал, а занял делами лихими. И указано было, на чьи поместья нападать можно, а чьи — под страхом смерти обходить стороной. И вот что удивительно: среди тех, кому обиду чинить запрещалось, значились владения Троекурова и князя Верейского. Очень сильно Владимира это опечалило — мечтал он за своего отца отомстить, но перечить приказу не посмел.

И запылали тут помещичьи усадьбы. Шайка Дубровского росла, о нём пошла молва по всей губернии как о храбром и удачливом атамане. Разбойники, разъезжая на тройках, нападали на путешественников и почту, грабили и предавали огню помещичьи дома.

Только сам Владимир знал, что секрет его удачи — в дупле. Записки в нём появлялись часто. Из них он узнавал о богатом путнике, едущем без охраны, о почтовом экипаже, перевозящем большую сумму денег, или о ценном товаре, который вёз купец. Шайка разбогатела, обзавелась оружием. Власти забеспокоились не на шутку. Посланы были военные команды для поимки разбойников, да только и тут выручало дупло — о каждой облаве заранее предупреждало.

Всё бы хорошо, да только не давала покою Дубровскому обида на Троекурова. Очень ему хотелось Кириле Петровичу в глаза посмотреть, за вину в смерти отца с него спросить. Но и нарушить приказание не трогать его тоже не смел. Тут, однако, улыбнулась ему удача. Однажды на почтовой станции он встретил француза, которого папенька выписал в качестве учителя для моего брата Саши. Как мне потом рассказал Владимир, на самом деле тот был кондитером, так что не знаю уж, каким знаниям он мог научить. На предложенную Дубровским сделку — десять тысяч рублей за свои документы — с радостью согласился и обещал хранить тайну.

— Сколько?! Десять тысяч рублей? Мария Кирилловна, но это же безумные деньги! Нет ли здесь ошибки? Это же целое состояние, на них деревню с обширными угодьями можно купить.

— Не знаю, Александр Сергеевич, но больше этого француза никто не видел. Уехал ли он в Париж или сгинул где-нибудь по дороге, о том мне не ведомо.

— Боюсь, что в Париже его так и не увидели, простите уж за прямоту, любезная Мария Кирилловна.

Княгиня очаровательно наклонила голову и всё так же, словно светясь от лучей солнца, ответила с грустной улыбкой:

— Десять тысяч — и уехал живой и здоровый. Мы же русские, Александр Сергеевич, а русские друг друга не обманывают.

Мария снова повернулась к окну и прислонилась лбом к холодному стеклу, словно пытаясь его прохладой остудить тот жар воспоминаний, что внезапно охватил её душу.

— Я выросла в доме, где всё и все подчинялись воле одного человека — моего отца. Человека, который ради забавы запирал людей в комнате с разъярённым медведем. Который не терпел возражений и требовал беспрекословного подчинения. Он любил меня без памяти, но любил не меня — лишь образ, им самим придуманный. Малейшее отступление от этого образа приводило его в ярость. Потому я с малых лет привыкла носить личину. Под видом наивной, простодушной барышни таился характер железный, троекуровский. Да, я дочь своего отца и не стыжусь этого.

Он своей могучей спиной заслонял меня от всех напастей. Но я понимала: за этой каменной стеной не увижу я жизни. Потому и ждала замужества как избавления от оков, как обретения свободы. Да, в какой-то мере это было глупо — вместо одной неволи, отцовской, я попадала в другую, супружескую. Но я была тверда духом. Мне даже жаль становилось будущего мужа: я была строптива, и о беспрекословном подчинении он мог бы забыть с первого дня.

Впрочем, я не предавалась пустым мечтаниям, хотя, как и всякая девушка, мечтала о супруге добром и красивом, который бы любил меня всей душой, а я б ему отвечала от всего чистого сердца. Когда же узнала, что судьба моя решена и быть мне княгиней Верейской, отчаяние овладело мною. Но скоро я переборола свою слабость. Да, князь стар и даже выглядит старше своих лет, он был мне неприятен своею наружностью. Но зато с ним я стану княгиней, и дети мои не будут знать ни в чём нужды. Более того, я спасу от совершенного разорения самого близкого мне человека — отца. Мысли эти придали мне сил, и я стала готовиться к свадьбе.

