Читать онлайн "У Пруда Макдональдс Жёлтый"

Уже несколько дней пролетели без Продлёнки и синих галстуков, но Скелеты не томились в скуке, нет. В их черепках зрела дерзкая идея – побег века! Они должны устроить самый крутой побег из школы, в истории! К тому же, у входа в школу теперь снова дежурил лишь ленивый «Прыщавый», так что, это вселяло полную уверенность в успехе такой авантюры.

Но, прежде чем приступить к реализации плана, Скелеты получили свой долгожданный подарок от Кирилла – скейты и ролики. Ох, реакция их была такой бурной, что в лаборатории научно‑исследовательского института произошло извержение вулкана. Татьяне и Юлии достались ролики, и Юлия, хоть и вздыхала о заветном велосипеде, не смогла скрыть радости. Дмитрий и Георгий получили скейты, и их глазницы загорелись предвкушением будущих трюков.

Теперь Скелеты носились между столами в научно‑исследовательского института, и взмывали на них; они пытались выписывать трюки прямо у стен; шум, смех, скрежет колёс по полу – всё это словно слилось в какую‑то безумную симфонию юности, а ошеломлённые работники института буквально прилипали к дверям от этой исходящей из костей энергии; казалось, ещё немного, и они в панике выбегут из здания.

Особой изюминкой этого безумства стал уборщик Азамат; его лицо, искажённое комичным возмущением, стало главным украшением этого представления:

‑ Ай, с ума сошли совсем, а?! – вопил он, тщетно пытаясь остановить этот катающийся хаос. Но Скелеты были неудержимы; и особенно выделялся Скелет‑Дмитрий. Он носился между столами, задевая всё – пробирки, папки, даже стул одного из аналитиков, который с грохотом опрокинулся, но Дмитрия это ничуть не смущало. С широкой улыбкой своего черепа он выкрикивал: «Я еду в Ташкент!»; и этот нелепый возглас взбесил Азамата окончательно.

Затем Кирилл, видя, что ситуация выходит из‑под контроля, сумел их немного усмирить. Алла и Антон бросили Кириллу несколько резких фраз, но тот лишь отмахнулся – он был в настолько игривом настроении, что, казалось, готов был присоединиться к катанию сам. Да, Скелеты праздновали свои подарки с истинно юношеским задором, и теперь только и видели перед собой – парк! Там они покажут всем, как нужно кататься и отрываться, превратив каждый заезд в маленькое представление.

А как же эффектно на следующее утро они влетели в школьный двор на роликах и скейтах, вызвав у ребят очередной взрыв группового адреналина, и как же мастерски Скелеты катались, выделывая трюки на скамейках. Подростки выбежали из школы и стали смотреть, как металл на колёсах опасно взлетает, успевая покружится в воздухе.

‑ Блин, у них скейты, смотри как гонят.

‑ Круть.

Охранник «Прыщавый» смотрел за этим явлением глупым взглядом, не забывая перемешивать утренний чай; он словно видел ни реальность, а кино, который смотрел со стеклянными глазами. Некоторые из учителей смотрели из окон с обалдевшими лицами, думая – «ну вот, ещё этого ни хватало».

И Скелеты смогли протащить свои Скелеты и ролики в школу, обещав, что не будут кататься в школьных коридорах, что это только для двора. И им поверили.

***

Как‑то на уроке химии, когда до звонка оставалось всего минут десять, Скелет‑Дмитрий тянул руку вверх с особой настойчивостью, зная школьный ритуал: кто‑то из учеников должен спуститься в буфет заранее, чтобы подготовить всё для обеда.

Это было не самым любимым занятием подростков: нужно было аккуратно расставить столы, разложить тарелки с нужными порциями, учесть каждого ученика, разлить компоты по стаканчикам. Так уж сложилось, буфетчицы категорически отказывались заниматься этой рутиной.

Но сейчас, нетерпеливый Скелет‑Дмитрий видел в этом не наказание, а шанс вырваться из душного класса. Учитель, раздражаясь от вертящейся металлической руки, наконец дал слово Скелету, и тот выпалил:

– Вячеслав Анзорович, можно в буфет столы накрыть? Десять минут осталось.

Учитель окинул его ироничным взглядом и с улыбкой произнёс:

– Так, Дмитрий у нас, голоднее всех!

И смех поднялся в классе, а Вячеслав Анзорович добавил с нарочитой серьёзностью: – Скелет‑робот проголодался!

Но Скелет‑Дмитрий словно ничего не заметил, ни капли не расстроился и переспросил:

– Ну можно а?

Учитель покачал головой, в глазах его плясали весёлые искорки:

– А во время урока мы так руку что‑то не тянем.

Но Скелет не останавливался, уж больно порывался в буфет, и учитель милостиво добавил:

– Можно‑можно, только скажи, что мы сегодня поняли из нашего урока? И иди.

– Ну то, что предметы состоят из атомов?

– Так, уже неплохо, молодец. И всё? А твои кости из чего состоят?

– Из атомов? – с невинным видом ответил Скелет.

– Правильно. А эта парта?

Скелет‑Дмитрий призадумался, сделал паузу, но затем будто нервы его сдали, и он решил расставить точки над «и»:

– Да мы все из атомов, как ни крути, и вы, и стол, из одного и того же, получается.

И класс снова вспыхнул хохотом. Учитель растерянно потёр подбородок:

– Нет, ну не совсем так... ‑ сказал он.

Но Скелет‑Дмитрий не унимался, он знал, что прав на все сто:

– Да вы сами сказали, что всё из атомов, значит, вы от парты не отличаетесь. Ну можно в буфет?

Смех в классе стал ещё громче, а Вячеслав Анзорович, поколебавшись пару секунд, махнул рукой:

– Ну ладно, иди‑иди.

И Скелет‑Дмитрий как ракета вылетел из класса.

