Читать онлайн "Последний экземпляр"

Ну и зачем она состригла каре?

Девушка передо мной определённо была очень красива. Аристократичные черты лица, аккуратный нос и губы, оформленные соблазнительной помадой алого цвета. А глаза! Большие и выразительные благодаря глубокому оттенку горького шоколада. Но вот эта причёска…

На фото с сайта знакомств на меня смотрела красотка с огненно-рыжими волосами, что сияли словно пламя костра в ночном лесу. Это была именно та эстетичная красота, ради которой стоило заказать столик в «Аурелии» на семь вечера и надеть дорогую, дико неудобную, рубашку. Но увы. Сейчас напротив меня сидела самая заурядная блондинка с каре, которое превратило её в провинциальную стюардессу с дешёвого авиарейса, и вызывала у меня почти физическое раздражение.

Вечерний Вердиго за панорамными окнами ресторана утопал в фирменном калифорнийском мареве, что смешивал выхлопные газы с туманом и заставлял неоновые вывески на бульваре Санта-Моника дрожать, словно больные зубы. Май в этом году выдался тёплым, даже душным. Кондиционеры шипели, а по стеклу уже начинали рассыпаться первые капли дождя.

Моя спутница, представившаяся то ли Кэсси, то ли Джэсси, тараторила о том, что «Прада» в этом сезоне окончательно потеряли совесть, ведь две тысячи за пластиковые оправы для очков — это грабёж средь бела дня. Её голос вибрировал на той частоте, которая заставляет сомневаться в эволюционной целесообразности голосовых связок. Я кивал, улыбался и подносил бокал с минералкой к губам, делая вид, что слушаю. А сам смотрел.

Смотрел мимо её плеча, туда, где за соседним столиком расположилась пара. Мужчина лет пятидесяти с лицом, напоминающим старый потрёпанный кошелёк: всё в морщинах и усталом превосходстве человека, управляющего чужими деньгами. А напротив — она. Рыжеволосая. Не тот морковный оттенок, которым природа награждает домохозяек из Фресно. Нет. Настоящая, глубокая медь с вкраплениями киновари, точно кто-то разбил над её головой старую икону с драгоценным пигментом. Волосы лежали на плечах, тяжёлой волной спускаясь ниже лопаток, и при каждом её движении этот огонь переливался так, что хотелось зажмуриться, как от долгого взгляда на сварочную дугу.

Мою же спутницу звали, кажется, Хлоя или Хейли, и она только что переключилась с очков на тему «а ещё эти их ремни с логотипом в два дюйма (1 дюйм = 2,54 см) — это же неприлично, ну правда?». И я снова кивнул, одновременно любуясь тем, как рыжая незнакомка на секунду отрывает взгляд от своего кошелька-мужчины и скользит им по залу. Задерживается на мне всего на долю секунды. Её губы — не алые, как у блондинки напротив, а тёмно-вишнёвые при этом освещении — чуть приоткрываются. Она опускает глаза. Поднимает. Улыбается уголком рта, и в этой улыбке нет ни капли флирта, лишь только холодный, профессиональный расчёт женщины, которая привыкла получать желаемое, не повышая голоса. Замечательно.

Лучше бы я провёл этот вечер за её столиком. Лучше бы я слушал, как она врёт о том, что завтра рано на работу, а сама намечает ногтем по бокалу ритм, совпадающий с моим пульсом. Лучше бы я смотрел на эти руки с длинными пальцами, унизанными серебром, и гадал: что она делает, когда остаётся одна? Смотрит старое кино? Опрыскивает растения на подоконнике? Или, быть может, у неё в ванной комнате на третьей полке стоит коробка с теми самыми ножницами, что превратили одну рыжую голову в блондинистую куцую кастрюлю?

«Итак, Фабиан, — сказал я себе мысленно, голосом диктора из дешёвого документального фильма, — ты променял огонь на пепел. Поздравляю. Сделай пометку для будущих свиданий: никогда не верь женщине, которая не присылает свежее фото. Это явный признак душевной нестабильности».

Мои глаза скользнули дальше, к барной стойке из чёрного мрамора, где на высоком стуле, закинув ногу на ногу — сексуально, но нелепо для заведения с трёхзначным счётом, — сидела одинокая шатенка. Я посмотрел на неё ровно столько, сколько нужно, чтобы убедиться: нет. Блёкло. Совсем без искры. Даже её, вроде бы приглашающая, поза отдавала отчаянием: мол, посмотрите на меня, я тоже здесь, я пью мартини с оливкой и жду чуда.