И вот тогда в нашем доме появился новый человек — учитель-француз Дефорж. Ему надлежало обучать моего братао. Сперва он не произвёл на меня впечатления: красив, статен, но всего лишь слуга и только слуга. Ещё один беспрекословный раб отца. Всё переменилось, когда Кирила Петрович замыслил учинить над ним одну из своих жестоких шуток. Француза неожиданно втолкнули в комнату, где находился разъярённый медведь. Опасности для жизни, правда, не было — существовал угол, куда зверь не достигал, его держала цепь. Но испытание это всё равно устрашало и унижало жертву. Однако вышло иначе. Дефорж хладнокровно застрелил медведя. Тем он снискал уважение и расположение моего отца. Но ещё большее впечатление произвёл он на меня. Я узрела не слугу — я узрела молодого, красивого и, что всего важнее для меня, отважного мужчину.

Род наш, троекуровский, во многом сходен повадками и характером с родом Дубровских. Потому и дружили Кирила Петрович с Андреем Гавриловичем. Их влекло друг к другу, они чуяли друг в друге равную силу. Не было для отца из приятелей никого ближе старшего Дубровского. Когда же они рассорились, родитель мой сильно печалился: измена друга старинного казалась ему делом неслыханным, оттого и злоба его была столь люта. Но когда он восторжествовал, радости ему это не принесло — напротив. А как стал подозревать, что друг его был невиновен, горесть его ещё пуще умножилась.

Будь Дубровские побогаче, быть бы мне невестой Владимира. Но они нам, Троекуровым, были не чета. Сие ведали и отцы наши, а потому и помыслов о сватовстве не имели, несмотря на дружбу. Однако в судьбе наших семей было нечто, что связывало их. Как дружили наши отцы, так и мы с Владимиром почувствовали эту духовную близость и потянулись друг к другу.

Дальше было всё как обычно бывает между молодым человеком и юной девицей: осторожные взгляды, тихие слова, случайные прикосновения, понимание, что чувства взаимны, и наконец объяснение. Но в нашем случае правда оказалась совсем непростой. Словно повторялась история двух юных сердец из Вероны, рассказанная Шекспиром. Только у нас всё было хуже, много хуже. Между нами стояла не только вражда наших семей, но и нависшее над Дубровским возмездие государства за его преступления.

Я была в смятении. Словно замерла на краю бездонной пропасти и не могла решиться, что мне делать. С одной стороны — судьба жены влиятельного и богатого вельможи, с другой — подруга предводителя разбойничьей шайки, который в любой момент мог пасть от пули или попасться и остаток жизни провести на каторге. Что же тогда станется со мной и нашими детьми? Не разумнее ли выбрать жизнь с ненавистным мужчиной, чем судьбу, полную опасностей и злоключений?

Дубровский клялся в своей любви, обещал сделать всё для моего счастья. Хвалился богатствами добытые грабежом. Говорил, что достанет нам документы и мы навсегда уедем за границу, где будем жить ни в чём не нуждаясь. Я не знала, на что решиться.

Однажды ночью мы тайно встретились в доме, чтобы поговорить наедине. Изъясняясь в чувствах друг другу, вдруг мы услышали покашливание. Обернулись — в темноте кто-то стоял. Дубровский уже потянулся, чтобы выхватить пистолет, который постоянно носил при себе. Но тут раздался голос:

— Спокойнее, Владимир! Я Троекуров. Не двигайся, я вооружён. Не хочу причинить тебе зла. Нам надо многое обсудить и уладить те недоразумения, что привели к таким скорбным для всех нас событиям.

— Хорошо, Кирила Петрович. Извольте, я готов.

— Мария, — обратился ко мне папенька, — ступай в спальню, тебе незачем знать, о чём мы будем беседовать.

Я, холодея от ужаса, не говоря ни слова, убежала в свою опочивальню.