В буфете он установил настоящий рекорд по скорости: тарелки с порциями взлетали в воздух и приземлялись на столы с военной точностью, ложки и вилки выстраивались в идеальные ряды. Он носился между столами так быстро, что уборщицы прижались к стенам, будто столкнулись с маленьким торнадо.

– Чего это ты несёшься? ‑ не выдержала одна из уборщиц. ‑ Смотри, сейчас уронишь что‑нибудь! Кто убирать‑то будет?

Но тот уже закончил свою миссию и вылетел из буфета.

Теперь он мчался по школьным коридорам, словно освободившийся дух. Он кувыркался на подоконниках, делал кульбиты у стен, и в один из таких полётов он столкнулся с Викой – девчонкой подражательницей «Тату», которая на этот раз шла без подружки Дарьи, ‑ а это редкость. Тут же глазницы Скелета‑Дмитрия загорелись идеей, и он кинулся к ней:

– Слышь, Вик, завтра все гоняем в «Макдональдс» на большой перемене!

Вика удивлённо приподняла бровь:

– В смысле? Решили прогулять? Рискованно же...

– Да, если хочешь, ты с Дашей подключайся. Ничё не рискованно, там только Прыщавый. А если что – можно и через окна вылазить. Короче, мы с ребятами уже решили: Вова, Юра, Пельмень – все с нами. Завтра на большой перемене!

Вика задумчиво прикусила губу, но в её глазах уже загорался огонёк азарта:

– Ну не знаю ...

Скелет‑Дмитрий наклонился к ней ближе, заговорщически прошептал:

– Ну один раз, ничего не будет. Максимум Козловский чуть‑чуть погорит, и всё. Я даже Борю уговорил, прикинь? Борю!

– Макарова? Чё, реально? – глаза Вики расширились от удивления.

– Ага! – гордо подтвердил Скелет.

– Ладно, спрошу Дашу, если пойдёт – то я тоже.

Когда звонок прозвенел, Скелет‑Дмитрий с победным видом вышел во двор, и стал носится между старшеклассниками, забрасывая их призывами «подключиться» к завтрашнему приключению. Его энергия была так заразительна, что казалось, завтрашний день обещал стать настоящей легендой!

***

В школьном туалете, где обычно собирались старшеклассники, и уж тем более, в былые времена это место принадлежало тройке неразлучных друзей: Вове, Юре и Пельменю – сейчас было душновато и беззвучно. Около восьми подростков скопились здесь – причём большинство старшеклассники и все взгляды магнитом притягивались к одной центральной фигуре – к Скелету‑Татьяне. Когда‑то её отсюда изгнали с насмешками и откровенными издевательствами, но сегодня ситуация перевернулась с ног на голову, и сейчас, Скелет‑Татьяна не просто стояла – она царствовала. Она была не просто участницей перекура, а его безоговорочным лидером, его боссом, который задавал тон, выбирал темы для разговоров и выстраивал будущие планы.

Она стояла в самом центре, прямая, как стрела, с невозмутимым выражением металлического лица. Вокруг неё царила почти ритуальная тишина – разве что вода где‑то вокруг капала – и никто не осмеливался нарушить этот момент; подростки следили за каждым её движением, будто ожидая священной команды. В металлических пальцах Скелет‑Татьяны серьёзно, плавно вращалась сигаретка, и это было самое поразительное зрелище: она имитировала курение с таким мастерством, что ни у кого не возникало сомнений в подлинности процесса. Она подносила сигарету к своей костяной челюсти, делала вид, что вдыхает дым, а затем расслабляла кости; дада, буквально расслабляла. Её суставы чуть подрагивали, рёбра едва заметно сдвигались, и подростки, заворожённые этим представлением, шептались: ‑ У неё реально расслабляются кости.

Наконец, Скелет‑Татьяна нарушила молчание своим, на редкость низким и серьёзным голосом, будто специально изменила интонацию, чтоб придать моменту ещё больше важности:

– Короче, завтра гоним в «Макдак»!

Эти слова повисли в воздухе, и подростки переглянулись; в их глазах зажёгся огонёк; грядёт событие!

– Тань, а во сколько? – осторожно подал голос один из ребят, будто боясь нарушить священную атмосферу.

– Круть, я согласен! – тут же подхватил другой.

Скелет‑Татьяна выдержала паузу, наслаждаясь произведённым эффектом, а затем чётко произнесла:

– На большой перемене. Как только даёт звонок – отрываемся. Дима и Гоша – (имея в виду Георгия и Дмитрия) – через окна с ребятами вылетят, у них на первом этаже завтра уроки в это время. А мы – мимо Прыщавого.

Кажется, план был прост, подростки мысленно прокрутили его в голове, попытались представить каждый свой шаг. А затем кивки, короткие улыбки, обмен взглядами – всё это говорило: они готовы!

Докурив сигаретку с нарочитой медлительностью, Скелет‑Татьяна бросила окурок на пол, после чего одним точным, крутым движением, потушила его своей металлической ногой, и это был эффектный жест для подростков, молча смотрящих на костяную ступню. Затем, не оборачиваясь, она вышла из туалета, не спеша и уверенной, вальяжной походкой, чувствуя на себе кучу уважающих её глаз.

***

До звонка на большую перемену оставалось всего несколько минут, и школа сейчас словно застыла в напряжённом ожидании. На лицах подростков держались хитрые ухмылки; они потирали руки, бросали осторожные взгляды по сторонам, вздыхали, будто настраивая себя на решающий момент.

В одном из классов Скелет‑Татьяна выглядела спокойной; она сидела, не скрывая широкой улыбки, аккуратно прижимала ролики к своим металлическим ногам, и лёгкими, почти незаметными движениями она надевала их, и время от времени оглядывалась на своих товарищей по побегу; и также незаметно она одаривала их короткими, ободряющими улыбками. Всё же, во взглядах друзей читались лёгкая тревога и неуверенность, но сама Татьяна оставалась непоколебимой, и заражала этим.

