Читать онлайн "Скелетики"

1. Скелетик Я!

Постепенно актовый зал школы имени Пушкина наполнялся. Внутрь вливались учителя и ученики, как два разных потока: первый – сдержанный, с нотками скучающего достоинства, второй – бурлящий. Теперь, когда Скелеты устроили переворот в школе, вернули свободу, и Дружина Иваныча с её организаторством и правилами канула в лету, это снова те самые «актовые дни»; это способ расслабления для учителей, и снова арена розыгрышей и подколок для подростков, местечко, где можно высмеять друг друга без страха последствий. Но вместе с этим, теперь стоит лёгкая растерянность: кто же задаст тон этому вечеру?

Как обычно, учителя беседовали с усталым видом; они обсуждали всё на свете, кроме самой школы, и все знали: ученики скорее всего устроят привычный спектакль, от бездарных номеров из классических пьес, до нелепых пародий на поп‑звёзд.

Некоторые из учителей перешёптывались «появится ли директор?». Они ещё гадали об этом, хотя слух о том, что Козловский пьёт у себя в кабинете, уже разнёсся среди всех взрослых в этом зале.

Когда уже зал заполнился до отказа, учителя, приняв нарочито скучающий вид, начали позевывать, будто оказывали великое одолжение, присутствуя здесь. Многие старшеклассники, не отрываясь от своих мобильников, равнодушно скользили взглядами по сцене. Лишь младшеклассники, а некоторые совсем как дети у рождественской ёлки, с нетерпением ждали чего‑то яркого, взрывного, может даже незабываемого. Как и всегда, мест всем не хватило, и десятки учителей и подростков втиснулись у стен. Тогда на сцену, как по принуждению, поднялась одна из учениц. Она встала в центре, раза три подправила вверх и низ одежды, потом неуверенно начала, и её речь стала напоминать замедленную съёмку: она мялась, заглядывала в бумажку, с трудом выдавливала заученные фразы о «единой семье школы»; и аудитория заёрзала.

– Ну давай быстрее, блин! – полетел возглас из задних рядов.

И быстро по залу прокатилась волна смеха и других издевательских словечек.

Девушка на сцене старалась держаться, как‑то продолжила речь, но тут . Случилось неожиданное! На сцену буквально вылетело нечто. В первая секунду по рядам прошло такое замешательство, будто все увидели какой‑то мини‑метеорит, пронёсшийся по сцене.

И затем, зал узнал его, Скелета‑Дмитрия; у него спущенные джинсы и яркая футболка, и кроме того, его металлическое, и очень дерзкое лицо, полным полно вызова. От резкости момента все подростки замолчали, и уже сам актовый зал от этого сюрприза задержал дыхание.

А потом, начался РЭП! И какой ...

Ни прошло и полминуты, как все школьники и школьницы, от старших до младших, буквально закружились на местах; их глаза загорелись, а кулаки сжались.

‑ Дима давааай! – пошли первые выкрики.

Через минуту они уже сидели на краю стульев, готовые сорваться в любой момент. По залу прошла мощная волна драйва, да такая, от которой подростки теперь вряд ли удержатся Их вид уже кричал о том, что они вот‑вот взлетят на сцену и запляшут со Скелетом.

‑ Это что за ужас! – бросали уже учителя.

А Скелета‑Дмитрия уже не остановить, он превратился в настоящий вихрь энергии, завладевший актовым залом. Та девушка, стоявшая на сцене, как вкопанная, теперь будто попала в эпицентр урагана, и какое‑то время продолжала растерянно стоять, не зная куда себя деть; потом её буквально вытолкнуло прочь, как пушинку, подхваченную порывом ветра. Вскоре Скелет‑Дмитрий рванулся к краю сцены. Он вытянулся к подросткам в такой сложной позе, что казалось, он не стоит, а парит в воздухе. Было видно, как его металлические пальцы дрожали в такт музыке, а улыбающийся череп излучал заразительное веселье, и он бросил в зал вызов, очень ритмичный и дерзкий:

– Кто самый клёвый мастер подачи прикольных фраз?

И в ответ, десятки голосов слились в едином ритме, и зал превратился в салют из хорового ответа:

– Дима! Дима! Дима!

Затем, Скелет‑Дмитрий, упиваясь успехом, указал металлическим пальцем на остальных Скелетов в зале:

– Да спросите у Таньи и Юльки – конечно, Димас!

Но посмотрим срочно на взрослых, что с ними происходит?

Их ряды уже вскипели, как котёл на огне. Оттуда уже таким же хором доносились усиленные возгласы:

– Да что это такое?! А ну вызовите директора. Немедленннооо!

Они в панике оттряхивали одежду, будто Скелет‑Дмитрий материализовался на них, как назойливая пчела, и их взгляды действительно теперь метались по залу в отчаянной надежде увидеть директора, может где‑то спрятавшегося за углом, и пускай пьяного, какого угодно, лишь бы положил конец этому балагану! Но директора не было ни в одном углу, как бы не заостряли зрение учителя, а хаос только набирал обороты. Скелет‑Дмитрий, не теряя ритма, теперь уже виртуозно жонглировал плеером, тем самым, что принадлежал Вике и Дарье. И кажется, девушки уже смирились с потерей: гаджет навсегда останется в руках музыкального демона.

– В больших карманах плеер крутого музона! – продолжал Скелет‑Дмитрий. – Внимание, девчонки! Не найти такого второго!

Многие даже не успевали замечать, что в металлических пальцах Дмитрия всё же игрался клочок бумаги, и похоже, он заранее готовил этот номер; может быть, он писал эти строки затяжными ночами в лабораторной, где Скелетам приходилось долго ожидать рассвета. И теперь в актовом зале прозвучал тот припев, к которому Скелет‑Дмитрий всё это время приближал подростков.

– Скелетик он, нет – я, нет – он, нет – я, нет – он, и я Скелетик – я!

Татьяна, Георгий и Юлия, которые, хоть и были сыты по горло рэп‑экспериментами Дмитрия, но также не смогли удержаться, и заражённые энергией, как вирусом, теперь кувыркались на стульях, подхватывая фразы и пытаясь повторить фирменные движения.

– Таня, Гоша, Юля, Димас – это полный крутас! – ритмично чеканил Скелет‑Дмитрий.

Потом, и Скелеты, и подростки из первых рядов, не в силах больше сдерживаться, рванулись на сцену. Среди них первыми оказались младшеклассники с высунутыми языками, отчаянно пытающиеся копировать фирменные движения Скелета; кости Дмитрия пульсировали, словно заряжённые электричеством, отбивая ритм с математической точностью, и половина зала дышала в унисон с этими движениями, подчиняясь гипнотическому ритму.

Теперь на сцене развернулось настоящее шоу: четверо Скелетов устроили феерию современных танцев и рэп‑баттла. Скелет‑Юлия превзошла саму себя: она демонстративно поднимала Черепаху‑Скелета, превращая её в полноценного участника выступления, и черепаха будто пела вместе с Юлией. Остальные подростки на сцене прыгали вокруг Скелетов, пытаясь уловить суть этого музыкального поединка. Кто победит в этом баттле? Ответ был очевиден: Скелет‑Дмитрий превосходил всех. Учителя же, утратившие надежду на спасение, стали напоминать пассажиров тонущего Титаника; они отчаянно старались побыстрее унести ноги из зала, но толкались и застревали между стульями, пока оставшиеся в рядах подростки кувыркались на спинках стульев и хором подпевали:

– Скелетик он, нет – я, нет – он, нет – я, нет – он, и я Скелетик – я!

И как же Скелет‑Юлия веселилась с младшеклассниками, её команды звучали как приказы шамана:

– Прыгай, давай, давай! Костями погреми! Греми влево, греми вправо! Давай ещё‑ещё. Так надо‑надо!

И младшеклассник двигался будто под действием древнего заклинания. А Скелет‑Татьяна, не отставая от коллег, вплетала в общий гобелен свои фирменные строчки:

– Я – Таня, пока я тут – всё классно! У училок пускай разболится голова от бешеного ритма моих друзей, от Скелетиков!

И вскоре, откуда‑то издалека, послышался крик ‑ «А нууу ттииххоо»! Это был очень знакомый крик, и уже однажды он звучал, в тот день, когда Скелеты только‑только появились в школе имени Пушкина.

Этот крик, прямо как набат, заставил замереть даже неугомонных Скелетов.

И в следующий момент произошло нечто совершенно чудаковатое. В зал, словно комета, ворвался Семён Козловский. Поначалу никто даже не узнал директора, будто в зал влетел пьяный мяч, который из школьного коридора кто‑то пнул прямо в актовый зал, да ещё и перед этим напоил алкоголем, ‑ ведь от запаха несколько учителей тут же прикрыли носы. В первые секунды создалось впечатление, будто за ним тянется дымный алкогольный след, как у перегретого паровоза; это был какой‑то разъярённый от алкоголя бык. И он, не раздумывая, хотя как он мог в таком состоянии думать помчался к сцене. Помчался, не замечая ничего вокруг, и чудом не задел ни одного учителя. И не успели зрители опомниться, как директор уже оказался на сцене.

Теперь стало очевидно: состояние Козловского выходит за рамки обычного опьянения, это что‑то другое. Но то, что последовало дальше, повергло в шок даже самых закалённых подростков.