Жди, дорогая. Чудеса случаются, но не в «Аурелии» в среду вечером, когда за окнами моросит такой мелкий, противный дождь, что его замечаешь только по ряби в лужах под фонарями. Я перевёл взгляд обратно на рыжеволосую, и на душе сразу полегчало.

— …и ты представляешь, он сказал, что кожаная отделка — пережиток нулевых. Как тебе такое? — спросила Эмма. Или Ева. Она смотрела на меня с надеждой.

— Чудовищно, — ответил я, позволяя себе улыбнуться той улыбкой, которую женщины обычно принимают за загадочную. — Просто чудовищно.

Рыжеволосая за соседним столиком подняла бокал. Я поднял свой. Никто из нас не сделал глотка. Её спутник что-то сказал, она опустила руку, и магия разбилась о равнодушие дорогой столешницы. Я вернулся к блондинке, имя которой выпало из памяти. Кажется, что-то на «Д», Донна? Джилл?

— Десертное меню? — спросила она, и в её интонации прозвучало то особое, женское нетерпение.

Я взял десертную карту и пробежался глазами по строчкам. Чизкейк, суфле, фондан — всё выглядело так же привлекательно, как её каре. Я заказал эспрессо без сахара, она — ванильный крем-брюле. Пока официант, молодой человек с лицом, которое помнит лучшие времена ещё до рождения, записывал заказ, я успел подумать, что ту, за соседним столиком, угостил бы чем-то более изысканным. Или просто пригласил бы к себе и утром пожарил яичницу, глядя, как её волосы рассыпаются по белой подушке, точно дорогой персидский ковёр, раскинутый прямо на снегу.

— Ты какой-то задумчивый, — заметила Кимберли. Или всё же Джессика? — Я сказала что-то не то?

— Нет-нет, — я улыбнулся улыбкой, которая стоит на вооружении у дипломатов и мужчин на неудачных свиданиях. — Просто работа. Клиент из Сан-Диего прислал контракт с ошибкой, теперь сижу и прокручиваю в голове, как бы помягче намекнуть ему об этом.

Она кивнула, удовлетворившись полуправдой. Люди всегда удовлетворяются полуправдой, потому что полная требует от них либо участия, либо эмоций. Я жестом попросил счёт. Рыжая за соседним столиком в этот момент уже надевала пальто и, повернувшись ко мне спиной, коснулась волосами поясницы, вызвав в воображении целую череду образов: от античных статуй с отбитыми головами до пожарных сирен, застывших в вечернем тумане.

Я расплатился, оставив чаевых больше, чем принято, и мы вышли. Дождь уже прекратился, но асфальт блестел как шкура только что выловленной рыбы. Воздух был тяжёлым, влажным, с примесью жасмина из чьего-то палисадника и бензина с заправки на углу. Время перевалило за десять, город затихал, но не засыпал, ещё храня иллюзию бодрости.

— Подвезёшь меня? — спросила она, когда мы оказались на парковке у ресторана, и голос прозвучал чуть ниже, чем раньше — верный знак того, что коктейль «Секс на пляже» (какая ирония, учитывая, что мы в Калифорнии, где пляж мог оказаться в двадцати минутах) начал выполнять свою работу.

— Конечно, — ответил я, открывая перед ней дверь своего новенького «Ауди А6», — я же джентльмен.

По крайней мере, настолько, насколько джентльменом может быть человек, заплативший двести двадцать долларов за ужин, который не принёс ни эстетического, ни сексуального удовольствия.

Она игриво захихикала. Я завёл мотор, включил фары, и мы выехали на бульвар. Дорога до её дома заняла минут пятнадцать — целая вечность для разговоров о том, что в этом году «зачем-то так много ос», и о её коте по имени сэр Персик, который ест только корм из утиного паштета. Я кивал, поддакивал, иногда вставлял «неужели?» или «представляю себе» — стандартный набор дрессировщика, убаюкивающего хищника перед тем, как войти в клетку.

