Читать онлайн "Неожиданная находка в Лиении. Часть 8"

Утром я застряла на лестнице.

Ничего не случилось. Просто на третьей ступеньке тело притормозило и подождало. Оно привыкло, что под лопатками сейчас мягко защекочет, загудит тёплой струной и возьмёт на себя половину веса. Я постояла в носках и пижамных штанах, держась за перила. Струна молчала. Спустилась сама, считая ступеньки, как в шесть лет.

Два дня я носила каркас. Нервная система уже переписала штатное расписание. «Потом без него скучно», — предупреждал Серёжа. Мог бы уточнить, что скучно будет не мне, а телу, причём организму плевать на моё мнение. Интересно, это у всех испытателей так или конкретно моя воля никуда не годится. Спрошу. Он наверняка обрадуется и запишет меня в статистику.

Внизу пахло валерьянкой. Зинаида Павловна собирала сумку.

Сиделку мне наняли, когда я ещё честно лежала. За эти дни я выучила её наизусть: как она гремит ложечкой в стакане, смотрит сериалы без звука, потому что «и так всё понятно», поджимает губы, если я иду в туалет без сопровождения. Сегодня её отпустили насовсем. Официальная формулировка: выздоровление.

Я слонялась рядом, пока она складывала вещи, и подала очечник с тумбочки. Она проверила молнию на сумке, застегнула пальто, глянула на себя в зеркало в прихожей и поправила берет.

— Кефир в холодильнике, — сказала она. — Свежий. Отцу скажи, чтобы горячее ел, а то вы тут оба на бутербродах.

— Скажу. Спасибо вам.

— Носки шерстяные я тебе в комод положила, в нижний ящик. Не смейся. Спине твоей ещё пригодятся.

Я открыла ей дверь. Она шагнула за порог и остановилась.

— За тридцать лет, милая, я всякое видела. И инсульты, и после аварий поднимала. — Она перехватила сумку. — Но кости так не срастаются.

Я молчала. Она и не ждала ответа. Кивнула и пошла вниз, ступенька за ступенькой, не торопясь. Я стояла в дверях, пока внизу не хлопнуло.

Врач. Отец. Теперь сиделка. Список рос сам, и повлиять на него я не могла никак. Я закрыла замок и пошла мыть посуду. Тарелок было три. Я вымыла их очень тщательно.

Отец вернулся в восьмом часу. Сначала машина под окнами, потом ключи. В прихожей он молча стоял с минуту. Он всегда так делает, отделяет завод от дома, но сегодня пауза затянулась.

Ужинать не стал. Принёс из багажника ящик, поставил на верстак в углу за кухней и включил лампу. Керны. Серые цилиндры в маркированных чехлах, штук двадцать. Он начал их перебирать: доставал, поворачивал под светом, сверялся с журналом, записывал. Я выросла под стук этих цилиндров. Налила себе чаю, села на табуретку у верстака. Мы оба знали, что сейчас будет.

— Подай лупу. В ящике, под пассатижами.

Я подала. Он навёл её на срез керна и долго смотрел.

— Комиссия сегодня закончила. Дело закрыли. Нестабильный образец, спонтанный распад структуры. Охрана подтвердила, что он фонил всю неделю.

— Ну и хорошо.

— Хорошо. — Он отложил лупу, взял карандаш, черкнул в журнале. — Только образцы не рассыпаются по расписанию, Вика. Этот пролежал в боксе четырнадцать дней. И распался в те самые двадцать минут, когда рядом стояли посторонние. За две недели там не было никого. Потом пришли твои одногруппники, и на тебе.

Я отпила чай. Горячий. Обожглась и стала дуть.

— Одногруппников я, кстати, проверил. — Он вынул следующий керн, размотал чехол. — Запросил деканат. Личные дела на месте, зачётки на месте, у одного пересдача по матанализу. Всё сходится. Слишком идеально. У живых студентов вечно потерянные справки, незакрытая физкультура, академка. А эти двое как из каталога.

— Пап, ну мало ли аккуратных людей…

— Мало, — прервал он. — Дальше телевизор. Ты сказала, у тебя сериал, там завод показывают. А я в трубке слышал нашу громкую связь. Начальника второй смены вызывали к диспетчеру. Голос Люды из аппаратной, я его двадцать лет слушаю. — Он повернул керн под лампой. — Наша связь по телевизору не идёт.