Директор начал двигаться, но не просто двигаться, а словно превратился в живой электрический разряд. Его тело начало конвульсивно дёргаться в такт музыке. А потом Козловский начал совершать какие‑то немыслимые па. Казалось, алкоголь стал топливом, превратив тело в проводник для невидимого тока. Как же это было и дико, и странно, и смешно Козловский метался по сцене, как пульсирующий колобок. Он резко приседал, затем молниеносно выпрямлялся, тряся корпусом с комичной серьёзностью; потом снова припадал к полу, не теряя ритма, и совершал резкие повороты, будто управляемый невидимыми нитями. И самое поразительное: в этом хаосе движений прослеживалась безупречная синхронность с рэпом Скелетов. Каждое его движение идеально вписывалось в музыкальный рисунок, словно Козловский годами оттачивал этот безумный танец. На его фоне даже опытные Скелеты выглядели как новички. Учителя застыли в абсолютном оцепенении, осознав страшную правду: Семён Козловский абсолютно не контролирует свои действия. Его тело, сейчас, жило собственной жизнью, подчиняясь только ритму и остаткам сознания, а подростки, поначалу восхищённые этим сюрреалистичным шоу, вскоре осознали всю абсурдность происходящего, и они инстинктивно отступили от сцены, будто пытаясь создать буферную зону между собой и этим алкогольным торнадо; хотя теперь, наблюдая это вне сцены, они получили повод посмеяться так, как ещё никогда не смеялись в этом зале. Скелеты продолжали танцевать, но теперь стали подтанцовкой для Козловского; теперь директор имел свой металлический кордебалет. И он продолжал крутить корпусом с амплитудой заводного механизма, и совершать прыжки, непосильные для его комплекции. Да уж, подростки понимали одно: этот безумный сольный танец директора в окружении металлической танцевальной группы – они не забудут никогда.

Но только один Вова Савельев сегодня сидел на последних рядах, зачем‑то спрятавшись; он будто абсолютно не реагировал на то, что творилось, и всё это время лишь наблюдал за Скелетом‑Юлией; он не видел безумного танца директора, не слышал рэпа, не замечал прыгающую и поющую толпу подростков, и толпу сбегающих из зала взрослых; он неотрывно глазел на Юлию, и глаза его особенно приняли какой‑то очарованный оттенок в тот момент, когда Скелет‑Юлия оказалась на сцене. Он смотрел на неё и только на неё.

Тем временем несколько учителей, успевших покинуть зал, в панике ворвались в кабинет директора. Там, их взору предстали два молчаливых свидетеля происходящего кошмара – бутылки водки «Путинка»: одна – абсолютно пустая, вторая – опустошённая почти до дна. Учителя молча уставились на эти бутылки, а потом друг на друга, мысленно просчитывая дозу. Всё стало ясно без слов.

2. Идеальная находка

Уже несколько дней маленькая Ксения Петрова прыгала по дому и пела – «Скелетик Я»; песня Скелета‑Дмитрия так и жужжала в ушах, и она чуть не свела с ума и отца, и мать. Хотя отец в какой‑то момент странно загорелся, глядя на прыгающую Ксюшу.

И сегодня днём, он стоял у окна собственной квартиры и возбуждённо тряс ногой, будто пытался стряхнуть с себя невидимую тяжесть; слышен был шёпот, он разговаривал сам с собой, явно нервничал, в глазах читалась постоянная тихая внутренняя борьба, будто он решал сложнейшую задачу и путался в лабиринте своих мыслей; похоже, на кону стояло нечто важное. А рядом, словно маленький ураган, крутилась Ксюша. Она прыгала, смеялась, излучала неукротимую энергию, и своим чистым и звонким голоском так и пела:

– Скелетик я, нет я, нет он, нет я!

Да уж, эта песенка захватила её полностью.

Олегу было сложно сосредоточиться, и он морщился:

– Ксюша, уймись ради Бога!

Но Ксюша, будто назло, только усилила громкость, её голосок взметнулся к потолку, эхом отскочил от стен и обрушился на отца новой волной:

– Скееелллеетттииккк Я!

– Ксюша, уймись! – громче рявкнул Олег, теряя терпение.

Но девочка была неудержима; она всё ещё витала в атмосфере того волшебного дня в актовом зале, и теперь, в этот спокойный выходной, она не могла сдержать восторга, и прыгая по комнате, она старательно перевоплощалась в Скелета‑Дмитрия и у неё довольно смешновато выходило копировать его движения. У Олега начала кружиться голова, и он уже набрал в рот воздуха, что заткнуть её очень строгим тоном, и в этот момент Ксюша прервала свой концерт и выкрикнула:

– Пап, ты знаешь, как Дима круто пел! «Скелетик – я!»

Олег резко обернулся, но тут чуть призадумался, и кажется о чём‑то приятном и для себя удивительном; а потом в его глазах мелькнула гордая искра:

– Ксюш, а знаешь что? Это я их так назвал: Скелетиками. Слово «Скелетик» вообще‑то моя идея.

Ксюша скептически приподняла бровь:

– Ага, ну да. Но пап, ты же их даже не видел!

– Видел‑видел! – с довольным видом сказал Олег. – Этот твой Скелетик как‑то поливал свою ногу из шланга прямо передо мной. Я просто проходил мимо, возле школы.

– Чё, реально? – глаза Ксюши загорелись интересом. – Ну ладно. Скелетик, нет я, нет он, нет я.

– Ксюша, хватит петь! – снова оборвал её Олег, устало потирая переносицу.

– Пап, а в ВДНХ когда идём? – вдруг вспомнила Ксюша о главном и с надеждой в голосе спросила, и сильный огонёк предвкушения зажёгся в глазках: аттракционы, смех, сладкая вата. Но отец, который так и прилип к окну, будто на ней вся его судьба, быстро развеял эту надежду:

– Никаких ВДНХ сегодня.

– Ну пааааппп ...

Олег тяжело вздохнул, подошёл к дочери и взял её за плечи. Его взгляд стал серьёзным, почти тревожным, будто он готовился сообщить ей важную тайну.

– Ксюша, – произнёс он строго. – Сейчас придёт дядя Абрамович. Веди себя тихо, ясно?

Девочка нахмурилась, но кивнула, и папа вернулся к окну.

Вскоре, поза Олега заметно изменилась; плечи расправились, взгляд стал почему‑то острым, почти хищным, а глаза как‑то азартно заблестели; он стал выглядеть так, будто готовился к сражению, всматриваясь из окна куда‑то в угол двора. И там, из‑за угла двора медленно вырисовывалась фигура: это была фигура довольно массивная, округлая, словно мягкий шар; это был пухлый мужчина с густыми бровями, со строгим потрфелем в руке; его звали Моисей Абрамович. Он неспешно продвигался по двору; в пухлых пальцах он держал листок бумаги с адресом дома Олега. Его взгляд, холодный и расчётливый, скользил по двору, как‑то холодно оценивая каждый камень, каждую травинку. Для него этот двор был лишь лабиринтом, который нужно преодолеть, не привлекая внимания, и он так и шёл, будто попал в параллельный мирок, совсем не достойный его. Неподалёку неторопливо прогуливалась женщина с детской коляской; она не спешила, разговаривала по телефону, наслаждалась моментом. Но Моисей лишь мельком взглянул на неё, и его лицо исказила гримаса недовольства. «Как она может здесь ходить, будто ей это место по душе?» – казалось, читалось в его взгляде. Он ускорил шаг, устремился как можно скорее исчезнуть из этого чуждого пространства.

Олег наблюдал за ним из окна, и когда Моисей, наконец, нашёл нужный подъезд, Олег удовлетворённо протёр руки, и так, будто предвкушая начало какой‑то важной игры. И он бросил через плечо короткую фразу:

– Ксюш, ты там с мамой не шуми, хорошо?

Голос его звучал напряжённо, будто он уже мысленно перенесся в грядущую бурю. Ксюша скромненько кивнула, не понимая причин этой внезапной серьёзности, и чуть зажалась всем телом, насторожилась, а Олег уже мчался к двери так, будто за ним действительно сейчас гналась сама судьба.

Раздался звонок! Олег рванул дверь, и на пороге возник он – круглый, словно лунная полнота, Моисей Абрамович. Его надежда, его шанс и испытание.

– Сколько зим? – Моисей расплылся в улыбке, раскинув руки, будто собирался заключить весь мир в объятия.

Объятия были краткими, и несколько обменов шутками, и они уже устремились в комнату, оставив Ксюшу на пороге тайны.

Девочка прижалась ухом к стене; теперь она ловила обрывки разговора, и для неё это были словно радиосигналы из другого измерения; слова для неё сливались в неразборчивый гул. А мать Ксюши, между тем, совсем не заметила гостя, она была погружена в свой собственный мир: третий час она обсуждала с подругой нюансы маникюра, будто это было важнейшее событие столетия.

Вскоре комната, где засели Олег и Моисей, превратилась для Ксении в какой‑то театр абсурда, в лабораторию сверх‑напряжения, где смешивались страх и надежда, ярость и ожидание; и девочка, затаив дыхание, наблюдала за этой драмой сквозь щелку двери. Моисей устроился у домашнего телефона, будто рыцарь у трона, и три мобильных телефона лежали рядом, как оружие наготове. «Зачем ему столько?» – крутилось в голове Ксюши.

Но истинное зрелище вскоре начало разворачиваться с отцом. Олег уже метался по комнате, как зверь в клетке: он то резко вскакивал, будто апокалипсис должен был наступить в следующую секунду, то бессильно падал на стул, будто только что преодолел марафонскую дистанцию, то застывал, весь напряжённый, как натянутая струна.

«Что это с папой?» – не понимала Ксюша; она никогда не видела его таким; он будто балансировал на краю пропасти, где каждый шаг мог стать роковым.