Её обиталищем оказалось тридцатиэтажное здание из стекла и бетона. Оно торчало из земли, как зуб мудрости — неуместно, дорого, с претензией на вечность. Парковка перед подъездом была подсвечена тускло-жёлтыми фонарями, и тени от машин ложились на асфальт, как трупы после автокатастрофы — это сравнение заставило меня усмехнуться, но я быстро подавил усмешку. Не время.

— Фабиан, — сказала она, не делая попытки выйти, — спасибо за вечер. Ты очень… приятный.

— Взаимно, — соврал я, и моё лицо не дрогнуло, потому что хорошая ложь — это правда, вывернутая наизнанку.

Она помолчала секунду. В машине повисла та самая пауза, которую в учебниках по пикапу называют «моментом принятия решения». Её руки лежали на коленях, пальцы нервно перебирали ремешок брендовой сумочки. Потом она вдруг потянулась ко мне, положила ладонь на мою щёку и поцеловала — нежно, почти по-девичьи, хотя ей было явно за двадцать пять. Её губы пахли крем-брюле и алкоголем из коктейля. Я ответил на поцелуй без особого энтузиазма, скорее из вежливости, как пожимают руку коллеге, от которого ничего не зависит. И тут её рука скользнула ниже по моей груди, ниже, ещё ниже, пока не нащупала ширинку.

— Я могу… — прошептала она.

Оу. Неужели я правда ей понравился? Или это алгоритм из разряда: «Если мужчина заплатил за ужин и подвёз до дома, надо дать ему что-то. Иначе он не позвонит». Забавно. Она не знала, что он всё равно не позвонит, даже если она исполнит соло на трёх октавах.

Я не отказался. Почему?

Потому, что отказ был бы циничнее согласия. Парадокс, однако.

Я откинул сиденье и расстегнул ремень, наблюдая, как её пальцы с идеальным маникюром дрожат на пряжке. С молнией на брюках она справилась быстро, даже жадно, будто спешила доказать, что вечер не прошёл зря. Голова девушки склонилась ко мне на колени, и в тусклом, синеватом свете приборной панели её чёртово каре сверкнуло абсолютно пустым платиновым оттенком. Я запрокинул голову на подголовник и закрыл глаза. Смотреть на это мельтешение блондинистых кончиков было бы слишком похоже на жалость — и к себе, и к ней.

Первые секунды она действовала неуверенно, словно водила щёткой по зубам в незнакомой ванной: слишком много слюны, слишком мало энтузиазма. Потом, видимо, вспомнила какой-то ролик из интернета или совет подруги, и дело пошло живее. Её губы, накрашенные алой помадой, которая сейчас наверняка оставляла на мне следы как улики на месте преступления, сомкнулись плотнее, язык заработал с определённым ритмом, который она, вероятно, считала страстным. Я почувствовал, как её дыхание стало прерывистым, а нос уткнулся мне в бедро. Изредка её зубы задевали меня (не больно, но неловко).

Она старалась. О, она правда старалась, и её усердие было почти трогательным, если бы не отсутствие искры, превращающей механику в искусство.

Я не мешал ей. Не брал за волосы, не направлял, не шептал пошлостей. Просто полулежал с закрытыми глазами и позволял себе роскошь побега в другую машину, к другой женщине. К той рыжей из ресторана. Я представил, как она опускается на колени. Её огненные волосы рассыпаются по плечам и щекочут внутреннюю сторону моих бёдер, словно языки пламени, которые ещё не решили: жечь или ласкать. Тёмно-вишнёвые губы медленно обхватывают мой член, и она смотрит снизу вверх.

Каково было бы сжать пальцами её затылок, погрузить ладони в эту медь, ощутить под кожей твёрдый череп, а потом надавить ровно до того предела, где её дыхание прерывается на секунду дольше, чем ей хотелось бы, и глаза наполняются не страхом, а тем влажным удивлением, что граничит с обожанием. Её помада в свете приборной панели приобрела бы цвет запёкшейся крови. В финале она бы отстранилась с растерянным вожделением в глазах, а на нижней губе осталась бы яркая полоса, как порез. Напоминание о том, что удовольствие и боль носят один и тот же оттенок.

Процесс занял, наверное, минут десять. Может быть, двенадцать. Достаточно, чтобы она успела устать, а я кое-как приблизился к финалу. Ощущения были притупленными. Моё удовольствие вырвалось наружу парой нервных толчков, и девушка быстро сглотнула моё семя. Ничего героического, ничего выдающегося.

