Читать онлайн "Рекурсия"

Ночью морг дышит иначе.

Днём он притворяется мёртвым: стерильный, тихий, с цветами у входа и вежливыми табличками «Не входить». Ночью он оживает. Гудят холодильники. Поскрипывают каталки. Где-то капает вода, и этот звук неотличим от капельницы - мерный, въедливый, как метроном, отсчитывающий время, которое пациенту уже не нужно.

Я зашивал грудную клетку.

Игла входила в кожу с привычным сопротивлением - упругий хлопок, когда протыкаешь первый слой, потом глубже, мягче. Шов выходил ровный. Сказались годы практики: сначала в операционной, где на кону была жизнь, а в воздухе висело напряжение, как перед грозой; потом здесь, в морге, где ставок нет. Здесь проще. Здесь пациенты не умирают на столе. Они умирают до того, как попадают ко мне.

Тело принадлежало мужчине лет сорока. Имя не имело значения. В документах значилось: «Рекурсант. Сеанс №2407. Остановка сердца на входе». Обычное дело. Сердце не выдерживает перехода - такое случается с каждым десятым. Техники из Центра говорят, это плата за вторую жизнь. Красивая фраза. Пахнет маркетингом. Я бы сказал иначе: плата за попытку сбежать от первой жизни. А за побег всегда платят. Иногда - сердцем.

Я затянул последний стежок и перекусил нить. Игла звякнула о металлический лоток. Привычным движением снял перчатки - сначала левую, выворачивая наизнанку, потом правую. Бросил в утилизатор.

- Готово, - сказал в диктофон. Голос звучал глухо под маской, но я не стал её снимать. - Тело номер 2407. Вскрытие завершено. Причина смерти: острая сердечная недостаточность на фоне введения препарата «Сомнол-7». Замечаний нет.

Сделал паузу. Большой палец завис над кнопкой записи. Хотел добавить что-то ещё, но не нашёл слов. Какие тут слова? «Ещё один ушёл за второй жизнью и не справился с поворотом»? Это не для протокола. Это для внутреннего пользования - моего и ещё пары человек, которые понимают.

Выключил диктофон.

В морге я был один, если не считать мёртвых. Мёртвые не в счёт. Они здесь как мебель. Как холодильники. Как кафельная плитка.

Санитар появился беззвучно. Он всегда так появлялся - не входил, а материализовывался в проёме двери, как тень, которая ждала своего часа. Лет пятьдесят, сутулый, с въевшимся запахом табака, который не брал даже формалин. Лицо - как старая карта, по которой ничего не прочтёшь.

- Ещё одно, - сказал он.

- У меня смена закончена.

- Это срочное. Из Центра привезли. Велели сразу к тебе.

Он вкатил каталку. Колёса чуть скрипнули на повороте. Тело было накрыто стандартной простынёй с логотипом «Рекурсии» - спираль, уходящая в точку. Символ вечного возвращения. Красиво. Лживо.

Я выдохнул. Смена действительно закончилась два часа назад. Спина ныла, в висках пульсировала тупая боль - верный спутник недосыпа. Я представил, как выхожу из морга, вдыхаю холодный воздух, сажусь в машину и еду домой. Пустая квартира. Тишина. И кружка на полке, к которой никто, кроме меня, не прикасается.

Но вместо этого я стоял перед новой каталкой.

- Сам посмотри, - сказал санитар и вышел. В его голосе мне почудилось что-то странное. То ли тревога. То ли любопытство. Он никогда не проявлял ни того, ни другого. Для него тела были просто работой, как мешки с цементом для грузчика.

Я отдёрнул простыню.

На каталке лежал Виктор.

И на секунду пол ушёл из-под ног. Сердце толкнулось в грудную клетку - сильно, больно, как будто решило напомнить, что ещё работает. Я упёрся рукой в край каталки. Металл был холодным. Настоящим.