Моисей же напоминал бешенного дирижёра: короткий разговор по мобильному, затем бросок телефона на стол, будто это был ядовитый змей; потом мгновенный переход на домашний аппарат – резкие фразы; потом снова мобильный – и снова взрыв эмоций.

Ксюша чувствовала: происходит что‑то важное, смертельно важное. Но что? Почему отец так волнуется, буквально дрожит, когда Моисей говорит по телефону? Почему лицо гостя искажается гневом каждый раз, когда он завершает разговор, швыряя аппарат, как ненужную вещь? Почему папа скрестит руки и начинает трясти ногой, словно пытаясь унять внутреннюю бурю, всякий раз, когда Моисей вступает в диалог? Да, здесь, наверно, решается чья‑то судьба. Но чья? И какой ценой? Ксюша поняла одно – сегодня её дом стал ареной битвы, где ставки выше, чем кажется на первый взгляд.

Два часа всё тянулись, и Ксюша, не в силах больше выносить этого представления в комнате, пошла к выходу, и тихонько открыла дверь и вышла. Спускаясь по лестнице во двор, она поразилась: впервые за долгое время никто в доме не поинтересовался, куда она идёт! Обычно мама или папа минимум дважды, а то и трижды переспросили бы, проследили бы взглядом так, будто она могла исчезнуть в воздухе. А сейчас – абсолютная тишина, ни одного вопроса, ни одного обеспокоенного взгляда.

Во дворе девочка кружила вокруг дома. Она прошагала по знаковым маршрутам детства: мимо песочницы, где когда‑то строила замки, потом вдоль ржавой качели, что скрипела даже от лёгкого ветерка, потом мимо заброшенного баскетбольного кольца. Но двор сегодня оказался пустым ни мальчишек из соседнего подъезда, ни девчонок, ни одного знакомого лица. Двор показался ей настолько пустым, что Ксюша и головы по сторонам поднимать лишний раз не хотела, под ногами у неё кажется жизни ощущалось побольше. И так она тихонько и монотонно навела там круги, почувствовав себя каким‑то призраком, словно это место, как памятник для воспоминания какой‑то далёкой жизни.

И через полчаса Ксюша, слегка озябнув, зашагала домой. На лестницах её одолевало любопытство: что же там происходит? Чем закончился этот странный поединок между папой и пухлым дядей Моисеем?

Зайдя домой, она осторожно, словно разведчик, приоткрыла дверь в комнату, и тут поразилась зрелищем. Перед ней развернулся настоящий спектакль триумфа!

Моисей буквально взмыл со стула, будто его подбросила невидимая пружина; его рука метнулась к руке папы, и последовало классическое и мощное «дай пять». Затем папа начал методично бить рукой по домашнему телефону, и его лицо сияло, будто он одолел великого врага.

– Да, да! Хорош! – теребил Олег с торжеством конкистадора, завоевавшего новый мир.

Кульминация наступила, когда папа плюхнулся на стул, взметнул руки вверх – точь‑в‑точь как спортсмены на финише – и проревел:

– Это ГОЛ! Это ГОЛ!

И комната наполнилась атмосферой победы. Моисей, уже раскрасневшийся и вспотевший, выглядел как боксёр после тяжёлого раунда. Олег распахнул окно настежь, впуская прохладный воздух и уличный шум, будто смывая следы битвы.

Тогда Ксюша, убедившись, что война окончена, решилась показаться.

– Кссююшенька, иди сюда! – голос папы чуть ли не прогремел, как фанфары.

Девочка бросилась к нему, и Олег, подхватив её, усадил на колени.

– Милая, послушай, – начал он, и его голос стал вдруг мягким. – Эти Скелетики, в какое время они выходят из школы? Ты сможешь показать их дяде Моисею?

Ксюша растерянно огляделась; улыбка Моисея показалась ей слишком широкой, а взгляд папы слишком уверенным.

– Пап, ну на перемене, – протянула она. – А зачем тебе?

– Ксюш, передай Скелетикам важную новость. Они скоро станут звёздами! Мы снимем их в рекламе. Пусть заучат свою песенку вчетвером. Через пару дней мы с дядей Моисеем заберём их из школы. Ненадолго, не пугайся. Я всё им объясню во дворе.

Ксюша повесила голову, и потом как‑то виновато подняла глаза и спросила:

– Пап, а если они не захотят?

Олег расхохотался, будто услышал самую смешную шутку в мире, и разделил этот смех с Моисеем, тот тоже хорошенько расхохотался услышанной глупости.

– Захотят‑захотят! – пояснил Олег. ‑ Как это не захотят? Песенка же тебе так понравилась, а теперь представь вся страна услышит этот хит! Представь: они станут настоящими звёздами!

– Пап, но они же они же как бы принадлежат Иван Иванычу. Надо спросить разрешения.

– Спросим‑спросим, – заверил её Олег, махнув рукой. – Ты об этом не переживай. Просто передай Скелетам мои слова. Пусть готовят текст песенки на четверых.

– Ну ладно, – вздохнула Ксюша.

И когда Моисей Абрамович, с уставшим, но удовлетворённым и победным видом, направился к выходу, там у двери, он обернулся и засияв как новогодний шар, и при этом чуть устрашающий своими густыми бровями в этот момент, бросил Олегу:

– Ух процентики, какие это будут процентики?! Вот так делают бизнес!

***

Волнение охватило Скелетов, словно электрический разряд, и их металлические кости затряслись в предвкушении, когда Ксения Петрова бросила им фразу, будто зажгла сигнальный факел:

– Хотите быть звёздами?

Ксюша сама едва понимала, что происходит, ведь папа обрисовал ситуацию лишь набросками, но сейчас, важно было передать слова и увидеть реакцию. А реакция был та ещё ...

– Да, да! Круть! – грянул хор голосов.

Скелеты подпрыгивали, и начиналась механическая буря от одного только слова – Звезда!

И Ксения, твёрдо следуя инструкциям папы, обратилась к Скелету‑Дмитрию:

– Нужно переработать твою песню, но только теперь она должна звучать вчетвером.

‑ Без проблем. Засекай время. – весело сказал Скелет‑Дмитрий.

И Скелеты уже кружились: Слава! Настоящая слава! Их имена прогремят на всю страну! О, как это было головокружительно!

Скелет‑Татьяна носилась вокруг Дмитрия, как комета вокруг звезды, то и дело тыкая его металлическим пальчиком в плечо: – Дим, напиши! А, напиши же!

А Скелет‑Дмитрий не мог сосредоточиться из‑за её постоянных тычков и бросал в ответ:

– Да напишу, блин! Угомонись!

Но идиллию нарушила одна упрямая преграда: Кирилл. Вечером, он сидел в углу лаборатории, скрестив ноги, и наблюдал за суетой с ледяным спокойствием. Его ответ прозвучал, как холодный душ:

– Нет. Пока я не узнаю, что да как, никаких песенок.

В этот момент Скелет‑Татьяна чуть не расплакалась; её металлические щёки будто дрожали от обиды, и она бросилась к Кириллу, размахивая руками:

– Ксюша говорит, просто надо спеть, и всё!

Но Кирилл даже не шелохнулся.

– Танюш, я сказал – нет. Сначала я поговорю с Ксюшей и с её отцом. Только тогда можно о чём‑то думать.

Скелет‑Татьяна взорвалась:

– Я приведу сюда Ксюшу, блин!

Кирилл спокойно ответил на этот с нарочитой серьёзностью, будто наставник, читающий нотацию нерадивому ученику:

– Приведи!

И после недолгой паузы, в его голосе проскользнула ирония:

– Бизнесмены нашлись тут, видите ли. Хотят на наших трудах кошельки потолще сделать. Кошельки‑то их постоянно беспокоят.

Но Скелеты даже не обратили внимания на рассуждения Кирилла. Они уже там, у себя в воображении, видели себя на вершине славы, представляли вспышки камер и аплодисменты.

«Да, – билась в их черепах мысль, – только бы познакомить Кирилла с Ксюшей, и всё будет тип‑топ!»

А Скелет‑Дмитрий не спорил, его металлические пальцы уже летали над листом и программировали код для звёздного рэпа. Он был абсолютно уверен: эти строки услышат по всей стране, и история их триумфа только начинается!

***

И вот, стоит большая перемена, денёк пасмурный и ветреный. Скелеты здесь, во дворе, они мечутся по школьному двору, и время от времени останавливаются, бросая взволнованные взгляды из‑под пустых глазниц. Рядом с ними стоит Ксения Петрова, вся в ожидании, её глаза ищут что‑то в окрестностях. Скелет‑Юлия стоит дальше всех, гладя свою Черепаху‑Скелета. Олег уже настоял на том, чтобы Черепаху взяли с собой. Как только Ксюша упомянула о металлической Черепахе, глаза Олега загорелись особым блеском. «Супер, пусть берут собой!» – воскликнул он с энтузиазмом.

Ну что‑ж, песенка на четверых уже готова. Скелет‑Дмитрий склонил голову над листком бумаги, а металлический палец застыл в воздухе, словно антенна, улавливающая нужную тональность. Он без устали повторяет строчки. Среди Скелетов, особенно нервничает Скелет‑Татьяна. Она дала Кириллу обещание: прийти в лабораторную вместе с Ксюшей и всё обсудить. Но из‑за страха она не пошла на это. «А вдруг Кирилл откажет? Что тогда?» Надо просто спеть этот рэп. Кирилл даже не узнает. Из школы отпустят – ведь их забрали, это же уважительная причина! А когда песенка прозвучит по телевизору, пусть Кирилл сердится сколько угодно. Будет уже поздно!» И эти мысли крутятся в её черепной коробке, пока внезапно Ксюша не прерывает этот внутренний монолог:

– Вон он, папа пришёл!