Тем временем в других классах Скелеты Дмитрий и Георгий превратили ожидание в настоящий спектакль. Они дразнили одноклассников с нарочитой весёлостью, демонстративно указывая на часы и беззвучно отсчитывая секунды, и каждый отсчётный звук будто впрыскивал в воздух дополнительную дозу адреналина.

А в классе, где сидела Скелет‑Юлия, разыгрывалась своя драма: Борис Макаров чуть ли не разрывался изнутри; он отчаянно хотел передумать, отказаться от безумного плана, но твёрдо помнил данное Юлии обещание, и поэтому старался держать себя в руках, хоть и тревога выдавала его с головой. Скелет‑Юлия не отводила от него пристального взгляда, будто гипнотизируя его решительностью своими глазницами. Она словно чувствовала каждую его внутреннюю борьбу, каждую попытку отступить, но не собиралась сдаваться; её взгляд был твёрд и непреклонен: она не позволит ему сорвать их план; и Скелет‑Юлия до последнего продолжала заряжать Бориса своим неукротимым взглядом.

Учителя, конечно, ощущали в воздухе что‑то неладное. Они переглядывались, прислушивались к какому‑то нарастающему гулу, но даже не догадывались о масштабах предстоящего землетрясения. Они и представить не могли, что через считанные секунды половина школы взметнётся вверх, как стая взбесившихся, диких птиц, и рванет прочь из здания, на вожделенную свободу, устремившись в город.

И вот, пошёл отсчёт секунд! Время словно замедлилось, и каждый школьник затаил будто не дыхание, а свой дух. И даже Скелеты поддались этому коллективному порыву, с серьёзностью изображая это состояние затаённого дыхания. Скелет‑Дмитрий уже мысленно мчался по улицам на своём скейте; он сидел, слегка наклонившись вперёд, будто действительно находился в движении, и с восхищением смотрел на девчонок из группы «Тату» – Дарью и Вику, и ему нравился их азарт. Для девчонок подобные побеги когда‑то были почти рутиной, хотя даже они сейчас не могли скрыть волнения перед масштабом сегодняшней авантюры, и они сидели, едва заметно подёргиваясь, будто их тела уже чувствовали скорость предстоящего полёта.

Секунды тикали, как удары – три, два, один ... Звонок!

В следующую секунду класс, где находился Скелет Дмитрий, буквально взорвался, волна шума, смеха и весёлого хаоса накрыли помещение. Учительница подпрыгнула на месте, вытаращив глаза, и на мгновение ей почудилось, что здание сотрясает настоящее землетрясение, но нет, это была всего лишь сила юношеского задора, вырвавшегося на свободу, и этот ураган теперь невозможно было остановить. Учительница инстинктивно прижалась к школьной доске, и встала, как статуя; её жакет был уже испорчен мелом, но она не заметила этого, и широко раскрытыми, шокированными глазами следила за безумной картиной: подростки, будто снаряды, выпрыгивали через окно класса – прямо с первого этажа! Всё происходило с молниеносной скоростью; учительница встряхнулась, немного пришла в себя и бросила взгляд в окно, чтобы убедиться, никто ли не пострадал: слава богу нет. Подростки, похоже, просчитали всё до мелочей, они плавно приземлялись на сочную траву, а их смех и весёлые выкрики уже эхом разносились за школой.

В это же время охранник «Прыщавый» пережил нечто; он буквально окаменел – снова с чашкой чая в руке – и так, как никогда прежде за годы работы в школе. Прямо на него, хохоча во всё костяное горло, мчались Скелеты – Татьяна и Юлия, а за ними летела целая орда подростков.

Охранник почувствовал, как по спине пробежал холодок. Любимая чашка вдруг превратилась в его единственный щит, он инстинктивно выставил её перед собой, будто это была бронированная пластина. Его глаза говорили: «Только меня не трогайте».

Но слава богу для него, толпа не собиралась тормозить, и как пушечный выстрел пронеслась мимо охранника, и «Прыщавый» с облегчением выдохнул, увидев к тому же, что дверь осталась цела – хотя в первый момент ему почудилось, что подростки прошибли её.

И они вылетели на улицу, будто в новый мир. Свобода ослепительным и солнечным вихрем встретила несущуюся группу.

А бедный Борис Макаров кажется первый раз в жизни он бежал с такой скоростью, еле хватая ртом воздух, с трясущимися очками, и так старался, будто профессиональный спринтер на финишном рывке, думая лишь «Только не отстать, только не отстать!». За спинами Скелетов творилось настоящее веселье, и самыми шумными, пожалуй, были Вова Савельев, Юра, Пельмень, и синхронные Вика и Дарья; наверное, ни хватало лишь кассетного плеера девчонок с песней – «Нас не догонят».

Вика и Дарья, знавшие дорогу к Макдональдсу наизусть, бегали и одновременно выкрикивали маршрут Скелетам. До цели оставалось всего минут двадцать пути, но сейчас это казалось вечностью, ведь Скелеты мчались на скейтах и роликах, а остальные подростки едва успевали за ними, и то, потому что Скелеты то и дело выделывали трюки, используя всё, что встречалось на пути.

Прохожие на соседних улицах останавливались, как вкопанные: некоторые смотрели с изумлением, другие – с весёлым недоумением. Представьте: толпа подростков, преследующих оживших Скелетов на роликах и скейтах!

– Смотри, там там за костяшками несутся. Во дают! – хохотал мужчина с бутылкой пива, обращаясь к другу. Его широкая улыбка напоминала довольную свинку, а глаза искрились от смеха, и он явно не задумывался о странности происходящего – для него это было просто уморительное зрелище, и он стоял в своих грязных шортах и хохотал выдвинутой вперёд пузой.