Она, наконец, подняла голову, вытирая рот тыльной стороной ладони. Потом опустила руку в свою сумочку, достала салфетку и молча протянула мне. Я взял, машинально протёр член от следов, застегнул ширинку и взглянул на свою спутницу.

— Ты… не хочешь подняться? — спросила она, и её голос дрогнул ровно настолько, что я понял: она не хочет, чтобы я поднимался, но правила вежливости требуют спросить.

— Не сегодня. Но было очень приятно. Правда, — сказал я, и это прозвучало так же убедительно, как обещание перезвонить после свидания.

Она вышла из машины, поправила юбку, махнула рукой. Я махнул в ответ. И когда её силуэт исчез за тяжёлыми дверями подъезда, я вытащил телефон, нашёл в контактах «Кэсси — ресторан» (оказывается, Кэсси) и нажал «Заблокировать». Экран моргнул, имя исчезло в чёрном списке вместе с другими, чьи лица я уже с трудом вспоминал и у кого когда-то были рыжие волосы, а потом вдруг их не стало. Или я просто потерял интерес.

Дорога домой заняла двадцать пять минут — через ночной Вердиго, мимо закрытых магазинов, круглосуточных аптек и парка с фонтаном. Я ехал с открытым окном, позволяя влажному воздуху трепать волосы, и слушал радио — какой-то диджей анонсировал «лучшие хиты две тысячи восьмого». Скорость, музыка, шум шин по мокрому асфальту — вот и всё, что нужно человеку в двадцать третьем часу после свидания, которое не состоялось, хотя формально прошло по всем пунктам.

Мой район располагался в северной части Вердиго, там, где дома не липнут друг к другу, как нищие у церковной стены, а стоят на почтительном расстоянии, кое-где обнесённые живыми изгородями. Улица называлась Палм-Драйв — дурацкое название для Калифорнии, где пальмы растут там, где их посадили, а не там, где они должны быть. Здесь было тихо. Слишком тихо для города, в котором кто-то в эту самую секунду, возможно, рисовал последний вздох на стекле чужой машины, но это уже не мои фантазии, не моя забота.

Я свернул на подъездную дорожку одноэтажного дома, с плоской крышей и большими окнами, за которыми даже ночью угадывалась дорогая, выверенная пустота. Белые стены, серая черепица, дверь из массива дуба без всяких излишеств. Здесь не было детских качелей, розовых фламинго на газоне и даже собачьей будки. Здесь господствовал безупречный минимализм, который соседи принимали за вкус, но на самом деле это было простое нежелание создавать шум и оставлять от своей жизни много следов.

Заглушив мотор, я посидел минуту в тишине. Где-то вдалеке выла сирена скорой помощи. В Вердиго всегда кто-то умирает. Удивительно, как много места для смерти в городе, где солнце светит двести дней в году.

— Ну что, Фабиан, — сказал я вслух, открывая дверь машины, — ты сегодня был образцовым гражданином. Заплатил, угостил, получил своё и даже не нагрубил.

Войдя в дом, я снял пиджак и повесил его на ротанговую вешалку, которую дизайнер когда-то воткнул сюда со словами: «это создаст текстуру». В гостиной горел торшер, оставленный мной с вечера, и его тёплый свет ложился на белый кожаный диван, чёрный столик и книги о японском садовом искусстве, которые я никогда не открою. На кухне тихо гудел холодильник, словно кот, которого забыли покормить. Я налил себе двенадцатилетний виски, потому что в этом доме всё должно было выглядеть осмысленно, даже одиночество.

Я подошёл к окну. Из него открывался вид на идеально подстриженный соседский газон, с новомодной оросительной системой, которая включалась в десять. Жизнь здесь текла по расписанию. Газоны стригли по субботам, детей выгуливали по воскресеньям, мусор вывозили по средам. И никто не задавал вопросов о том, почему мужчина с приятной внешностью, хорошей работой и домом в престижном районе до сих пор не женат и не заводит собаку.

Сделал глоток. Виски приятно и знакомо обжёг горло.

— За огонь, — прошептал я, поднимая стакан к свету. — Не за пепел и уж точно не за дешёвые фейерверки.

Рыжая из ресторана снова встала перед глазами. Её волосы, шея и бокал, поднятый в безмолвном тосте. Улыбка, в которой не было ни капли флирта, а только холодный расчёт. Или мне показалось? Может быть, я сам придумал этот расчёт, потому что так проще. Когда женщина кажется расчётливой стервой, её легче представить в любой, даже самой странной роли.