Всю ночь я провела без сна, лишь на краткий миг забывшись уже под утро. За обедом узнала новость, которая разбила мне сердце: учитель-француз покидает нас. Я словно умерла. Впервые полюбить, узнать, что любима, объясниться — и быть отвергнутой. Дубровский на прощание подошёл ко мне, что-то говорил о любви, о том, что злой рок и судьба вынуждают его удалиться и он не будет мешать моему счастью. Дал какое-то колечко и сказал, что если мне понадобится помощь, то надо положить его в заветное дупло. Я всё слушала как в тумане. Потом он ушёл.

От переживаний я занемогла и несколько дней провела в постели. Мне было очень плохо, сердечная рана доставляла невыносимые страдания. Казалось, жизнь моя кончена. Я ненавидела Дубровского за его малодушие, за его побег. В минуты гнева я всей душой желала ему гибели. Отец приходил ко мне, мы долго разговаривали. Он объяснил, что так лучше для всех, что мне на роду написано быть княгиней и блистать при дворе, Дубровский же не может дать мне счастья, ибо он беглый преступник и разбойник.

Постепенно мне становилось легче, но прежнего счастья я уже не чувствовала. Иногда приезжал мой жених — князь Верейский. Мы гуляли с ним по парку, разговаривали, он был галантен и любезен. Я стала к нему привыкать, но не более того. Чувство брезгливости от его прикосновений никуда не делось. Князь был мне противен, и с этим я ничего не могла поделать. Я успокаивала себя, что привыкну и буду нести свой крест до конца. Но я ошибалась. Чем ближе был день свадьбы, тем страшнее и ненавистнее становилось мне само имя Верейского, его голос, его шутки, его комплименты.

Когда до свадьбы оставался один лишь день, я решилась и написала письмо Дубровскому. Я знала, чувствовала всем сердцем, что он где-то рядом и если я попрошу, он спасёт от ожидавшей меня участи. Письмо вместе с колечком в заветное дупло отнёс мой младший брат Саша. После этого оставалось только ждать. Поминутно я вскакивала от малейшего шороха — не спешит ли мне на выручку ватага Дубровского? Но нет, ожидания были напрасны. Ни в тот день, ни ночью он не пришёл.

Наступил день свадьбы. Меня убирала перед зеркалом дама со служанками. Чувство безразличия охватило меня. Даже когда неосторожная рука колола меня иголкой, я не чувствовала боли. Не радовали ни бриллианты, покрывавшие меня, ни роскошное платье. Когда всё было готово, я вышла к отцу. Он говорил что-то о благословении, но вместо радости это принесло мне лишь боль, и я зарыдала. Отец как мог, в свойственной ему грубоватой манере, утешил меня, и мы выехали.

Пока карета ехала в церковь, я всё ещё питала надежду, что Владимир появится и спасёт, но этого не случилось. Перед церковью нас уже ждал князь. Мы вошли внутрь храма, там было холодно. Когда за нами закрылись двери, я вздрогнула — всей душой ощутила, что прежняя моя беззаботная жизнь кончена.

Что говорил священник, я не слышала, будто провалилась внутрь себя, в своё горе. Только когда он задал главные вопросы, я очнулась, но всё медлила — силы оставили меня, и даже сказать «да» не могла. Тогда священник, не дождавшись, произнёс невозвратимые слова. Брак был заключён, князь поцеловал меня, но я ничего не чувствовала. Он что-то сказал, но я не слышала. Мы вышли, нас поздравляли, но ни радости, ни злости во мне не было. Я чувствовала себя опустошённой и преданной.

Мы сели с супругом в карету и поехали в Арбатово, устроенное на английский манер имение князя, которое теперь стало моим новым домом. Кирила Петрович выехал от церкви немного ранее, чтобы встретить нас уже там. Во время пути князь изредка что-то говорил, но особо не докучал. Мы быстро ехали по просёлочной дороге, слегка покачиваясь на английских рессорах. Вдруг раздался шум, громкие голоса, карету окружили вооружённые люди. Дверь распахнулась. Передо мной стоял Владимир, нацепивший почему-то нелепую маску.

— Я Дубровский. Мария, выходите из кареты. Князь, это моя женщина.