Пожалуй, среди всей орды, только Скелет‑Юлия немного осторожничала, она умело мчалась на роликах, но очень внимательно, и плотно прижимая к себе Черепаху‑Скелета: а вдруг черепаха снова решится на воздушный полёт? И что потом, поиски по всему городу? поэтому Юлия держала её крепко.

И вся компания неслась вперёд, словно единая стихия, наполненная радостью и азартом. Ветер свистел в ушах, волосы и одежда развевались, а прохожие едва успевали отскочить в сторону, уступая дорогу этой неукротимой волне веселья. Казалось, сама природа была на их стороне: солнце ласково грело спины, а облака будто расступались перед этой безумной процессией.

Впереди уже маячил Макдональдс: жёлтая арка свободы уже сияла на солнце, и ребята заметили, как она золотилась и искрилась так, словно ещё сильнее заряжала в ответ их тела, и металлические тела в том числе. А рядом с блистающей аркой буквы «М» переливался огромный пруд, он манил своей зеркальной, лучезарной гладью, словно водное зеркало, отражающее радость этого дня.

До цели оставалось совсем немного.

***

Как заведённая карусель, учителя носились к кабинету директора, один за другим, одна за другой, и так, будто сам Козловский был виновником этого безумного побега. А Козловский никак не мог усидеть за своим массивным столом, и с каждой секундой его лицо всё сильнее заливалось фирменным его багрянцем ярости.

– Куда побежали‑то?! – громовым голосом взревел Козловский, ударив кулаком по столу.

– А чёрт его знает, – ответила одна из учительниц, нервно поправляя очки. – Орали про какой‑то «МакДак».

– Тут недалеко этот Макдональдс, – вставил другой учитель, осторожно заглядывая в лицо директора, будто ожидая молнии.

– Знаю, знаю! – рявкнул Козловский и вскочил со стула. – Куда ещё?! Конечно, в этот проклятый Макдональдс!

И весь на нервах, не зная куда себя деть, директор вытолкнул сам себя из кабинета, и в коридоре его глаза поймали перепуганного Прыщавого, и директор угрожающе надвинулся на охранника и повис над ним, как над главным виновником; тот, предчувствуя бурю, загнал себя в угол изо всех сил, и лишь осторожно пролепетал:

– Они ... они бы по мне пробежали.

– А, хорошо бы! – выпалил Козловский. И тут же, пытаясь спрятаться от собственного гнева, резко развернулся и снова ворвался в кабинет.

В следующие минуты Козловский кружил по кабинету и представлял себе устрашающий звонок из Министерства. Взгляд директора то и дело цеплялся за портрет Пушкина, будто искал у классика совета. Но Пушкин молчал. Ещё пару кругов и мрачного танца с отбиванием такта ботинком по паркету, ‑ и нервы Козловского не выдержали. Он резко остановился и прогремел:

– Ну сейчас я им устрою!

В этот момент в кабинет вошла завуч, она остановилась на пороге, ожидая от директора каких‑то решений.

– Посидите здесь, – бросил Козловский, и вылетел из кабинета с такой скоростью, что чуть не сбил завуча с ног. Женщина проводила его удивлённым взглядом, ‑ «Он что, всерьёз собрался гоняться за подростками по городу?»

И вот, словно маленький, круглый, пылающий колобок, директор вылетел из школы. Он даже не удосужился схватить пиджак, ‑ только белая рубашка и галстук, ‑ и Козловский помчался к машине, бормоча под нос угрозы. Он завёл машину так, будто собирался не просто ехать, а штурмовать крепость.

На мгновение директор обратил внимание на чересчур солнечную погоду; лучи солнца издевательски играли на асфальте, будто насмехаясь над его гневом, и будто пытаясь успокоить его. Но нетушки, это не могло смягчить его ярость, ‑ ни солнце, ни подростки, ни Макдональдс, ‑ его окончательно довели. Козловский чувствовал, что всё это – часть какого‑то заговора, и который он намерен разрушить любой ценой. И он напористо и торопливо вдавил педаль газа и поехал, нервно барабаня пальцами по рулю. И теперь, пока он мчался к тому ближайшему Макдональдсу, в голове уже разыгрывался целый спектакль: вот он входит в заведение, решительно проходит к центру этого обеденного зала, и оглушает весь этот чёртов праздник своим голосом: «А ну, марш в школу!». Эта воображаемая картина доставляла сейчас Козловскому настоящее ублаготворение, и он ясно рисовал себе то, как подростки испуганно, с проигравшим видом переглядываются, и как их щёки заливаются классическим румянцем от стыда. «Да, они ещё узнают, что за ними пришёл не просто директор, а сама школа!». И при этом Козловский чуть‑чуть тревожился, ‑ «а вдруг они не в самом этом ресторане? Вдруг носятся снаружи и вокруг этого Макдональдса? Тогда придётся орать на всю улицу?».

И внезапно, Семён вырвался из своих картинок в голове, и мысли улетучились. Глаза поймали сияющую, золотую букву «М», ‑ она будто ослепила Козловского золотым лучом. Директор начал тормозить, и почему‑то в лёгком сначала замешательстве, с хаотичными, почти неосознанным движениями рук, будто там висела не арка, а какой‑то неопознанный объект. Что‑то неожиданно вмешалось в его бурную внутреннюю драму и немного выбила почву из‑под ног. Тот солнечный луч, ‑ он отразился от золотой арки и ударил ему в глаза, ‑ и Семён медленно остановил машину. В следующий момент, перед Козловским, кроме арки, раскрылось небо: небо бескрайнее, ослепительно синее, и оно не было где‑то там, вдали, ‑ нет, оно было здесь, прямо перед глазами. Оно огромное, манящее, словно приглашает забыть обо всём и просто улететь.