Я поставил стакан на столик, выключил торшер и остался в темноте, слушая, как гудит холодильник и где-то далеко, на бульваре Санта-Моника, продолжает моргать неоновая вывеска.

***

Утро следующего дня не поздоровалось со мной. Оно просто наступило, как всегда, наступает всё неизбежное: налоги, понедельники, женские слёзы. Солнце пробилось сквозь вертикальные жалюзи в спальне робкими, ещё неуверенными лучами.

Я лежал на простынях из египетского хлопка с плотностью нитей, за которую платишь не потому, что чувствуешь разницу, а потому что консультант в магазине посмотрел на тебя с таким видом, будто ты собрался стирать бельё камнем в реке. Тело затекло, но это была приятная тяжесть человека, который проснулся в собственной постели без посторонних конечностей на своей территории.

Душ, бритьё, зубная щётка, минеральная вода с лимоном — ритуал, выработанный годами одинокой жизни и подкреплённый привычкой не оставлять следов даже в собственном расписании. Я надел льняные брюки цвета соли и белую рубашку с коротким рукавом. Достаточно дорого, чтобы казаться респектабельным, и достаточно свободно, чтобы не напоминать менеджера среднего звена, который отчаянно пытается соответствовать летнему дресс-коду.

На кухне кофемашина издала тот удовлетворённый вздох, который издают только итальянские механизмы, знающие себе цену. Я налил двойной ристретто, добавил ложку тростникового сахара — маленькая слабость, о которой никто не догадывается, — и вышел на крыльцо за почтой.

Утренний Вердиго в этом районе пахнет олеандром и политым газоном. Довольно специфический коктейль из растительности и самоуверенности. Воздух был ещё влажным после ночного тумана, и капли на листьях живой изгороди блестели как мелкие бриллианты: слишком дешёвые, чтобы их красть, но слишком красивые, чтобы не заметить. Я спустился по трём ступеням крыльца, прошёл по выложенной сланцем дорожке к стандартному чёрному ящику на столбике, который здесь называют «американская классика», хотя классикой он стал только потому, что дешевле кованого железа.

Внутри, как обычно, была смесь из рекламных проспектов, счетов и другой бесполезной макулатуры. Я перебрал конверты пальцами, отмечая про себя жёлтый от налоговой (ещё не сезон, но они любят напоминать о себе заранее, словно назойливые родственники), глянцевую открытку от галереи на бульваре Уилшир и белый плотный конверт без обратного адреса — наверняка приглашение на благотворительный ужин, где собираются люди, жертвующие деньги на спасение дельфинов и тут же заказывающие в ресторане стейк из кальмара.

И тут я замер.

Дом напротив — аккуратный одноэтажный особняк с черепичной крышей и гортензиями у входа — выглядел так же, как всегда. Но чего-то не хватало.

Миссис Ковальски, пожилая вдова с причёской, напоминающей взбитые сливки, и собакой породы нечто среднее между пуделем и дворнягой с претензией на аристократизм. Обычно в это время она уже выгуливала своё лохматое создание по тротуару, при этом разговаривая с ним на польском языке, которого никто в округе не понимал. Сегодня её не было. И, если честно, я не мог вспомнить, когда видел её в последний раз. Два дня назад? Три? Неделю? Время в пригороде течёт с такой ленивой грацией, что отсутствие соседа замечаешь только тогда, когда почтальон начинает складывать газеты горкой у порога.

Впрочем, миссис Ковальски была в том возрасте, когда поездка к внукам в Сан-Диего может длиться месяц, а может превратиться в бесконечность, от которой остаются только объявления о продаже дома.

Я пожал плечами — её дела не моя забота, как и дела всех, кто живёт за забором из туи — и вернулся в дом с пачкой писем под мышкой.

На кухне я разложил корреспонденцию на столешнице из искусственного камня, который дизайнер называл «кварцевый агломерат», а я — «дорогая имитация того, что природа сделала бесплатно». Рекламу в мусорную корзину, счета — в папку «оплатить», приглашение — магнитом на холодильник, рядом с фотографией счастливого, хоть и не полного семейства Мэллори. Потом я увидел газету. «Вердиго Трибьюн» за вчерашний день. Я выписывал её по привычке, которая осталась от совместного проживания с отцом, хотя сейчас всю информацию можно было получить с экрана ноутбука быстрее, чем почтальон доедет до моего ящика.