Ксюша указывает пальцем на дерево неподалёку. Через густую листву проглядывают два лица: одно для Скелетов уже знакомое, это Олег, отец Ксюши; другое – чуждое, пухлое, это Моисей Абрамович. Оба мужчины почему‑то в чёрных очках – довольно нелепая деталь в этот пасмурный день. Они присели почти на корточки, внимательно наблюдая за Скелетами сквозь ветви. А ведь Кирилл точно так же следил за Скелетами через листву, но тогда день был солнечным, а мотивы совершенно другими.

Скелеты стоят немного в нелепых позах. Что делать? Подойти? Или может остаться на месте и заставить их сделать первый шаг?

Но Олег уже издаёт свист, а затем легонько шевелит рукой, и Ксюша улавливает сигнал.

– Идём, папа зовёт!

Скелеты переглядываются, будто спрашивая друг у друга разрешения. Скелет‑Юлия на мгновение крепко прижала к себе Черепаху‑Скелета, словно ища в ней опору, а потом громко предложила:

– А может, училок предупредить?

‑ Да не, ‑ бросил Скелет‑Георгий.

Но тут Юлия подняла свой взволнованный металлический пальчик, попросив секундочку, а потом в темпе побежала обратно в школу, причём так, будто её кости пытаются спастись. Остальные Скелеты переглянулись и в унисон бросили ей вслед:

– Ну ты чего, блин?

– Я сейчас! – бросила Юлия через плечо, не сбавляя шага.

Как только Юлия оказалась в коридоре школы, она остановила первую же учительницу, и, к сожалению, ту самую, которая словно была готова сейчас метать молнии, вся раздражённая, с перекошенным взглядом.

– Слушайте, а можно ненадолго уйти это в лабораторию? – замялась Скелет‑Юлия, подыскивая предлог. – Нас зовут по важному делу, можно?

Учительница ответила равнодушно и автоматически:

– Да, идите.

Юлия чуть расслабилась, но тут же задала следующий вопрос:

– А директора можете предупредить? Ну, чтобы был в курсе.

И следующая короткая реплика учительницы ударила как пощёчина:

– Директор пьёт!

Юлия отшатнулась. Теперь ясно, откуда такая раздражённость.

– Да‑да, наш Козловский начал пить! – повторила учительница с ядовитой интонацией, резко наклоняясь к глазницам Юлии, словно та сама подсадила директора на водку. – пить начал! Небось, там, в актовом зале, у него белая горячка была, когда скакал как сумасшедший!

И сказав это, учительница понеслась дальше, не желая больше видеть Юлию. А Скелет‑Юлия, чуть постояв, медленно пошла к выходу.

Снаружи ей уже махали руками, и Юлия ускорила шаг. В последний момент к группе подбежала чуть взволнованная девушка Дарья – фанатка «Тату».

– А вы куда? – громко осведомилась она, с недоверием глядя туда, на листву.

Но Скелеты не захотели отвечать, и сделали вид, что не заметили и не расслышали её. Дарья срочно обратилась к Юлии, которая оказалась ближе всех:

– Слышь, Юль, я того мужика, ну того худого, кажется, знаю. Он нам с Викой предлагал сняться в рекламе для йогуртов – ну, точнее, не предлагал, а так, просто пошутил, что типа возьмёт.

И действительно, она узнала мужчину с журнальным лоском, который сейчас старался не привлекать внимания, спрятавшись за тёмными очками.

– Ага ну нам пора, потом поболтаем, – произнесла Юлия и поспешила к своим.

Дарья с той же тревогой провожала их взглядом.

Что же касается охранника «Прыщавого», то он всё это время даже не посмотрел в сторону двора. Только в самый последний момент он лениво повернул голову на двор, и тогда успел заметить, как Скелеты садятся в чёрный «Мерседес».

3. Рождение звёзд

Скелеты стояли в тёмном помещении, идеально ровной линией, и каждый из них мысленно повторял одну и ту же фразу: «Стоим прям как перед Иванычем в лабораторной». Но нет, это была не лаборатория, тем более что всё вокруг напоминало какое‑то лазерное шоу. Вокруг царил хаос из техники, и десятки телевизоров пялились на Скелетов, и свет от экранов плясал на их костях, да ещё и этот поток музыки: от резвых битов до надрывных гитарных риффов. Скелет‑Юлия, крепко держа Черепаху‑Скелета, не отрывала взгляда от пяти телевизоров, потихоньку превращавшихся в страшноватых мерцающих монстров, висящих на стене. «Зачем им столько?» – размышляла она, пока кадры на экранах сменялись с головокружительной скоростью. На одном из них мелькнула женщина, двигавшаяся в ритме музыки с такой экспрессией, что Юлия не могла понять: танцует ли она или бьётся в конвульсиях?

И тут, внезапно, раздался хриплый, радостный голос:

– Это наша новая пташка!

И Скелет‑Юлия вздрогнула, когда из полумрака выплыл силуэт: это было нечто, что с большой натяжкой можно было назвать мужчиной. Его причёска напоминала петушиный гребень, а взгляд скользил по скелетам с насмешливой небрежностью. Он явно заметил, как Юлия заворожённо смотрит на клип, и бросил свой "жизнерадостный" комментарий в адрес женщины на экране.

В этой душной темноте с яркими вспышками света, Скелет‑Дмитрий решился сделать робкий шаг вперёд, лишь бы немного подвигаться, но тут же был остановлен резкой, неуважительной командой:

– Эй, ты чего? На месте стой!

И Скелет‑Дмитрий замер на месте. Потом из тени материализовался ещё один странноватый персонаж: черты лица его несли отпечаток далёких земель, а акцент выдавал происхождение: Киргизия. Он стал с каким‑то чуть издевательским весельем кружить вокруг скелетов, и бормотать что‑то про какой‑то провод, а потом вдруг запел, и явно обращаясь к Юлии:

– Солнце моё, взгляни на меня.

Скелет‑Юлия повернула голову; она не знала, что эти слова – отрывок из песни легендарного Виктора Цоя. А парень был просто живым воплощением кумира: та же поза, те же жесты, и та же внешность, одежда и причёска, всё один в один! Губы парня искривлялись в усмешке, и снова скользнув своим немного циничным взглядом по металлическим рукам Скелетов, он пропел:

– Мой порядковый номер на рукаве.

После чего ушёл. А Скелеты остались стоять под этим светом прожектора, который сползал с верхнего угла помещения. Сейчас, этот луч прожектора заставлял Скелетов вспоминать, как когда‑то их очертания точно также выхватывал тусклый свет лампы, но в другом, пыльном помещении, в родной лаборатории Иваныча, где они также стояли в строю, с гордостью получая красные галстуки. Но хотелось встряхнуть эти воспоминания из своих черепов.

Снова проклятое ожидание. Уже хотелось сорваться с места, но ‑ «Известность, Песня, Сотни и тысячи ребят услышат нас! Они будут улыбаться, аплодировать, любить. По всей Москве, по всей стране, а может, и дальше… »

В какой‑то момент, там, у двери на свободу, мелькнули фигуры Олега и Ксюши. «Они здесь, они с нами!» – пронеслось в костлявых головах, и стало намного легче.

Снова зашёл этот парень с ирокезом, и теперь уже что‑то энергично сжимая в руках. Скелеты чуть наклонили черепа, пытаясь разглядеть, что там. Таблички? Да, точно таблички! Но какие! Это не те пыльные картонки с именами, что хранились в лаборатории у Иваныча. Эти сверкали, будто инкрустированные звёздами, и круто переливались в свете прожектора. Что же на них написано?

Парень начал поспешно развешивать светящиеся таблички с именами на Скелетов. Он развешивал их на костлявых шеях, не подозревая, что совершал тот же ритуал, что когда‑то происходил в лаборатории гениального учёного. Но парень сделал это не так бережно и аккуратно, и осторожно, как делал это Иваныч, тогда ещё впервые подготовив и расставив в линию своих «детей». Он сделал это так, будто подошёл и положил инструкцию в коробку с пылесосом.

– Так, запомним имена? Раста, Стюша, Роник и Декс! произнёс парень.

Скелеты удивились, уткнув металлические подбородки в эти таблички. Но парень говорил так уверенно, и ещё и торопился, поэтому лучше ничего не говорить. И парень хлопнул в ладоши и сказал:

– Так, значит, поём как умеем! Всё по‑старому, только теперь с этими именами. А Черепаху будем называть Пулей. Понятно? Она у вас – скоростная черепаха, летит как Пуля! Черепаха‑Пуля.

‑ Она и вправду иногда летит как Пуля. – призналась Скелет‑Юлия, и сама не зная, зачем, но все случаи необъяснимых полётов Черепахи‑Скелета тут же возникли перед ней и будто сами озвучили себя.

‑ Вот и хорошо. – ответил парень, будто ребёнку с фантазиями, и даже не задумавшись. – Ну что готовы?

И Скелеты синхронно и мастерски изобразили то, как с волнением выдыхают, хотя волнение было, а вдоха и выдоха – нет.

***

Так и лились на Скелетов комплименты, когда уже поздно вечером, они ехали в этом чёрном «Мерседесе» обратно к школе имени Пушкина.