Козловский вышел из машины. Порыв ветра ударил в лицо. Он взметнул галстук, заставил рубашку заиграть, как парус. Директор замер так, будто впервые за долгое время по‑настоящему ощущая жизнь. Воздух ощущался теперь не давящим на его коже, а наполненным светом, движением, свободой. И тут уши Семёна уловили шум где‑то там ... это был смех, очень весёлый и беззаботный, и доносился из «Макдональдса»; и этот звук разорвал хрупкую магию момента, но не смог полностью вернуть Козловского к реальности. Козловский с трудом оторвал взгляд от золотой арки, от светло‑голубого неба и от солнечного луча, который, казалось, специально дразнил его, танцуя на границе зрения. Луч будто целовал его в лицо – то самое лицо, которое всего пять минут назад пылало от злости.

И послышались сигналы автомобилей. Но они сейчас раздавались где‑то далеко, как тревожные крики чаек. «ты чего встал?» ‑ уже орал кто‑то из окошка. Но Козловский уже не слышал. Он стоял прямо, как монумент, такой непоколебимый, будто застывший во времени, и казалось, его душа уже унеслась туда вдаль, оставив тело сторожить этот странный рубеж между реальностью и видением.

А потом, взгляд Козловского приковал пруд! Это была прекрасная зеркальная гладь, в которой отражался золотой силуэт «Макдональдса». И солнечный луч, теперь скользнувший по воде, превратил это отражение в ослепительную вспышку, ‑ и тогда время растворилось. В тот самый миг, когда отражение «Макдональдса» дрогнуло, перед глазами Козловского возникло нечто, что Козловский ни сразу осознал: это был гигантский зелёный Дуб! Да‑да, это был огромный массивный ствол, держащий на себе густую крону. И теперь листья, как резные изумруды, играли на том ослепляющем солнце, создавая кружевную тень. Это же невозможно: что это, игра уставшего разума или дверь в иной мир?

Тут тело директора наполнилось невесомостью, и почувствовал он, как вдруг утратил связь с гравитацией. И наступила лёгкость, ‑ невероятная лёгкость от пронзительной гармонии этого видения. Макдональдс исчез, остался только Дуб. И всё ещё уши Козловского улавливали смех и весёлые возгласы. Он узнавал голоса своих учеников и Скелетов, ‑ они кружили где‑то возле Макдональдса. Но теперь, для директора эта суматоха превращалась в волшебный хоровод у подножия дуба. Их отражения плясали на поверхности пруда, а шум города теперь будто слился с ними в единую симфонию. А потом у Козловского дрогнул глаз: чья‑то влажная ступня пересекла всю картину. «Это что, огромная нога, больше самого Макдональдса?». Но нет, ‑ это была всего лишь ножка Вики, фанатки «Тату», которая сейчас была без подруги, и решила помочить ноги в пруду; она наслаждалась моментом.

А видение Козловского не рассеивалось, а более того, трансформировалось, ‑ и Вика в своём школьном наряде плавно превратилась в русалку. Да, настоящую русалку, с длинными струящимися волосами и загадочной улыбкой. Теперь она уже не сидела у пруда, а словно висела и нежилась где‑то на ветвях зелёного дуба, будто парила в них. А сам же пруд превратился уже в легендарное Лукоморье!

Реальность уже полностью теряла свои границ; Козловский уже ни на шутку закружился, но чудом сохранял равновесие, и будучи в этом водовороте образов, он не сопротивлялся, пока ощущения становились всё более яркими и осязаемыми. Затем он рискнул и оторвал взгляд от пруда, в котором созерцал отражение «Макдональдса» и Вики, и поднял глаза. И тогда он увидел полную картину. У огромного, прекрасного зелёного дуба творилось нечто невероятное: там ветви шептались между собой, и листья переливались всеми оттенками изумруда, а в кроне мелькали тени, и не просто птицы, а сказочные существа, словно охраняющие этот волшебный мир. И время окончательно растворилось, позволяя Козловскому впитывать каждую деталь этого чуда. Теперь он стоял на грани двух реальностей, не в силах, и не желая, вернуться в привычный мир. Здесь, в этом мгновении, всё обретало смысл: смех учеников, солнечный свет, рябь на воде, ‑ всё становилось частью великой сказки, в которой каждый мог найти своё место, и даже строгий директор школы. Перед Козловским развернулась дикая, но удивительно гармоничная картина: там леший бродил у дуба зелёного, и избушка на курьих ножках стояла без окон и дверей, а тридцать витязей прекрасных чредой из ясных вод выходили.

Директор не нашёл в себе сил даже тряхнуть головой, чтобы развеять наваждение, и напротив, дрожь пробегала по его телу, словно электрический разряд, настолько завораживающим был этот хаос. Всё здесь существовало в удивительном единстве, ни одна деталь не мешала другой, а лишь дополняла, создавая цельную картину, и Козловский чувствовал, как его внутренняя суть рвётся туда, вперёд, желая окунуться в этот волшебный мир и стать его частью. Взору директора уже открывалась целая повесть, ‑ где в темнице тужит царевна, а бурый волк верно служит ей; где ступа с Бабою Ягой, бредёт сама с собой, растворяясь в дымке сказочного тумана.

"Ай да Семён, ай да сукин сын!" – послышалось в ушах Козловского, и послышалось так, словно кто‑то невидимый восхитился его несопротивляемости в этот невероятный миг, в эту секунду, которую Козловский растянул, и тем самым будто открыл себе дверь в вечность.

Да, вот оно, «У лукоморья дуб зелёный», прежние размышления Козловского! Или же – «У пруда Макдональдс жёлтый».

И вдруг случилось прикосновение: что‑то мягкое, тёплое и пушистое скользнуло по плечу Козловского; оно обвило его шею, словно лаская. Это был Кот учёный! Мифический зверёк кружил вокруг директора, будто убаюкивая его. И когда ласковый хвост кота скользнул по рубашке Козловского, то директор сильно вздрогнул от неожиданности и подпрыгнул на месте, и тогда ....