Три года. Три года прошло с тех пор, как он лёг в капсулу «Якорь-7» под прицелом камер и вспышками журналистских фотографов. Ещё бы - юбилейный, тысячный рекурсант. Он улыбался, показывал мне большой палец через стекло. «Увидимся, Кирилл. В следующей жизни». Его последние слова перед тем, как препарат вошёл в вену, а сознание ушло в точку детского страха. Он верил, что вернётся. Они все верят.

Теперь он лежал передо мной.

Постаревший ровно на те три года, которые не прожил в этом мире. Та же родинка на левом веке. И старый след от скальпеля на ключице - подарок практики на третьем курсе, когда он ассистировал мне и дёрнул рукой. Тот шрам мы потом вспоминали как шутку: «Кирилл, ты единственный, кто резал меня и остался жив». Я смотрел на этот след и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Виктор был не просто напарником. Он был одним из тех, кто понимал.

Но лицо. Лицо было другое. Так выглядят люди, которые видели что-то и не смогли забыть, сколько бы лет ни прошло.

Рот.

Рот был закрыт. Не просто закрыт - челюсти сведены с такой силой, что желваки застыли каменными узлами. Губы не сомкнуты - они втянуты внутрь, будто он пытался проглотить собственный крик, но крик застрял.

Я смотрел на него минуту. Может, две.

Я знал, что должен сделать. Вызвать охрану Центра. Заполнить протокол. Передать тело для немедленной кремации - так предписывали правила. Тела рекурсантов не подлежат длительному хранению. Тела рекурсантов - собственность Центра, а не родственников.

Но это был Виктор.

Я надел новые перчатки. Взял скальпель - тот самый, которым минуту назад зашивал чужую грудь. Холодная рукоять легла в ладонь как продолжение пальцев.

Работал быстро. Разрезал больничную рубашку. Осмотрел грудную клетку, живот, конечности. Никаких внешних повреждений. Обычное тело рекурсанта, умершего от остановки сердца. Кожа бледная, с синюшным оттенком. Трупные пятна только начали формироваться - значит, смерть наступила недавно.

Но рот.

Я надавил на челюсть. Мышцы, сведённые посмертным спазмом, поддались с влажным звуком. Рот открылся.

Внутри, под языком, лежала капсула.

Крошечный цилиндр из титановой фольги - такие используют в лабораториях для хранения биоматериала. Чужеродный предмет. Инородное тело. Виктор не мог проглотить его здесь. Значит...

Я вытащил капсулу двумя пальцами. Фольга была тёплой. От неё пахло озоном - так пахнет воздух после грозы. Я развернул фольгу. Внутри - полоска плёнки. На ней - буквы, выдавленные чем-то острым. Почерк Виктора. Я узнал его - он всегда писал с сильным нажимом, продавливая бумагу.

«ТАМ НЕТ ПРОШЛОГО. ТАМ ТОЛЬКО ЭТО. БЕГИТЕ».

Перечитал трижды. Смысл не укладывался. ТАМ - это где? В рекурсии? В прошлом? В симуляции, которую Центр продаёт как «вторую жизнь»?

И тогда я полез в глаза.

Не знаю, что именно толкнуло меня. Может быть, холод от капсулы, который всё ещё держался в пальцах. Может быть, взгляд Виктора - остекленевший, но почему-то настойчивый. Я достал хирургическую лупу из ящика стола. Направил луч фонаря.

На сетчатке левого глаза были буквы.

Микроскопические, выжженные с ювелирной точностью - не лазером, не иглой. Словно сама ткань изменила структуру. Я разобрал только первые символы: «НЕКРО...».

В коридоре послышались шаги. Тяжёлые. Много. Подкованные ботинки по бетонному полу.

Охрана.

В кармане завибрировал телефон. Я знал номер, даже не глядя на экран: Центр. Служба безопасности.

Я сунул капсулу в рукав - маленький цилиндр скользнул под манжету, холодный и чужой. Пригладил волосы. Поправил маску. Вдох. Выдох. Три секунды, чтобы стать обычным уставшим патологоанатомом, у которого за плечами долгая смена и ноль интереса к чему-либо, кроме дома и сна.

Дверь открылась.

Я обернулся.

И впервые за три года подумал о том, что Виктор, возможно, пытался сказать мне что-то ещё.