Я развернул газету, пролистал первые страницы: политика, экономика, скандал в городском совете (какой-то депутат спал не с той секретаршей). Потом раздел «Происшествия», затем «Культура», а после безнадёжно скучная рубрика о садоводстве. И только на предпоследней странице, в углу, где обычно печатают то, о чём жалеют, но уже поздно убирать, я наткнулся на короткую заметку.

Три абзаца. Стандартный язык полицейских сводок: «Мисс (имя неразборчиво, какой-то псевдоним или опечатка), двадцать три года, пропала десять дней назад после того, как не вернулась с прогулки. Особые приметы: рост 5 футов и 3,8 дюйма (около 162 см), худощавое телосложение, волосы…» — далее текст сбивался на описание одежды, в которой её видели последний раз. К заметке прилагалось дешёвое, чёрно-белое фото, отпечатанное в таком плохом качестве, что черты лица различались с трудом, как будто смотришь на человека сквозь матовое стекло душевой кабины.

Я приблизил газету к глазам. На меня смотрела девушка… Нет, не смотрела. Смотрела бы, если бы фото было цветным и качественным, но в этой серой гамме она казалась просто набором теней. Её волосы даже на этом убогом снимке угадывались как нечто светлое, с тёмным, плотным отливом. Я был уверен. Рыжие. Богатая медь оригинала в черно-белом варианте превращалась в тяжелую тень, лишенную полутонов, как если бы фотограф пытался снять пламя, а получил только уголь и осадок сожаления.

Я растянул губы в той улыбке, которую замечаешь только в отражении тёмного окна, когда думаешь, что никто не смотрит. Жаль... Жаль, что мир потерял такую красоту. Двадцать три года — это возраст, когда женщина ещё не научилась ненавидеть свои морщины, но уже начала подозревать, что молодость дана не навсегда. А она теперь никогда не узнает, что морщины — это меньшее из зол. Она теперь вообще ничего не узнает.

Конечно, я не был уверен на сто процентов. Газета могла ошибаться, полиция могла перепутать приметы, а девушка — просто уехать в Лас-Вегас с любовником, забыв предупредить родителей. Такое случается чаще, чем принято думать. Но я не думал. Я чувствовал. То самое чувство, которое возникает, когда смотришь на идеально нарезанный ломоть пармезана или на чистую, без единого облака линию горизонта над океаном.

Всё правильно. Всё на своих местах.

Я аккуратно сложил газету и допил остывший кофе. За окном уже вовсю светило солнце, обещая очередной день, полный приятных неожиданностей.

К обеду я переоделся в более официальный тёмно-синий фланелевый пиджак, серые брюки, лоферы без носков (последнее — дань моде нулевых, которую я ненавидел, но клиенты почему-то одобряли). Встреча была назначена в частном клубе «Грейсон» на верхнем Ист-Сайде Вердиго. То самое место, где подают кофе в чашках, которые дороже моего первого автомобиля, и где официанты помнят, какой именно сорт оливок вы предпочли в прошлый вторник.

Солнце раскалило город до состояния сковородки, на которой забыли масло. Воздух дрожал над асфальтом, и даже кондиционеры в «Грейсоне» работали с надрывом, словно обиженные на весь мир гончие.

Клиент уже сидел в углу в кожаном кресле цвета старого портвейна. Его звали Артур Фейнман, шестьдесят восемь лет, состояние — достаточное, чтобы покупать книги за суммы, которые люди обычно тратят на дом с видом на океан. Он был библиофилом в самом классическом, почти болезненном смысле этого слова: не просто коллекционер, а тот тип человека, для которого книга — это реликвия, мост к умершим эпохам, способ ощутить запах пыли, которую вдыхали люди пятьсот лет назад, и прочее и прочее.

Мы встречались пару раз на светских мероприятиях, но никогда не работали напрямую. До сегодняшнего дня.

— Мистер Мэллори, — сказал он, не поднимаясь, но протягивая руку для пожатия. Его ладонь оказалась сухой и прохладной, как старый пергамент. — Рад, что вы согласились на встречу. Мне рекомендовали вас как человека, который умеет находить то, что другие даже не пытаются искать.