Тогда, вместо пушистого Кота учёного, он заметил чью‑то руку, грубо расшатывающую его плечо. Обернувшись, Козловский столкнулся с разъярённым лицом мужчины, видимо армянской национальности, который с агрессивным возмущением в голосе прокричал:

– Ты чего встал как пень? Смотри, дорогу закрыл, Ара!

Козловский, на вид словно очнувшийся от глубокого сна, тут же бросился к машине. Движения были резкими, почти автоматическими: он быстро завёл автомобиль, чуть поехал и припарковал его где‑то подальше от пруда, освобождая путь машинам, которые сигналили уже несколько минут. Затем, откинувшись на спинку сиденья, Козловский попытался отдышаться. Но даже с закрытыми глазами он всё ещё видел перед собой тот волшебный мир. Его разум отказывался отпускать видение

Когда же директор наконец открыл глаза, заморгал и вновь уставился туда, в сторону волшебства, то увидел, что сказка рассеялась. Перед ним вновь предстала реальность: вместо величественного дуба, он увидел привычный «Макдональдс» у пруда; вместо русалки, сидящей на ветвях, теперь школьница Вика, беспечно сунувшая ноги в воду и наслаждающаяся тёплым солнцем; вместо тридцати витязей ‑ подростки, довольные и сытые, вышагивающие из Макдональдса; вместо лешего – старый бездомный алкоголик, который еле передвигается, жадно поглядывая в сторону заведения; вместо Бабы‑яги – старуха‑пенсионерка, на ходу, злобно подсчитывающая последние копейки, и презрительно бросающая взгляды на «Макдональдс», бормоча проклятия себе под нос. И избушка на курьих ножках теперь превратилась в небольшой гаражик для автомойки; а темница с царевной обернулась скромным жилым домом, где красавица со скучающим видом, прислонившись на подоконник, глядит из окна, а рядом с ней высунулась мордочка домашней собаки.

Последним, что заметил Козловский, была весёлая суета у пруда: там Скелеты, хохоча, бежали к воде, а за ними мчались Борис Макаров и Вова Савельев, и в следующий миг все они с громким смехом прыгнули и врезались в зеркало пруда, взметнув фонтан брызг.

Козловский медленно завёл машину. Движения его были осторожными, почти бережными, будто он боялся потревожить остатки волшебного сна. Он аккуратно развернул автомобиль и поехал обратно.

***

Скелеты: Георгий, Татьяна, Дмитрий и Юлия, последняя ни выпуская из костяных ручонок Черепахи‑Скелета – с победным, ликующим видом выплывали из пруда, как герои фантастической постановки: с комично мокрыми черепами, они выглядели одновременно нелепо и пугающе, когда с их металлических щёк и подбородков стекали капли воды, и будто они освежались ими. Подростки вокруг хохотали, указывая на них пальцами, а вот прохожие и посетители «Макдональдса» невольно ёжились – зрелище и впрямь было из ряда вон выходящим. Неподалёку проносилась Ксения Петрова на самокате, и вся счастливая, дальше некуда; она ловко примкнула к побегу из школы в самый последний момент, и её щёки всё ещё горели от волнения; она помнила, как перед тем, как присоединится к побегу, глубоко вдохнула, будто готовилась к прыжку с парашютом, и смело рванулась вслед за толпой, боясь отстать и потеряться в этом хаосе радости; и теперь она веселилась без удержу.

А внутри «Макдональдса», сейчас, разыгралась своя драма: маленькая девочка, поглощённая уже четвёртым гамбургером, вдруг пронзительно взвизгнула:

– Там Скелет из воды вышел!

Её палец указывал на пруд, и вся семья, только что вошедшая в заведение, застыла в шоке. Они не знали, что эти самые скелеты, ещё до их прихода, уже почти обжили «Макдональдс», заставляя сбежавших вместе с ними школьников выуживать из карманов последние монеты на завтрак. И сейчас, пока семья за столиком в страхе и недоумении прижалась к спинкам стульчиков, молодая кассирша, не теряя профессиональной улыбки, бросилась на выручку:

– Да не пугайтесь! Ребята сказали, что это роботы. Шутка просто!

И кажется, это успокоило всё заведение, хоть никто и ничего толком не понял.

А тем временем из пруда вынырнули Вова Савельев и Борис Макаров. Оба насквозь были мокрые, и такие сияющие и довольные, будто только что совершили кругосветное путешествие. Борис держался более сдержанно, а Вова же был воплощением неукротимой энергии, и казалось, заполнял собой всё пространство; Вова улыбался так, будто заявлял права на этот пруд и Макдональдс разом – «моё, навеки, по выходным!». Оба устроились на скамейке у Макдональдса, подставляя мокрые рубашки и майки тёплым лучам солнца, и откинулись назад, теперь отправляя улыбки синему, доброму небу, которое точно было сейчас на их стороне и улыбалось им.

Потом, в прекрасном, замерзшем моменте, Вова чуть выровнялся, ещё больше оживился, своим весёлым лицом уставился на Бориса, и сказал:

– Слышь, Борь, а я вчера с мамой всё‑таки посмотрел этот её фильм – «Бриллиантовая рука».

Борис чуть удивлённо приподнял бровь, но улыбка уже пошла от такого сюрприза:

– О, любишь советские фильмы?

Вова игриво замахал рукой с какой‑то комичной серьёзностью:

– Да нееет, я их вообще никогда не смотрел! Но мама‑то годами смотрит, обожает. Ну и я решил, в конце концов, посмотреть хотя бы этот.

– Ну и как?

И тут Вова, не собираясь скромничать в своём восторге, взорвался фразой, как петарда:

– Слышь, просто бомба!

Борис только молча смотрел на него. Тогда Вова энергично поддел друга, легонько толкнув в колено и сказав:

– А этот Советский Союз ничего так, да? Не только же линейки с этими ...