Олег, весь в облегчении, думал – «ну уже целый год никак нормальных лиц не находилось для этих творожков, сырков и йогуртов и песни исполнять не умеет эта молодёжь. Фух, эти Скелеты – это же ДжекПот».

‑ Декс, ты просто красавчик. – восклицал Олег за рулём. ‑ Молодцы ребята.

‑ Да‑да, это ещё круче было чем в актовом зале. – добавила Ксюша, сидящая спереди, рядом с отцом.

Но Скелеты наши молчали, пока Олег говорил и говорил. А потом Олег своим восторженным лицом повернулся к ним, посмотреть в их глазницы, «что это они молчат так? Не рады что ли?» и своим азартным глазом прошёлся по металлическим, скромно сидящим фигурам на заднем сидении, и выдал шутку:

‑ Устали а? Да мы же не можем устать, ахах.

Шутка пришлась Скелетам ни совсем по вкусу, хоть и это была ни шутка, ведь они не могут устать; но Скелет‑Юлия решила ответить: ‑ Устали‑ устали!

И когда машина уже медленно подъезжала к школе, Ксюша сказала:

‑ Пап, чуть дальше, вон там этот институт, лаборатория, там.

‑ Нет, давайте мы тут выйдем. – чуть ли не хором бросили Скелеты. – просто походим чуть‑чуть.

И Олег с Ксюшей не почувствовали волнения в голосе Скелетов. А что же будет, если этот «Мерседес» притормозит у здания института, и кто‑то их заметит, и передаст Кириллу? Там же Антон, и Алла, и этот уборщик Азамат.

‑ Проветриться хотим? – опять усмехнулся Олег. – да уж, жарковато сегодня было. Ну ладно, летите. Как выйдет реклама, я дам знать. Ребят, правда молодцы!

Машина остановилась, и Скелеты медленно, будто стараясь быть незаметными, стали выходить; для них это было странно, они ещё никогда не прогуливались так поздно, ведь из лабораторной их Кирилл не отпускал. У них только: Лабораторная‑Школа, Школа‑Лабораторная.

‑ До завтра. – весело помахала им Ксюша.

И машина отъехала. Четыре металлические фигуры в тёмный, тихий, поздний вечерок чуть постояли в неподвижности, будто брошенные котята, и будь они людьми, они бы расслышали своё дыхание. А потом они осторожно двинулись в сторону здания научно‑исследовательского института, и очень тихими, медленными шажками. Подходя к зданию, через эту непривычную темноту они стали вглядываться в родной рисунок на стене: зелёную черепаху в очках. И рисунок на стене, на этот раз, кажется, не излучал дружелюбия, напротив, кажется рисунок злился. Это из‑за темноты, его физиономия будто стала суровой? Скелеты на миг остановились, металлические плечики ощутили сильную не уютность. Им показалось, что черепаха и впрямь сердится. Но, наверное, это из‑за плохой видимости в темноте, эти контуры рисунка меняются. Но почему им так неуютно? Глаза черепахи точно не сердитые? Может в темноте Скелеты сами дорисовывают эти зловещие очертания?

Несколько раз Скелеты переглянулись, но сделали это очень быстро, будто неловко прятали друг от друга взгляды. Даже страшненько подходить к зданию ближе, ведь физиономия черепахи сквозь эту темноту действительно жуткая. Лучше не смотреть! Просто нужно двинуться к двери, и не смотреть.

И Скелеты зашагали дальше, по пути уже тихонько, шёпотом обсуждая то, что именно скажут Кириллу. И Скелет‑Татьяна уже решила:

‑ Скажем, что решили прогуляться вечером, ни разу ведь не гуляли когда темно.

‑ Да, точно, мы же ни собаки, чтобы нас в лаборатории держать по вечерам. – заявил Скелет‑Георгий.

И все четверо поняли: найдено отличное оправдание, и Кирилл уж точно поймёт.

4. Познакомьтесь, ребята! Раста, Роник, Стюша и Декс

Всего несколько дней – а Россия уже, без преувеличения, захлёбывалась волной популярности рекламы «Скелетики». Экраны телевизоров заполонили четверо дерзких Скелетов‑подростков: Раста, Роник, Стюша и Декс, а вслед за ними, то скользила, то летела странная Скелет‑Черепаха по прозвищу «Черепаха‑Пюля». И весёлые Скелеты горланили забавную песенку «Скелетик Я», а вокруг них в хороводе кружились йогурты, глазированные сырки и творожки, сдобренные кусочками желе. И с самого первого дня показа эта реклама стала вирусной. Подростки, едва увидев её, тут же превращались в маленьких диктаторов, направляя волю родителей в одно русло: – Блин, мама, хочу творожок с Роником! Ну пожалуйста, давай сгоняем в супермаркет!

И такие мольбы уже звучали чуть ли не по всей стране; песенка засела в них, как заноза; она уже прорастала в дворовых играх, звенела в беседках, сопровождала детские забеги и прятки. Девочки с упоением вживались в роли Стюши и Расты, мальчишки копировали Роника и Декса. Насколько же быстро эта эпидемия «скелетизма» расползлась по московским квартирам и перетекла во дворы, в парки, и практически в любые места скопления молодёжи.

В одном из московских дворов картина была типичной. Девушка, вообразившая себя Растой, с лихим смехом подбегала к подругам:

– Я Раста, и всё классно! – выкрикивала она, сверкая глазами. – От бешеного ритма у соседей поехала голова, ахах!

Её подруга, не отставая в сарказме, парировала:

– Какая из тебя Раста? Даже до Стюши не тянешь!

Неподалёку мальчишка, поправляя волосы усталым движением, усмехнулся:

– Ё, фанаты нашлись. Ну чё, погнали на коробку?

«Коробка» – так во дворе называли мини‑футбольное поле. Но для девчонок, полностью погружённых в образы Стюши и Расты, это место, кажется, сейчас не подходило; и одна из них, не раздумывая, бросила: – Я в беседку! – и рванула вперёд.

Остальные, как по команде, устремились за ней. По пути мелодия из рекламы сплетались в весёлый гобелен звуков. Добежав до беседки, самопровозглашённая Раста устроилась на холодных железных перилах. Она демонстративно закинула ноги на грязный железный стол, в центре которого, почему‑то, зияла огромная яма, и достала из кармана джинсовой юбки горсть орешков. Потом стала грызть их с видом королевы, устремила взгляд куда‑то вдаль, и с гордостью произнесла:

– Брат сегодня вечером сгоняет за йогуртом. Он обещал.

Мальчишка, прислонившись к перилам, разглядывая её фигуру с широко раскрытыми глазами, фыркнул:

– Пфф ... Хочешь, я сейчас сбегаю за пару минут? Только деньги подбрось.

Девушка усмехнулась:

– Ага, сейчас!

Вторая девчонка встряла в разговор:

– А они уже продаются? Может, реально сгоняем, проверим? Тут недалеко супермаркет.

Но первая девушка гордо отмахнулась, причём бросив орешек чуть ли не в глаз мальчишке:

– Идите, мне неохота.

Затем вклинился в компанию уже второй мальчишка, только что подойдя к беседке; он уже слышал разговор и поэтому высказался:

– Да она просто боится, что увидит эту свою Расту на йогурте и не сдержится. Ещё и стащит этот йогурт, небось.

А девушка тут же осадила его:

– Здороваться надо.

– Ой‑ой, – протянул мальчишка, изображая испуг.

– Чё «ой»? .

– Да ты реально заболела этими Скелетами. Но йогурты на вкус – точно фигня.

– Это ты – фигня. Сначала попробуй, потом базарь!

Да уж, и ни в одном только дворе шла такая защита Скелетиков от тех, кто всё же пытался казаться взрослее.

А что же Кирилл?

Он уже понимал, что его металлические дети теперь звучат по всей стране, их образы крутятся на экране, а имена становятся частью повседневной жизни. И конечно, сразу он это переварить не смог. В лабораторной, Скелеты, словно юные звёзды, в одночасье застигнутые врасплох славой, сидели на пыльном диване, виновато опустив свои черепа, и их металлические коленки энергично подрагивали в нервном ритме. Они не сводили глаз с Кирилла, который метался из одного конца лаборатории в другой. Кирилл одним из первых увидел рекламу по телевизору, и в этот момент от противоречивых эмоций никак не мог усидеть на месте. Но сейчас, слава богу, на лице больше виднелась теплота. Реклама пришлась ему по душе, и ещё бы, как тот ещё любитель рэпа, он не мог не оценить, как его «дети» – металлические создания – так быстро превратились в звёзд. Поэтому Кирилл уже быстро таял, и чувствовалось: ещё немного, и злоба уйдёт.

– Ох, я бы вас запер в этой лаборатории на полгода, клянусь! – смеялся он.

А Скелеты уже узнали, это же его особый язык – сначала сердитость, а потом подарки с роликами и скейтами.

– Ну мы правда боялись, что ты не отпустишь сняться, – робко проговорила Скелет‑Татьяна, придавая своему голосу как можно больше детского.

Кирилл продолжал мерить шагами лабораторию, сдерживая ярость от понимания того, что Антон, всё‑таки, монетизировал творения его отца.

В этом ты был прав, папа, только деньги, больше ничего. – шептал Кирилл, воссоздав перед собой образ Иваныча, и словно разговаривая сейчас с воображаемым отцом, будто тот стоял перед ним. – да, это всё Запад, и нас приучают стать полностью материальными. Это же их высшая ценность доллары . смысл жизни .

Кирилл вспоминал слова Иваныча про капиталистический мир, и сейчас впервые соглашался с ним уже на все сто.