— Мистер Фейнман, — я пожал его руку и сел напротив, — вы льстите. Хотя за правильную сумму я готов искать что угодно — от утерянной фрески Джотто до ключей от машины, упавших в канализацию.

Он коротко, беззубо усмехнулся. Я сделал заказ: чёрный кофе без сахара, он — эспрессо макиато. Официант исчез, и между нами повисла деловая тишина, предшествующая разговору о деньгах.

— Я слышал, вы независимый арт-дилер, — начал Артур, теребя край салфетки. — Работаете без привязки к галереям и аукционным домам. Своя клиентская база, своя репутация. В узких кругах о вас говорят как о человеке, который может достать всё что угодно, если оно вообще существует.

— В узких кругах говорят много чего, — я позволил себе лёгкую улыбку. — Иногда даже правду. Да, я оказываю некоторые услуги, связанные с предметами искусства и старины. Кто-то называет это арт-дилерством, кто-то — посредничеством, а кто-то — просто удачной карьерой для человека, который не любит начальников.

Собеседник вновь усмехнулся, но не проронил ни слова, и мне пришлось продолжить:

— Я нахожу, оцениваю, иногда покупаю и продаю. За процент или за фиксированную плату — зависит от капризов клиента.

Фейнман кивнул, и его глаза зажглись тем влажным блеском, который появляется у фанатиков, когда они заговаривают о своей навязчивой идее.

— Тогда вы поймёте, почему я вас позвал... Я ищу одну книгу. Очень старую. Очень редкую. И, если честно, почти призрачную. Её видели в каталогах полвека назад, а потом след пропал. Я перерыл все доступные базы, опросил дилеров в Лондоне, Париже и Нью-Йорке. Однако, потерпел неудачу.

— Интригует, — сказал я, делая глоток только что принесённого кофе. — Что за книга?

— «Часослов Франциски ди Монтефельтро», — выдохнул Артур, и в этом выдохе было больше страсти, чем в любой постельной сцене, которую я когда-либо видел или в которой участвовал. — Флоренция, 1496 год. Ателье Аттаванте дельи Аттаванти — слышали, надеюсь, это имя?

— Иллюминатор, работавший на Медичи, — кивнул я. Не знать Аттаванте для человека моей профессии было бы так же постыдно, как не знать, кто написал «Мону Лизу». — Его часословы считаются вершиной книжного искусства эпохи Возрождения.

— Именно, — Фейнман подался вперёд, его голос стал заговорщицки тихим. — Но этот часослов — особенный. Он не для церкви, не для вельможи, а для женщины. Франциска была дочерью кондотьера, заказала книгу для себя в нарушение всех традиций. В нём есть страницы, написанные от первого лица женского рода — для пятнадцатого века это почти крамола. И два листа с песнопениями, которые больше не встречаются ни в одном известном манускрипте. Считается, что их сочинила сама Франциска.

Я слушал, кивая в нужных местах. Всё это было мне знакомо — я сталкивался с описаниями часословов эпохи Ренессанса, но конкретно этот экземпляр всплывал в моей памяти как-то смутно, словно забытое имя одноклассника.

— Редкость не только в содержании, — продолжал Артур, заметив мой интерес. — Книга написана на велене высшего качества, сто пятьдесят два листа. Пять полностраничных миниатюр с сусальным золотом и ультрамарином, добытым из лазурита. Ультрамарин тогда стоил дороже золота, понимаете? И... есть ещё одна деталь: переплёт. В описи 1783 года указано, что он был сделан из серебра с финифтью и украшен тремя сапфирами. Куда делся переплёт — неизвестно. Возможно, сапфиры выковыряли во время войны, возможно... Этого всего я точно не знаю. Но! Сама рукопись — Святой Грааль для коллекционера, вроде меня.

— И где же он сейчас? — спросил я, хотя уже догадывался, каким будет ответ.

— Вот именно, — Фейнман развёл руками. — Где? Последний раз книга всплывала в 1958 году на частной распродаже в Женеве. Её купил некий коллекционер из Австрии. А потом — тишина. Он умер в шестидесятых, наследники, возможно, продали книгу, но куда — неизвестно. Может, она в сейфе в Вашингтоне. Может, пылится в частной библиотеке в Аргентине. Может, её разобрали на листы и продали по отдельности — такое случалось с часословами, увы.