И Вова замер на миг, и быстренько перед ним промелькнули кадры прошлого: Дружина Иваныч, Скелеты, бесконечные правила и наставления. Но он, не разрешив себя засосать в тёмные уголки, тут же тряхнул головой и прогнал воспоминания. А Борис всё молчал, видя перед собой совершенно другого Вову, открытого, искреннего, заражающего своей энергией. И сейчас, солнце било им в глаза с такой озорной настойчивостью, что Вова на мгновение зажмурился, а потом, будто бросая вызов самому небу, с наслаждением выкрикнул во весь голос:

– Остров Невезения!

Тут голос мощно пролетел поблизости, и остановил подростков, которые разом умолкли и уставились на Вову с Борисом. Вова повернул голову к Борису, и в его глазах заплясали такие же озорные искорки, как и в синем небе. Он открыл рот и, начав с едва слышного шёпота, пустился в песню:

– Весь покрытый зеленью, абсолютно весь, остров невезения в океане есть.

И пошли узнаваемые жесты; и жесты эти Вовы выглядели настолько точными, настолько кинематографичными, что казалось, перед всеми вдруг ожила сцена из любимого фильма. Он копировал Андрея Миронова из «Бриллиантовой руки», и копировал с такой самоотдачей, с такой искренней радостью, что и все, даже самые равнодушные и спешащие прохожие теперь невольно начали останавливаться, буквально завораживаясь этим представлением. «Неужели фильм запал ему настолько глубоко?» – мелькали мысли у случайных зрителей.

Но магия не ограничивалась одним Вовой. Борис Макаров, поначалу просто слушатель, постепенно погружался в этот театральный вихрь. Его взгляд смягчился, стал чуть мечтательным, почти таким же, как у Юрия Никулина в тех самых кадрах. И теперь словно по невидимому мосту дуэт советских актёров перешагнул сквозь время и пространство, и воплотился здесь, в этом парке, в облике двух подростков. Они не просто подражали героям – они стали ими, захваченные единым порывом, единой энергией.

Вова набирал обороты; песня звучала всё громче, наполняясь той самой жизнью и юмором:

– Там живут несчастные люди – дикари, на лицо ужасные, добрые внутри!

При этих словах руки Вовы театрально взметнулись в сторону Скелетов, и вдруг, вся сцена обрела дополнительный смысл. Совпадение стало поразительным: Скелеты с их эксцентричной внешностью действительно напоминали тех самых «дикарей» – пугающих на первый взгляд, но по‑своему обаятельных. И словно про них были эти слова – «на лицо ужасные, добрые внутри», это же и есть металлические Таня, Дима, Гоша и Юлия! Борис, осознавая эти смыслы, слушал друга с застывшим на лице восторгом.

И теперь никто не сомневался: перед глазами уже десятков восхищённых зрителей, собравшихся вокруг кольцом, материализовался сам Андрей Миронов – живой, искрящийся, заражающий своим азартом, а рядом, Юрий Никулин – спокойный, ироничный, но не менее обаятельный. Теперь, будто по велению того через чур синего неба над их головами, их прошлая история – история «очкарика» и «главаря банды» – окончательно растаяла! – и остались только музыка, смех и мгновение, застывшее в воздухе.

– Крокодил не ловится, не растёт кокос, – голос Вовы уже гремел, словно оркестровая партитура, а энергия, исходившая от него, была почти осязаемой.

И наступила кульминация, когда Вова вскочил с места и начал танцевать. Многие из собравшихся не выдержали такой кульминации и начали громко заливаться смехом, видя крупное и неуклюжее тело Вовы, но которое, сейчас, словно забыло о законах гравитации, двигаясь с удивительной лёгкостью и грацией, кружась и приплясывая. Всем вдруг показалось, что тело Вовы потеряло вес. Он не просто танцевал, он буквально парил, точь‑в‑точь, как Миронов на палубе. И теперь казалось, хохотало пол‑Москвы, вместе с подростками и Скелетами, но это был очень‑очень добрый хохот.

И тут, Черепаха‑Скелет, в металлических ручонках Юлии, и вся тоже мокрая после пруда, вдруг начала подпрыгивать, словно в такт самому Вове.

‑ Ахаха. – воскликнула Ксюша Петрова, стоявшая как раз рядом. – смотрииите, танцуееет.

И масса изумлённых лиц повернулось к Скелету‑Юлии. И теперь раздался ещё более сильный всеобщий хохот. Черепаха быстренько размахивала своими конечностями в воздухе, будто имитируя танец; и Скелет‑Юлия пыталась поймать Черепаху‑Скелета, которая будто отталкивалась от её костяных ладоней, чтобы вытворить в воздухе нечто подобное, что делает этот лучезарный «Вова‑Миронов».

***

Козловский уезжал обратно в школу, но то и дело моргал, пытаясь стряхнуть с век наваждение – Дуб у Лукоморья, причудливо переплетённый с золотистым силуэтом Макдональдса у пруда. Эти образы, словно кадры из сна, всё ещё продолжали липнуть к сетчатке, мешая разглядеть размытые контуры дороги; он чувствовал себя так, будто только что сошёл с безумного аттракциона, с самых крутых американских горок.

Но не успел он прийти в себя, как реальность ударила его новой неожиданностью. Резкий скрежет тормозов, и прямо перед носом его машины возникает другая машина; и не просто машина, а какой‑то сосуд, наполненный агрессией до краёв. Из неё тут же выскакивают четверо чеченских юношей. Их позы, взгляды, даже молчание – всё кричало: «Мы готовы к конфликту. Мы этого хотим».

Сначала Козловский прячется под рулём, но уже скоро, долг директора и привычка сглаживать острые углы берут вверх. Он выходит из машины, но не как воин, готовый к битве, а как миротворец, надеющийся на здравый смысл, хотя в глубине души понимает: здесь здравого смысла нет.

– Ты водить умеешь, осёл? – взрывается один из парней, размахивая руками.