Сказать было нечего. Я взяла со стола его карандаш и стала крутить в пальцах. Он не отобрал.

— Снимки твои я видел. Игорь Борисович звонил. Сорок минут разговаривали: двадцать он объяснял, что такого не бывает, ещё двадцать спрашивал у меня, чему его учили в институте. — Отец записал номер керна в журнал. — Ты удивительно быстро поправилась, Вика.

— Мне повезло с организмом?

Мы оба понимали, как это звучит. Он опустил голову к журналу и спрятал улыбку. Получилось у него плохо.

Керн лёг в ящик. Отец снял очки, положил их на журнал и повернулся ко мне. Без очков лицо у него сделалось старше.

— И последнее. Там, в боксе, ты начала оправдываться и одёрнула рукав. Двумя руками, вниз. Ты так делала в шесть лет. Стояла над разбитой вазой и рассказывала мне про кошку. — Он помолчал. — Которой у нас тогда ещё не было.

Вазу я не помнила, кошку тем более. А жест, выходит, жил во мне все эти годы и дождался.

— Я не спрашиваю подробностей. Заметь. Я весь вечер не задал ни одного вопроса. Захочешь, расскажешь сама. Но врать мне не надо. Вот этого не надо, Викуш.

Карандаш в моих пальцах остановился. Между обещанием, которое я дала на берегу Курьи, и человеком в старом свитере напротив не было никакого коридора. Я искала его весь вечер, пока мыла тарелки, пока грела чайник, а нашла только сейчас, глядя на ящик с кернами. В нашей семье он существовал всегда. Только ходил по нему один отец.

— Тогда давай так. — Я положила карандаш. — Я буду говорить. Вслух, прямым текстом. Ты спрашиваешь, я отвечаю: «не могу сказать». И это будет правда. Устроит?

Он смотрел на меня и молчал. Я досчитала до пяти и пошла до конца:

— Ты всю жизнь не рассказываешь, что у вас в третьем корпусе. Я в детстве спрашивала. «Подрастёшь, узнаешь». Я подросла, и всё равно нельзя, и ничего, живём. — Я пожала плечами. — Теперь и у меня есть свой третий корпус.

Отец взял очки, повертел их и не надел. Посмотрел на керны, потом на меня. В закрытом секторе я не была ни разу в жизни. Он проводил там половину рабочих дней все мои двадцать лет.

Кивнул. Один раз.

— Йогурт будешь? Я по пути в магазин заскочил.

— Буду.

Он достал две упаковки. Мы поели, и он рассказал, что на новом месторождении опять проблемы с подрядчиком, а я ответила, что Зинаида Павловна оставила мне шерстяные носки, и он хмыкнул. Потом сполоснул свою посуду, забрал журнал с верстака и пошёл к себе. У двери остановился.

— Спокойной ночи, Вик.

— Спокойной, пап.

Лампа над верстаком осталась гореть. Я выключила её, вернулась на кухню и села.

Сделка была заключена. Больше не нужно выбирать, кого предавать. Взрослое ощущение. Одна беда. Чтобы честно молчать, надо знать, о чём молчишь, а я владела собственной тайной кусками. Чёрный камень. Серая пыль. Уборщик, который двадцать лет ждал пароля на родном языке. В заметках телефона лежали пятнадцать пронумерованных вопросов, первым стояло «как ты нашёл овраг», и отвечать на них мне обещали каждый день. Не «когда-нибудь». Не «после гарантий». Регулярно, номер не блокировать, рассказать всё.

Я открыла переписку и перечитала её сверху вниз. Моё деловое «пропуска будут завтра». Его «спасибо». Потом извинения за девять сброшенных звонков и «был вне зоны доступа». Я заулыбалась на этом месте ещё день назад. Вне зоны доступа он был.

Экран погас. Я нажала кнопку, и переписка зажглась на том же месте. За стеной шумела вода. За окном, в сумерках, мерцал фонарь. Завтра отец уедет к восьми, у меня будет пустой дом, список вопросов и ни одного ответа.

А чего, собственно, завтра.

Я нашла номер и нажала вызов раньше, чем внутренний бухгалтер закончил считать.

Гудок. Второй.