Однако на Верейского его слова не произвели ожидаемого впечатления. Он гордо выпрямился и надменно произнёс:

— А я Брут. Дубровский, знайте своё место. Это моя жена. Закройте дверь кареты и уходите.

Эти слова были для Владимира как пощёчина. Его, грозного разбойника и атамана, выставляли за дверь как нашкодившее дитя. Более того, эти слова были сказаны при женщине, которую он любил больше жизни. Владимир колебался, душевные муки были написаны на его лице. Видел их и князь. Тогда он вытащил пистолет и направил в грудь Дубровскому.

— Уходите немедленно. Вам здесь нечего делать. Это приказ.

Видя, как двое мужчин готовы убить друг друга из-за меня, — один мой муж, другой любимый, — я решилась вмешаться. Слова «Уходите, Владимир. Поздно. Я другому отдана и буду век ему верна» уже готовы были сорваться с моих губ, но князь, почувствовав моё движение, свободной рукой буквально отшвырнул меня назад и злобно сказал:

— Назад. Я вам запрещаю. Молчать, Мария.

Меня, Троекурову, отпихнули как какую-то назойливую приблудную кошку и дали команду, как собаке на охоте. Отец за всю жизнь пальцем меня не тронул, а тут, не успела я сказать в храме заветные слова и стать женой, уже обращаются с неприкрытой грубостью.

Дальше было как в тумане. Всё, что копилось в душе моей, все желания, все стремления, всё, что я держала в себе, выплеснулось в один миг. Я схватила бутылку шампанского, что была в карете, и обрушила её на голову мужа.

Князь же в этот миг, устав от колебаний Дубровского, выстрелил из пистолета. Эта картина — дым от пороха, брызги и пена шампанского, кровь, проступающая на плече Владимира, — навсегда запечатлелась в моей памяти.

Мой супруг замер, а потом повалился из кареты наружу. Упал как сломанная кукла, два раза дёрнул ногой и затих в дорожной грязи. Дубровский по-прежнему стоял, словно окаменев, видя поверженного своего тайного вождя.

Кругом воцарилось молчание. Все — и разбойники, и слуги — остановились, не зная, что делать дальше. Наконец к нам подбежал мой отец, чья карета стояла рядом. Он присел возле тела князя. Удостоверившись, что тот бездыханный, поднял на меня лицо и произнёс:

— Поздравляю, Машенька, ты теперь вдова. Впрочем, не просто вдова, а ещё и княгиня Верейская.

Потом посмотрел на Дубровского и обратился к нему:

— Милостивый государь, вы же понимаете, что князя убили вы?

Дубровский был всё ещё растерян и в смятении. Затем, словно придя в себя, вздрогнул, осмотрелся и ответил:

— Да. Конечно. Князя убил я.

Кирила Петрович кивнул, удовлетворённый ответом.

— Князя и карету необходимо осмотреть, — продолжил отец. — Он собирался отбыть завтра в Петербург не мешкая, при нём должны быть тайные бумаги, которые могут переменить нашу судьбу.

Так и вышло. В специальном тайном ящичке внутри кареты, среди писем, оказались и бумаги тайного общества. Даже короткое ознакомление с ними показало всю чудовищность замысла. Речь шла о цареубийстве и о низложении монархии, о превращении России в республику. Кроме того, среди бумаг были списки лиц, состоявших в организации. Поражало не только их число, но и то, насколько высокие посты занимали некоторые из них в армии. Но что было ещё страшнее — переписка с английским послом, которая не давала сомневаться, что за всем этим заговором стояла Англия.

Владимир был бледен — от превратностей судьбы, от невероятных прозрений, а также от раны на руке, что была ему нанесена пулей. Отец отвёл его в сторону и тихо произнёс:

— В этот миг судьба даёт вам в руки оружие, которое позволит всё переменить к лучшему не только в вашей судьбе, но и спасти государство Российское. Решайтесь же, останетесь ли вы разбойником, вечно гонимым как волк, или тотчас сядете на коня и немедля скачите в столицу, чтобы предупредить государя Константина?

— А потом что, в каземат и на каторгу? — ответил Дубровский.