И теперь, четверо небритых, с горящими глазами, надвигаются на Козловского. Они уже не разговаривают – они угрожают, а Козловский делает шаг вперёд, наивно полагая, что сможет их утихомирить; в его голосе – попытка сохранить спокойствие, хотя внутри всё сжимается от тревоги:

– Ребята, я чуть вас не задел? – произносит он, выдавливая из себя улыбку.

– Я щас тебя тут так задену! – рычит в ответ чеченец.

И Козловский не успевает даже моргнуть, как его окружает вихрь чужих, грубых рук. И около восьми лап тут же хватают его и куда‑то тянут.

В тот же момент слышится резкий голос:

– Вы чё творите?!

Это молодой юноша, прохожий, не побоявшийся вмешаться, и он, сразу же, даже не раздумывая, смело бросается на агрессивную четвёрку. Но один из агрессоров взмахивает ногой: удар – и смелый защитник летит кувырком.

В этот момент, Козловский, еле заметивший отлетевшего юношу краем глаза, буквально взорвался криком, и его лысина и лицо залились – его же фирменным багровым пламенем; но сопротивляться было сложно, слишком грубые руки вцепились в него, пытаясь куда‑то затащить. Одна ладонь жёстко стиснула его голову, вдавливая её, будто пытаясь вмять в плечи. В этот миг Козловский ощутил себя загнанным преступником, словно полиция догнала его в тёмном переулке и теперь старается прижать к земле.

Но директор до последнего не сдавался – он извивался, брыкался, молотил руками, хотя понимал: всё бесполезно, его уже тащили, как безвольную куклу. Что они задумали? Чеченцы явно намеревались затолкать его в машину, подальше от людских глаз, и видимо, чтобы там расправится с ним Козловский издавал уже звуки, которые были нечто средним между криком и звериным рыком.

И только в самый последний момент руки нападавших вдруг задрожали. Их хватка вдруг ослабла, словно руки были поражены невидимым током, а затем и вовсе отлетели от Козловского. И последовала лавина брани.

‑ Валим отсюда! – крикнул чеченец.

Козловский судорожно выпрямил спину; глаза метались, пытаясь осознать происходящее. И вдруг он увидел живую бурю, но перед глазами стоял лёгкий туман от перенапряжения, и сразу он чётко это бурю не разглядел. У Козловского перехватило дыхание, ведь буря неслась, как казалось, прямо на него. А затем Семён потёр глаза и чётко разглядел эту бурю: это была его школа, его дети! Впереди мчались Скелеты – Татьяна, Георгий, Дмитрий и Юлия. Это была спасительная буря. И Скелеты, вместе с отрядом подростков сзади себя, неслись с громким боевым кличем: – А ну, идите сюда!

И агрессивная чеченская группа, ещё секунду назад казавшаяся неукротимой, вдруг съёжилась. Теперь это были струсившие котята, которые сейчас лишь хотели спастись, и сразу же поджали свои хвосты, только увидев Скелетов, приготовивших металлические кулачки. Четверо парней молниеносно бросились к своей машине. Но всё же Скелет Дмитрий, опережая по скорости остальных Скелетов, настиг их. Последовало несколько метких металлических пинков, и один из чеченцев взревел на всю улицу, как младенец.

А Скелет‑Юлия уже была рядом с Козловским. Её движения были нежными:

– Тише, тише. Всё хорошо, директор.

Она бережно положила Черепаху‑Скелета на капот машины директора, а затем, обеими руками поддержала его, помогая с равновесием.

– Мы как раз бежали обратно в школу, – говорила Скелет‑Юлия, – и увидели этих уродов, и вас, издалека.

Козловский лишь бессвязно бормотал, всё ещё пытаясь отдышаться, а в голове пульсировала одна‑единственная мысль: «Что было бы, если бы не Скелеты?»

***

Семён Козловский возвращался в школу, топая к зданию школы имени Пушкина при помощи Скелета‑Юлии, оперевшись на неё и положив руку на её металлические плечики, и с таким видом, будто оставшийся в живых после исторической битвы, будто сейчас происходит эпический возврат полководца с поля боя. И израненный, но не сломленный Козловский, шёл в окружении школьников, которые выглядели сейчас верными солдатиками, и которые готовы были заслонить его собой. С таким видом он вошёл в школу, и сразу же его принялась атаковать теперь уже учительская толпа; они в панике подбежали, как только заметили его у входа, окружённым десятками школьников и четвёркой Скелетов, и не понимая, почему он с таким с отважным видом пробирается в школу. Те подростки, что шли совсем рядом, тревожно следили за шагами директора, и так и не могли определиться – «подержать может за спину, или нет?».

– Господи, Семён Аркадьевич, что случилось? – бросила одна из учительниц и разинула рот. И остальные учителя, столпившиеся за её спиной, также разинули рты.

Но Козловский не поднимал головы, а только держал поднятой руку, как бы демонстрируя, что цел, и говорил: – Так‑так, спокойно.

‑ Мы звонили в Министерство, ‑ заявил другой учитель.

И от этой новости Козловский словно получил удар в лицо.

– Зачееем? – вырвалось у него сквозь стиснутые зубы.

– Как это зачем? – явно опешила от такой реакции учительница.

Но Козловский сейчас был не в силах ничего объяснять, и поэтому, не глядя на группу ожидающих ответов учителей, молча двинулся дальше. А когда он дошагал до двери кабинета, то лишь тихо поблагодарил Скелета‑Юлию, коснувшись её металлического плеча, и так, будто поласкав. А за одно и он лёгким жестом прошёлся своим пухловатым пальцем по панцирю Черепахи‑Скелета, будто шутливо благодаря и её. И с тихим щелчком дверь закрылась за ним.

В кабинете его ждал Александр Сергеевич на портрете. Семён не дошёл до своего стола, а остался стоять у двери, когда первым делом столкнулся с Пушкиным будто с глазу на глаз. И Козловский почувствовал всем телом ‑ поэт сегодня ответил ему самой жизнью.