Я откинулся на спинку кресла, разглядывая Фейнмана. Он был из тех клиентов, которые платят за процесс так же щедро, как за результат.

— Вы хотите, чтобы я нашёл этот часослов, — я не спрашивал, а констатировал факт.

— Да, — кивнул Артур. — У меня есть информация о нескольких возможных связных, но… с некоторыми из них у меня натянутые отношения из-за одной сделки десятилетней давности. А вы — независимый арт-дилер с безупречной репутацией, у вас нет врагов в этой среде. Вы просто делаете своё дело и получаете комиссионные. Я хочу заключить с вами контракт на эксклюзивный поиск. Вы найдёте «Часослов Франциски» любым доступным вам способом. Узнаете, у кого он, в каком состоянии, согласится ли владелец его продать. Если потребуется, организуете экспертизу, переговоры, транспортировку. И, в идеале, купите его за меня, потому что своё имя я предпочитаю не светить до последнего момента.

— Стоимость? — спросил я, хотя знал, что в таких делах деньги — не первый вопрос. Но спрашивать было нужно, чтобы сохранить лицо прагматика.

— Эксперты называют сумму от двух с половиной до четырёх миллионов, в зависимости от состояния и сохранности миниатюр. Я же готов заплатить пять, если книга окажется с оригинальным переплётом. А также три за составляющие часослова, если его всё-таки распотрошили. Ваша доля: двести тысяч за то, что найдёте, и ещё десять процентов, если сделка пройдёт через вас. Аванс — пятьдесят, остальные — когда вы найдёте книгу, даже если её не удастся выкупить.

Я сделал вид, что размышляю. На самом деле условия были более чем щедрыми — особенно фиксированная часть, гарантирующая мне две сотни тысяч даже в том случае, если часослов окажется в руках такого владельца, который ни за какие деньги не расстанется с ним.

— У меня будет доступ к собранной вами документации по этому экземпляру? — уточнил я. — К переписке с дилерами, к описям, к любым зацепкам, которые у вас есть?

— Всё, что у меня есть, получите сегодня же на флешке, — пообещал Фейнман. — Плюс контакты людей, которым я доверяю в Европе. Но предупреждаю: это небыстрая история. Я ищу эту книгу три года. Вы можете найти её за три месяца. Или за три дня. Или никогда. Но я готов рискнуть.

— Тогда у нас сделка, — я протянул руку, и мы обменялись рукопожатием, которое в мире больших денег заменяет клятвы на крови. — Договор я вышлю вам в течение суток с курьером.

Официант принёс вторые чашки кофе, и я, наконец, позволил себе расслабиться, насколько вообще расслабляюсь в присутствии людей, у которых достаточно средств, чтобы нанять меня для поиска иголки в стоге сена, но не хватает собственной настойчивости, чтобы залезть в этот стог самостоятельно. Впрочем, за мою настойчивость они и платят. Таков бизнес независимого арт-дилера: ты продаёшь не вещи, а желания. И иногда — маленькие тайны, которые предпочитаешь не оставлять при себе.

— Кстати, — небрежно бросил я, поднимая чашку, — помимо этой книги, что вас ещё интересует? Я мог бы параллельно поискать для вас что-то менее… эфемерное. Например, инкунабулы из немецких монастырей. Есть одна коллекция в Баварии, владелец которой подумывает о продаже и...

— Ничего, — отрезал Фейнман, и в его голосе прозвучала та абсолютная уверенность, которая бывает у людей, одержимых одной-единственной страстью. — Только часослов. И ничего более. Вы же знаете, мистер Мэллори, в нашем деле важно вовремя остановиться. Я остановлюсь, когда эта книга будет стоять на моей полке.

Я кивнул, допил кофе и подумал: люди, умеющие вовремя остановиться, — редчайшие создания. Гораздо более редкие, чем любые часословы. И встречаются они, как правило, либо в монастырях, либо в некрологах.

Мы распрощались на парковке клуба. Артур сел в свой «Мерседес» цвета мокрого асфальта, я — в свой «Ауди». Солнце по-прежнему нещадно пекло. Флешка с документами ждала в моём кармане, а вместе с ней — мысль о том, что эта книга не даст мне покоя ближайшие недели.

«Странно, — подумал я, заводя мотор, — как легко мы храним ненужные вещи. И как трудно — нужные».