– Да, там бы ты не смог жить, – произнёс Кирилл, продолжая мысленный диалог с отцом. – Хотя таких учёных, как ты, по пальцам пересчитать. Но ты прав. У них всегда так было. А теперь и у нас началось Уже сильно не отстаём. И это от них пришло

Скелеты внимательно следили за сменой эмоций на лице Кирилла. Они знали: когда он улыбнётся своей фирменной улыбкой – такой широкой, – они окончательно прощены.

А пока они мысленно репетировали свою «премьеру» в школе. Они представляли, как коридор школы имени Пушкина превратится в красную голливудскую дорожку, где каждый шаг будет встречать аплодисменты и восхищённые взгляды, и с каждой такой воображаемой картинкой металлические коленки подрагивали всё сильнее.

***

Да, школа встретила Скелетов настоящим ураганом. Как только они показались у входа, первый этаж превратился в арену безумного карнавала. Мальчишки и девчонки, как участники флешмоба, размахивали руками, кружились вокруг Скелетов, толкались, выкрикивали фразы из песни – те самые, что ещё вчера звучали в актовом зале, а потом ворвались в их жизнь с телевизионных экранов. Металлические герои продвигались по коридору буквально по сантиметру; плотная толпа подростков, будто живая волна, с трудом пропускала их вперёд. И это действительно было похоже на триумфальный проход звёзд по красной дорожке, только покруче, ведь вокруг было тесно и стояла давка. Каждый из Скелетов выдвигался в центр, пытаясь привлечь внимание полностью к себе: Раста ходила медленными шажками, держа металлический подбородок высоко, и видя только потолок школы; казалось, её не сдвинуть с места, словно её металлические ноги весят тонну, и она с трудом ими передвигается, делая одолжение публике. Декс наклонялся, шустро перемещался, умудрялся легонько подпрыгивать, даже в такой тесноте, и ловко бросал на толпу подростков свои рэп‑жесты металлическими пальчиками; Роник, пожалуй, совсем не следил за собой, шёл неуклюже, покачиваясь, просто ударялся об друзей и куда его носило, туда и носило, он лишь разинув металлическую челюсть глядел на своих фанатов, думая о том, что такого не мог и представить. А вот Стюша, как и всегда, выглядела скромнее всех, шла сзади, опустив череп, и лишь время от времени поглядывая на тянущиеся к ней руки, и свою лёгкую улыбку скрыть не могла; и конечно, теперь она прижимала к себе ни черепаху‑скелета, а звёздную черепаху‑пулю, а такую звезду она теперь так просто из рук не отпустит, пускай хорошенько попросят; хотя Стюша не забывает, что черепаха может снова полететь, и как раз пулей, поэтому держать её надо крепко, но если уж сильно попросят, лучше разрешить поиграться, а то обидятся

Учителя наблюдали за этим хаосом издалека, кто‑то с тревогой и недоумением, кто‑то даже с восхищением. Многие из них не могли решить: радоваться ли тому, что их «металлические школьники» проснулись знаменитостями, или тревожиться. В углу, у окна, две учительницы вели тихий диалог:

– Моя Лизочка с утра только и делает, что ждёт, сколько раз повторят эту рекламу! Не оторвать её, – с лёгкой досадой произнесла одна.

– Звёздами стали, видите ли! – фыркнула другая. – Пусть лучше по новостям передают их ‑ ээ ‑ подвиги, как уроки срывают и со школы сбегают. И что за имена, а?

– Да уж, – вздохнула первая. – Ещё и в кино, небось, начнут сниматься.

– Вот пусть в «Ералаш» идут – там им и место. А не у нас в Пушкинской!

Они говорили и покачивали головой, показывая – «ай яй яй».

А Скелеты всё ещё с трудом продвигались вперёд, и шли уже все ровно, почти церемониально, будто модели на подиуме. Время от времени кто‑то из них вдруг делал пару характерных движений из рекламы, и волна восторга среди сверстников взмывала ещё выше.

– Декс, ты самым крутым был! – доносилось отовсюду.

– Стюша, а Черепаха‑Пуля – это же вообще огонь!

Прежние имена исчезли, словно их никогда и не было. Теперь существовали только Раста, Роник, Стюша и Декс – четыре символа новой школьной реальности. Это был их звёздный час, их триумф.

***

Днём, как только уроки окончились, Скелеты просто умоляли одну из учительниц, ту самую Фаину Михайловну, которая когда‑то потеряла Скелета‑Юлию во время похода в Зоопарк, вместе с группой желающих, ‑ среди них в основном оказались младшеклассники, ‑ поехать, развлечься в ВДНХ; тем более, что этот праздник, ‑ их звёздность, ‑ нужно как‑то отметить.

И вскоре Раста, Стюша, Роник и Декс уже задорно гуляли по дорожкам на ВДНХ, наслаждаясь тем, как их узнают и узнают, буквально везде. Они покружились и попрыгали у самого края гигантского фонтана «Дружба народов», в чьих золотых струях и брызгах отражались и сверкали ещё ярче, и радостно ловили эти золотые брызги своими металлическими телами. Какие‑то смелые супруги с ребёнком тут же поймали Роника за металлическое плечо, и вся семья застыла в улыбках перед объективом; мокрый череп сиял на фоне брызг фонтана, а маленькая девочка старательно растягивала рот, пытаясь изобразить такую же широкую улыбку, как у Скелета. Многие детишки почти плакали, когда родители крепко держали за ручонки и не отпускали к Скелетам – «мало ли, металлические всё‑таки». Скелеты же сами напрашивались ко всем подряд, и ко взрослым, и к детям; в первые секунды они чуть ли не наводили ужас на отдыхающих, подбегая к ним, искря весёлой энергией из металла, и их черепа заставляли людей сперва подумать, что на них летит смерть, что настала их пора и смерть пришла их забрать, просто видимо пришла очень ликуя и хулиганисто, вылетев откуда‑то из кустов. А когда люди успокаивались и узнавали недавно появившихся звёзд рекламы, то начинали просить автографы и щёлкаться в обнимку с черепами. Скелеты же сами настаивали на автографах. И бедная же учительница Фаина Михайловна, которой теперь надо было удержать эту группу в таком огромном лабиринте как ВДНХ; особенно она конечно же не спускала глаза со Стюши.

– Стюшечка, ну на этот раз надеюсь не потеряешься, ‑ подшучивала она.

– Ну, если тут есть Квас, всё может быть, ‑ в ответ шутила Стюша.

После прогулки по тенистым аллеям, где сквозь зелень мелькали белые колонны старых советских павильонов, группа подростков со Скелетами и учительницей остановилась у пластмассовых столиков и стульчиков, которые стояли посреди дороги, как открытое кафе, рядом с яркими клумбами и весело шумящей листвой светлого лесного массива. Учительница наконец присела, рукой подзывая всех поближе, но тут подростки столпились рядом друг с другом, и стали смотреть куда‑то вверх, как будто заметили летящий на них метеорит. А уши прямо заволновались. Это был звук аттракциона, и здесь, на стыке старого парка и новой футуристической зоны, этот гул казался особенно диким. У подростков затаилось дыхание, когда они подняли любопытные глазки на эту чудо‑карусель, которая возвышалась далеко за кронами деревьев и которую они и не сразу смогли увидеть, поскольку уж слишком высоко она крутилась. Скелеты в первую очередь ахнули своими глазницами. Там, в вышине, в бескрайней синеве, над шпилями ВДНХ, и будто уже в облаках, парили крошечные белые сиденья. Все застыли, почувствовав, с какой же сумасшедшей скоростью они летели по кругу. Солнце светило, и разглядеть эти белые летящие сиденья было сложно, они проносились там сквозь ослепительные лучи, вспыхивали яркими искрами и растворялись в вышине, словно уносясь в облака.

‑ Круууто. – хором бросили Раста, Роник и Декс. И только Стюша чуть опустила череп и крепче прижала к металлической груди свою Черепаху‑Скелета‑Пулю, будто побоялась. Подросткам в глаза бил этот ослепительный солнечный луч, и они отводили лица, щурились, но желание испытать этот полёт уже бросало их тела в дрожь. Скелеты же держали свои глазницы вверху, естественно не щурясь от лучей, и разглядывали, как башня аттракциона плавно кренилась то влево, то вправо, ломая линию горизонта.

‑ О боже ты мой. – бросила учительница Фаина Михайловна, когда, облокотившись на стульчик, только подняла туда глаза и увидела это зрелище; а потом чуть прикрыла уши, её стал раздражать этот сплошной, даже затихающий в облаках гул подростковых криков, которые шли сквозь свист ветра и звучали будто из самих же облаков.

В этот момент Стюша тихонечко присела у круглого пластмассового столика, положив на столик Черепаху; по её глазницам чувствовалось, как ей стыдно вдруг пойматься на испуге от этой карусели, и кажется, Фаина Михайловна, следившая за ней, уловила эту стыдливость. Подростки уже помчались туда, к карусели поближе. Один из мальчиков, который остался, вскоре сел к Стюше за столик, прямо перед ней, и улыбаясь до ушей, хихикнул и бросил ей:

‑ Стюш, там училка правда думает, что ты опять потеряешься.

Но Стюша видимо не хотела сейчас болтать и устремила свой череп в бок; потом её глазницы снова привлекли страшные летящие в облаках стульчики, и тот дальний визг, по которому она не могла понять – они веселятся или в ужасе? Мальчик, заметив, куда она уставилась, тут же весело сказал:

‑ А знаешь, я на такую уже садился.

Тут Стюшу это заинтересовало и она спросила:

‑ И как?