— Полноте, Владимир Андреевич. Ваши заслуги будут оценены по достоинству, это я вам обещаю. За эти бумаги вам простят всё — и гибель судейских, и грабежи, и даже смерть князя. Мне не ведомо, приблизят ли вас к престолу или оставят частным лицом, но вы будете чисты перед законом. Каторга вам не грозит. Со своей же стороны обещаю руку своей дочери, теперь уже княгини Марии Верейской.

Дубровский при этих словах посмотрел на меня, а потом с самым серьёзным и мрачным видом ответил отцу:

— Я еду в Петербург, к государю, как вы и сказали, немедля ни мгновения.

После чего, забрав бумаги князя, Дубровский и его люди сели на лошадей и повозки и исчезли в лесной чаще.

— Моё состояние трудно описать. Мне казалось, я уже нахожусь в геенне огненной. Все мои беды, что ещё час назад казались мне страшной пыткой, теперь виделись чем-то недостойным внимания. Весь мой разум занимало лишь одно: я убила человека. Более того, этот человек был моим мужем, с которым я только что в церкви вступила в священный союз. Меня так трясло от ужаса, что я даже говорить не могла. Отец пытался меня утешить, но я не понимала его слов. Видела только, что он вполне уверен в себе и даже не выглядит расстроенным. Вместо того чтобы ехать в Арбатово, он приказал повернуть в Покровское.

Там меня занесли в спальню — я настолько ослабела, что не могла даже идти сама. На следующий день у меня началась жестокая лихорадка и жар. Врачи думали, что я не выживу, а отец обезумел, боясь потерять меня. Но здоровье со временем поправилось, хотя я сильно исхудала. Тогда-то Кирила Петрович и покаялся передо мной. Только тогда я узнала всю правду о том, что произошло в день моей свадьбы и что ей предшествовало.

Всё началось ещё до появления в нашем доме Дубровского под видом француза. Когда отец с князем сговорились о моей свадьбе, Верейский обещал помочь с карточным долгом, выкупив расписки. Это отдало ему над Кирилой Петровичем совершенную власть. Отец довольно скоро заподозрил, что игра была нечестной и вёл он её с шулерами. Потом через знающих людей получил тому подтверждение. Он сразу подумал, что не обошлось здесь без князя. Чем дольше они общались, чем больше откровенных разговоров вели, тем меньше Верейский ему нравился. Стало понятно: князь — человек алчный, злой и коварный, но умеет скрывать это под маской образованного и светского человека.

Мой отец не из тех, кто прощает обиды и поклялся отомстить не только за обман, но и за безвинную смерть своего лучшего друга, Андрея Гавриловича. Когда Дубровский появился у нас в доме, Кирила Петрович его не узнал — да и не мудрено, видел он его в последний раз совсем младенцем. Однако что-то знакомое подмечал, а когда устроил проверку с медведем, то уверился: перед ним никто иной, как сам Владимир Андреевич Дубровский, сын его покойного друга и, как он полагал, лютейший враг ему. Подметил он и чувства, что вспыхнули между мной и лже-французом. Так что раскрыть нас не составило труда. В ту ночь, когда он отослал меня, а сам заперся с Дубровским в кабинете, они обо всём сговорились. Отец повинился перед ним за причинённое зло, объяснил, кто подтолкнул его к тому, и рассказал про долговые расписки, что могли привести его к разорению. И предложил план, как наказать негодяя Верейского и при этом не лишиться состояния. Если всё удастся, то и браку моему с Владимиром не будет препятствий.

— И что же, Мария Кирилловна, Дубровский согласился?

— Не сразу, Александр Сергеевич. Не понравился ему замысел моего отца, но, пораздумав, всё же согласился, хоть и с тяжёлым сердцем.

— Что же было в том плане дурного?

— А вот об этом и расскажу. Отец понимал: князь рано или поздно приберёт к рукам все владения Троекуровых, а Саше, моему младшему брату, вряд ли что достанется. Вот и решил он той же монетой ответить князю. У того наследников пока не было, а родня — вся седьмая вода на киселе. Ежели что, все богатства и титул отойдут супруге князя, то есть мне, после того как мы поженимся конечно. И задумал он князя Верейского погубить, но только после свадьбы, потому что если раньше — долговые расписки попадут в чужие руки, и тогда прощай имение и земли. Вот об этом они с Дубровским и столковались: чтобы тот убил князя, но только когда я стану уже женой его и наследницей.