‑ Да словами не передать, это вообще ... ‑ облизнулся мальчик, а потом его глаза чуть округлились, когда на ум пришло воспоминание, и он, оглянувшись, чуть тише, добавил: ‑ кстати там случай был у нас в парке, когда короче стулья эти сорвались . Несколько подростков, вообщем, погибли.

Глазницы Юлии расширились, и она притухла, и череп точно почернел.

‑ Чё реально? – дрожащим и тихим голоском произнесла она.

‑ Ага. – ответил мальчик.

И тут сзади послышались какие‑то счастливые возгласы, ‑ это ребята снова прибежали, вместе со Скелетами, и похоже с какой‑то супер‑новостью.

‑ Фаииина Михайловнаааа, нам разрешили бесплатно покататься разок, ради Расты, Стюши, Роника и Декса, это типо подарок новым звёздам. Сказали, что весь класс может разок.

Учительница начала противиться, но когда вокруг неё заплясали Роник, Раста и Декс, вместе со взбесившимся подростками, кружа ей голову своими мольбами, она махнула рукой, взявшись за лоб: ‑ ладно, ладно, бог в сами, но если стошнит, чтобы парк тут не портили вашими рвотами.

И тут послышалось:

‑ Стюш, идёёммм.

Скелеты и подростки торопливо начали призывать Стюшу. Плечики Стюши зажались, она захотела стать незаметной. Сидящий перед ней мальчик резко встал, раздвинул руки с широкой улыбкой и проговорил:

‑ Да не бойся ты, ничего не случится, ты чё? Да это просто там карусель старая была, ты чё реально испугалась?

Но черепок Стюши будто ещё сильнее почернел.

‑ Да блин Стюш, эти цепи железные, невозможно чтобы сорвались. Они блин металлические, как и ты, ахах.

«Моя жизнь зависит от цепочки» ‑ пронеслось в черепе Стюши.

Но тут призывы стали настолько громкими, и недовольство таким бурным, что Стюше пришлось своими подрагивающими металлическими ручками взять черепаху и пойти к ним. И как она встала, тут же все громко обрадовались.

Перед тем как пройти к стульчику на цепи, Стюша выслушала шутку от толстопузого мужчины, смотрителя аттракциона, который заметил, как металлические плечи Стюши будто меньше, чем у остальных Скелетов, будто их сделали по уже, да ещё и кажется трясутся, и она еле держит эту свою металлическую черепаху.

‑ Давление не подскочит девочка‑робот? – какой‑то свиной физиономией произнёс мужчина. ‑ Вон твои приятели живые и то не боятся.

Стюша молчала, опустив череп, и мужчина добавил:

‑ Черепашка твоя ангел‑хранитель, всё хорошо будет.

Когда всё началось, цепи натянулись до предела, унося маленькое сиденье в самую гущу тех облаков, пока земля внизу начала превращаться в размытое пятно. Карусель неслась с бешеной скоростью, и ветер с диким воем прошивал пустую грудную клетку Стюши, заставляя тонкие металлические рёбра панически звенеть. Она крепко держала Черепаху‑Скелета, вместе с ней застыв от ужаса. И, пожалуй, только солнечный свет мог чуть ослепить её глазницы, стереть картинку, и на это Стюша надеялась. Но на крутом вираже карусель резко наклонилась влево. Конструкция скрипнула, и безвекий взгляд Стюши швырнуло прямо вниз. Ей пришлось увидеть крошечные, размером с муравьев, точки людей и деревья, превратившиеся в едва заметные травинки. Из‑за этого наклона она остро почувствовала, что падает в эту бездну, ‑ будь у неё сердце, оно было забилось, чтобы дать немного выхода этой панике, ‑ и весь страх остался заперт в безмолвном металле. И самым страшным были глаза. Точнее – их отсутствие. В этот момент она больше всего на свете хотела стать человеком – просто чтобы опустить веки. Другие подростки на соседних сиденьях кричали и закрывали глаза, полностью отгораживаясь от высоты. Ей же прятаться было нечем. Черные, распахнутые настежь провалы глазниц насильно вбирали в себя и эти крошечные деревья внизу, и несущееся навстречу небо. Но она терпела и до последнего момента крепко держала черепаху в дрожащих металлических ладонях, которая тряслась вместе с ней.

5. Звёзды страны

Прошла неделя, и Скелеты уже не осмеливались спокойно выйти на улицу – их ждала толпа подростков у здания научно‑исследовательского института; это были настоящие юные фанаты, мальчишки и девчонки, размахивающие плакатами с изображениями звёздных Скелетиков; большинство из этих шедевров были созданы вручную, и с таким старанием. И этим ранним утром толпа ребят страстно выкрикивала имена своих кумиров; они знали, что Скелетики учатся в школе имени Пушкина, что обитают в научно‑исследовательском институте, и что выйдут без телохранителей.

Уборщик Азамат, измотанный их шумом, уже ворчал:

– Я полицию сейчас вызову, надоели уже!

Алла и Антон, только‑только очнувшиеся у своих рабочих столов, морщились, глотая горький кофе, и на их лицах читались две эмоции: облегчение от того, что Иваныч уехал на дачу и не мучает их симфониями Хачатуряна, и одновременно, раздражение от новой напасти. Теперь поклонники громко пели песенку Скелетиков, и Алла с Антоном раздражённо хватались за головы, безнадёжно пытаясь сосредоточиться на работе, и бросали гневные взгляды в сторону лабораторной. Там, по их мнению, скрывался главный зачинщик всего этого безумия – Кирилл. Он не выглядел таким раздражённым, как его коллеги, но в его глазах читалась растерянность: как справиться с этой ордой фанатов? Выгнать их? А вдруг от восторга они разнесут эти металлические фигуры?

В тот же момент, Раста, напротив, излучала энтузиазм по всей лабораторной; её металлические коленки буквально вибрировали от предвкушения встречи с поклонниками.

– Да ничего не будет! – воскликнула она. – Я им автографы раздам, ахах!

А потом Декс, не выдержав, сорвался с места и пулей промчался через лабораторию, и в одно мгновение оказался у окна. Для бушующей толпы снаружи это было сродни чуду. В пыльном, почти непрозрачном окне вдруг мелькнул череп!

– Вон он! – истошно закричал один из подростков, метнув палец в сторону окна. И мгновенно все головы повернулись в ту же сторону. А окно грязноватое, но череп там точно мелькает, теперь Декс то появляется, то исчезает, и словно завеса тайны, прячет и открывает свой черепок, играя с толпой как кот с мышкой, он быстро убирает череп, а затем вновь позволяет ему появиться, маня поклонников, как сладкой загадкой. И эта игра только подлила масла в огонь: подростки ринулись к окну, шумно толкаясь и перекрикивая друг друга. Их руки потянулись к стеклу, которое, казалось, не мыли со времён Советского Союза. Они хотели стереть пыль, чтобы разглядеть череп по чётче.

Тогда терпение Азамата лопнуло, и с угрожающим лицом он бросился к Дексу:‑ Брысь от окна!

Уборщик не побоялся пойти на металл с кулаком, и пару раз ловко увильнувшись от боксёрских выпадов, Декс с хохотом побежал обратно в лабораторию. Азамат распахнул окно, высунул лицо, и перед подростками появилась мягкая комичная физиономия, искажённая попыткой выглядеть устрашающе.

– Сейчас полицию вызову! – проревел он.

Но толпа только развеселилась; полетели шуточки. Осознав, что его грозный вид не производит должного впечатления, Азамат демонстративно достал мобильный телефон, показав пальцем, что сейчас будет набирать номер. И это сработало: толпа начала рассеиваться.

***

Уроки шли своим чередом, хотя в школе имени Пушкина уже давно забыли, что такое нормальная учёба. На каждом занятии Скелеты устраивали представление: если креатива хватало – шоу, если нет – просто срывали урок, превращая класс в арену всякого молодёжного безумия.

Сегодня Скелетиков ждал сюрприз. В какой‑то момент, недалеко от школы, там на горизонте, словно декорация к голливудскому фильму, показался знакомый «Мерседес», это был Олег.

Охранник Прыщавый, обычно равнодушный ко всему на свете, вдруг немного оживился, и его тусклый взгляд впился в приближающуюся машину – ту самую, куда, как он помнил, подсаживались Скелетики, и после чего, очень быстро, стали какими‑то звездюлями. Сегодня, летя по трассе, Олег разглядел несколько баннеров и плакатов, на которых его Скелетики протягивают москвичам йогурты, и сам с трудом верил, как же идея со Скелетиками превзошла даже его ожидания. А теперь ему показалось, что здание школы им. Пушкина светится таким же ярким плакатом. Олег не видел школы, а видел там огромный широкий баннер со Скелетами, в вихре денежных купюр, который так и светится и сам притягивает его машину. И Мерседес приближался к школе с поистине королевским размахом; он не просто ехал – он позировал, медленно притормаживая в самом эффектном месте, где его могли увидеть все, кто переступил бы порог школы. Когда машина остановилась, Олег задержался внутри и погрузился в ритуал самолюбования. Боковое зеркало превратилось в его личный алтарь: он любовно разглаживал аккуратно уложенные гелем волосы, поправлял свой фирменный лёгкий шарф, который надел несмотря на тёплую погоду, и лишний раз распылял духи; лёгкими, почти танцевальными движениями он доводил образ до совершенства. И когда, наконец, собственное отражение удовлетворило его, губы сами собой изогнулись в улыбке, хотя Олег пытался сохранить серьёзность. Но как тут сдержать восторг

Затем он гордо вышел из машины. Прыщавый внимательно следил за каждым его движением, словно за танцем экзотической птицы. Олег будто чувствовал на себе взгляд самого Александра Сергеевича, с нарочитой медлительностью вчитываясь в название школы, и казалось, своей высокомерной походкой самоутверждался перед великим поэтом. Странное поведение для человека, чья дочь учится здесь, но сегодня Олег был другим – не просто отцом, а успешным продюсером, чьё имя гремело в мире йогуртов. Скелеты принадлежали ему, и он это демонстрировал. Он приближался к школе: воздушные шаги, прямая спина, высоко поднятый подбородок. Охранник мысленно уже швырял в него свою любимую чашку чая – настолько самодовольным казался этот «петух».