— Хитро.

— Хитро, Сашенька, и не по-христиански. Но уж больно лютая злоба на Верейского была у отца, а он удержу не знал ни в ненависти, ни в любви — такая наша троекуровская порода.

— Но, как я понял, замысел не удался, Мария Кирилловна?

— Как вы уже знаете, нет, Сашенька. Грех мужеубийства пришлось мне на себя принять. Впрочем, тут я Дубровского не виню. Не так прост оказался князь, совсем не прост.

— Прознал про заговор вашего отца?

— Нет, но понимал, что рано или поздно всё раскроется и Дубровский узнает, кто такой Брут и почему запрещено нападать на поместья Верейского и Троекурова. Поэтому решил его погубить. Как вы уже знаете, именно князь помогал разбойникам, давал им указания и советы. Так что уничтожить Дубровского ему было легко — он знал о шайке практически всё. Назначено было нападение солдат на его убежище. Вот только не ожидал князь, что Дубровский окажется настолько ловок в военном деле, что разобьёт отряд посланный на его поимку. Но не легко тот бой разбойникам дался. Так что, когда князь выстрелил из пистолета, это стало вторым ранением Дубровского за один день.

— Печальная история, Машенька.

— Печальная и смешная, Сашенька.

— А что же Дубровский? Удалось ли ему увидеть императора и рассказать о планах недоброжелателей России и наших, доморощенных революционеров?

— Ну что вы, это же Володенька. И красив, и храбр, и умён, но всё у него как-то... как-то через дупло. Не прямым путём, а окольным, через чащи и буреломы, преодолевая опасности и напасти.

— Не томите, Мария Кирилловна, что же произошло?

— А произошло вот что, любезный Александр Сергеевич. Скачет наш храбрый воин и благородный разбойник в столицу. Но раны оказались нешуточные, занемог он в дороге. Жар сильный, сознание начал терять. Как мог держался, но чувствует — не одолеть пути. Как раз проезжал он тогда через губернский город Н-ск. Вот и решает: пойду прямо к губернатору и всё ему как есть доложу о беде, что грозит государству Российскому.

Представьте теперь картину: приходит в дом к Его Превосходительству путник израненный и в полубреду, начинает требовать встречи. Слуги, конечно, думают — сумасшедший или от болезни ум затуманился. Гонят его, а он ни в какую, пистолет достал, смертью грозит, если не дадут встретиться. Наконец на шум выходит сам губернатор. Выслушивает Дубровского — и остаётся в великом недоумении. Сами представьте: к вам заявляется известный разбойник и душегуб, весь израненный, в горячечном бреду начинает кричать о заговоре против монаршей особы, о цареубийстве, о заговорщиках и английском после, который за всем этим стоит. Конечно, он подумал, что перед ним скорбный разумом. Владимира спеленали, да и не трудно было — он сам уже в беспамятство почти впал. Вызвали доктора, тот осмотрел, рассказал про раны от пуль. Начали разбираться, ну а как у нас разбираются — сами знаете. Слава богу, в бумаги догадались заглянуть, что при Дубровском были, да нашёлся человек, что английский язык знал. Как всё поняли — тут и забегали, отправили со срочным посланием фельдъегеря. Тот как раз 14 декабря в столицу и прибыл. А там уже бунтовщики стоят на Сенатской площади, да не кто-нибудь, а солдаты Московского лейб-гвардии полка, где Володенька служил. Что далее в Санкт-Петербурге было — вы уж лучше меня знаете, Александр Сергеевич.

— Да, наслышан много. Слава богу, что сам там не был, а то вряд ли бы сейчас имел счастье беседовать. Друзей и знакомцев у меня было много среди тех, кто хотел власть тогда переменить. А что же Дубровский?

— Как поправляться начал — его сразу под замок. Всё же государственный преступник.

Тут и новость до моего отца дошла. Он как узнал, что Владимир к царю не попал, сидит в застенке, что не Константин на престол взошёл, как должно было быть, а Николай, и что мятеж в столице был, — так за сердце и схватился. Понимал: сейчас будут виноватых искать и наказывать люто. Тут уже не потерей имения и наследства Верейского грозило, а как бы и на виселицу не отправили сгоряча. Что там Дубровский при расспросах наговорит — бог весть. Кто он — мальчишка двадцати трёх лет, хоть и горя хлебнувший. Скажет, как после свадьбы дело было — и меня, как мужеубийцу, кара ждала лютая, на каторгу бы отправили дни свои доживать.

Поскакал отец в столицу. Владимира уже туда перевезли. Все свои связи и знакомства задействовал. А дело громкое, да ещё следствия по бунтовщикам идут. И наследники, хоть и дальние, у князя Верейского тоже сыскались. Начали они вызнавать, не получится ли и им кое-что из имущества урвать. Тяжёлые были дни. Сколько золота отец потратил, сколько подарков подарил — мне неведомо. Эх, знали бы вы, Александр Сергеевич, что у нас в России за деньги сделать можно...

— Знаю, Мария Кирилловна, как не знать — наслышан.

— Так вот, многое за деньги сделать можно, но не всё. Вызывает тогда меня отец в столицу. Приехала, предстала пред ним, он мне и говорит:

— На тебя надежда, Машенька, дочь моя. Дело наше сейчас в великой опасности: тут не о поместье Верейского и его капиталах думать, а своё бы сохранить и на каторгу не попасть. Да и Владимира как бы туда не отправили. Вспоминай, как твоя бабка к императрице ходила, как вымолила у неё защиты для суженого — деда твоего Петра Андреевича Гринёва.

Что тут говорить — сделала всё, как отец сказал. Он смог через знакомцев своих устроить встречу с государем нашим, Николаем Павловичем. Страшно мне было: и за себя страшно, но ещё больше за батюшку моего, да и за Дубровского, что в темнице сидел, ждал решения своей участи.

Встреча состоялась в саду. Государь внимательно выслушал меня, задал несколько вопросов, был очень обходителен и учтив. На прощание сказал, что лично займётся моим делом. И не обманул — действительно лично им занялся.

Владимира доставили прямо из каземата в храм, где мы обвенчались. После чего сразу от алтаря отправили солдатом на Кавказ — искупать кровью свои прегрешения. Ловить по горам, пещерам и своим любимым дуплам разбойников-абреков. Я же осталась при дворе, стала фрейлиной, блистала на балах. А потом родила сына и назвала его Николаем — в честь государя. Владимир же, благодаря своей храбрости, скоро вновь стал офицером, дослужился до полковника и переведён служить в Петербург. В следующем году, за это я ручаюсь, станет генералом.

— Необычную историю вы рассказали, Машенька.

— А знаете, Александр Сергеевич, что самое примечательное во всей этой истории?

— И что же?

— Все мы получили то, о чём мечтали. Даже Верейский: я стала его женой, пусть и на самый непродолжительный срок. Отец, как и хотел, выдал меня за князя, человека богатого и влиятельного. Дубровский стал мне мужем и блестящим, прославленным офицером. А я? Вышла за любимого, стала княгиней, вращаюсь в высшем свете, моего сына ждёт блестящее будущее — какую бы стезю он ни избрал. Всё, о чём были девичьи грёзы, стало явью. Но принесло ли исполнение желаний мне счастье? Стали ли счастливы другие? Желания указали нам путь, но не следовало ли слушать разум, а не чувства? Впрочем...

Княгиня отвернулась от окна, неторопливо подошла к двери в комнату и заперла её на ключ. После этого сделала несколько шагов к мужчине и замерла рядом. Он встал. Она потянулась к нему, он тоже — и они слились в долгом и страстном поцелуе.

— Скоро вернётся ваш муж, — прошептал тот.

— Нет, Сашенька. Он не придёт сегодня домой. Я сказала, что моя спальня для него этой ночью закрыта.