Тем временем перемена уже взорвала коридоры шумом и смехом.

Олег толкнул дверь с театральным пафосом, толкнул как человека, который осмелился встать у него на пути, и вошёл властно и уверенно. По охраннику он лишь быстро прошёлся взглядом, как по предмету, но внутри сильно ужаснулся, сколько же прыщей на этом предмете; какой же он прыщавый, и ведь не зря дали ему прозвище.

– Вы куда? – рискнул окликнуть его Прыщавый, хотя Олег прошёл уже далековато. Подростки, кружащиеся на первом этаже, поглядывали на него широкими глазами, «Надо же, какой крутой!». Они замечали только детали: причёску, шарф, безупречный образ. Но этот образ резко контрастировал с обшарпанными стенами школы, словно король случайно забрёл в деревенскую избу.

Громко, будто обращаясь к невидимой аудитории, Олег провозгласил:

– Где мои Скелетики?

Его взгляд скользил по толпе подростков, словно по полчищу муравьёв. Родной Ксюшечки на первом этаже не оказалось. И вдруг среди моря живых лиц мелькнуло ни менее живое, но металлическое личико, это Раста! Как хорошо совпало, именно с ней Олег и хотел бы переговорить, ведь она выделяется среди Скелетов своей активностью и амбициями.

– Раста! – позвал Олег, махнув рукой.

Раста, словно пойманная светом прожектора, взметнулась в прыжке от восторга к нему. А неподалёку замер Пельмень, на этот раз без Вовы и Юры; он стоял и наблюдал с ярко выраженным интересом, и его взгляд говорил: «Вот это удача – Раста удостоилась внимания крутого мужика!». И он навострил уши, готовясь ловить каждое слово. Когда Раста притормозила перед Олегом, тот сделал вид, что ужасно спешит, и сразу перешёл к сути:

– Расточка, передай остальным: у вас скоро выступление в торговом центре «Охотный ряд»! Ух, местечко прямо для вас! Сделаем настоящую охоту за бабками, да? Ахах! Просто зажгите вчетвером. Я уже всё устроил. Ваши самые ярые фанаты будут там. И, кстати, будет конкурс – кто лучше всего спародирует вас, получит автографы, плюс диски с песенкой и бесплатные йогурты мешками!

Раста подпрыгнула почти до потолка:

– Ооо! Да‑да, надо только Кириллу сказать.

Но тут по всему этажу прошипел салют, это был смех Олега, и этот смех моментально превратился в лошадиное ржание, а его лицо приняло лошадиные очертания. И кажется, он что‑то хотел сказать насчёт Кирилла, явно хотел подшутить, но Раста быстро сменила тему, на более для неё восторженную:

‑ Круто, бесплатные йогурты мешками, а нам тоже достанется?

Олег на секундочку удивился: «Скелет не может есть йогурт!», но мастерски скрыл замешательство:

– Да какие там йогурты, это для них. А вам – куча карманных денег! Сможете опустошить весь буфет!

В этот момент, уши Пельменя увеличились втрое и взметнулись вверх, будто радар, уловивший важный сигнал.

– Блин, чё правда? – воскликнула Раста с ноткой растроганности. Потом она зависла на мгновение, впитывая новость, и затем добавила: – Кирилл никогда столько не даст.

– Да я ради вас, моих Скелетиков, на всё готов! – провозгласил Олег с пафосом.

И теперь лицо Олега окончательно изобразило лошадиный восторг: рот распахнут, глаза пустовато сверкают, а зубы не смыкаются, и остаётся только языку выползти, и в таком положении замерла его тупая радость.

Потом Раста подняла на него свои чуть виноватые глазницы и произнесла:

– Но он нам скейты и ролики подарил.

– Расточка, Кирилл ещё не знает, какие приключения мы тут устроим! Какие скейтики! Мы скоро ...

И тут речь Олега оборвалась, внезапно коридор пронзил голос, похожий на пьяный рёв дикого зверя. Половина школьников подпрыгнула от неожиданности. Это был директор Семён Козловский. Но сегодня он был неузнаваем: вместо привычного голоса – алкогольное рычание. Такого Козловского школа ещё не видела, даже в самые безнадёжные времена, если не считать его дикий танец в актовом зале.

– Ты кто такой? – рявкнул директор, сверля взглядом прямую спину Олега.

Олег даже не пошатнулся, только спина чуть задрожала в немом удивлении: «Надо же, что обитает в этих джунглях?»

– Я тебя спрашиваю, жираф в шарфе! – не унимался Козловский, наращивая громкость.

Олег медленно обернулся и столкнулся взглядом с шатающейся фигурой директора. Алкоголь превратил Козловского в подобие заводной игрушки, его трясло и мотало из стороны в сторону.

– Что это с ним? – рассмеялся Олег, указывая на Козловского, как на экзотическое животное, вырвавшееся из клетки и пугающее посетителей зоопарка. «Как его загнать обратно в клетку? Точнее, в кабинет?».

– Это директор, – шёпотом пояснил Пельмень, но его голос утонул в общем шуме.

– Я разговариваю со своими Скелетиками, – невозмутимо заявил Олег. – Я их продюсер.

– Это тебе не бизнес‑центр! И это не твои Скелетики, жираф чёртов! – Козловский наступал, как пьяный самурай, готовый к атаке. Ясно, что он совсем не осознаёт своих действий. И забавно, что Козловский называет Олега – Жирафом; видимо, в пьяном угаре немного высокий и худощавый продюсер казался ему ещё выше и тоньше.

– Он начал пить, ахах, – поделилась Раста. – Вся школа знает.

– Катись отсюда! – взмахнул рукой Козловский.

В этот момент учителя, только что прибежавшие на шум, бросились к директору, обняли его и стали останавливать руками, и стали бросать на Олега взгляды, полные извинения: «Простите нас, уважаемый мужчина, наш директор сегодня не в себе».

Олег так и не понял, за что удостоился такого нападения, но видимо – «белая горячка». И от греха подальше, он поспешил к выходу, сказав Расте, что приедет ещё раз, но уже поговорит со Скелетиками во дворе. И напоследок подмигнул Расте. Раста поняла: впереди ждёт крутое, незабываемое выступление в «Охотничьем ряду».

***

Прошло всего пару уроков с того безумного момента, когда Семён Козловский, по всей видимости охваченный «белой горячкой», выгнал Олега. Учителя, словно пожарные, бросившиеся тушить пламя, сумели немного успокоить его, и не стали спорить – мудрое решение, лучше пусть бурлит в стенах кабинета, без опасности для окружающих.

Но вот наступила очередная перемена – снова время хаоса и веселья. Четверо Скелетов, словно озорные духи, носились внизу, то и дело поддразнивая бедного охранника Прыщавого.

А затем, в этом водовороте, всплыл Семён Козловский. Сейчас, он выходил из школы, в сопровождении двух фигур в строгих костюмах. Эти незнакомцы – вероятно, представители Министерства – выглядели через чур серьёзно; их лица не знали улыбки, а позы излучали холодную строгость, и создавалось впечатление, что они явились с какой‑то тайной миссией – проверить не только школу, но и самого Козловского. А Козловский, со стороны, выглядел как генерал, осматривающий поле боя, и кажется, директор был готов к битве, ведь, как ни удивительно, за какие‑то пару часов он сумел трансформировать себя из разъярённого вулкана во внешне образцового руководителя. Его походка стала ровной, будто он маршировал по плацу, а спина прямая, взгляд невозмутим – настоящая картина директорского достоинства. Но всё же сопровождающие его мужчины чувствовали неладное в Козловском, уж слишком искусственно он так держится на ногах, и явно старается придать себе внушительный, презентабельный вид.

Во дворе, директор уже проводил рукой по фасаду здания, произносил свою речь, стоя у входа школы в позе, излучающей искусственную уверенность – как у актёра, забывшего текст, но продолжающего держать лицо. Видимо, он рассказывал о каких‑то архитектурных проблемах, а те двое, слушали его, скрестив руки и сохраняя ледяное спокойствие. Очки, висящие на груди Козловского, казались последним штрихом этого театрального образа – директорский аксессуар, призванный подчеркнуть его значимость.

Но речь Козловского нарушил резкий звук – щелчок фотоаппарата. Один, другой, третий Козловский резко обернулся. Неподалёку стоял мужчина в чёрном – рубашка, очки, кепка. Он щёлкал затвором с маниакальной скоростью, будто каждая секунда была золотом. Его объектив жадно ловил Скелетиков, резвящихся на первом этаже. И глаза Козловского вспыхнули, как угли в костре. Он мгновенно распознал угрозу: этот фотограф превращал его школу в сцену для папарацци, а Скелетов – в звёзд шоубизнеса!

– Эй! – рявкнул директор, ринувшись к мужчине с фотоаппаратом.

Но фотограф лишь ускорился, словно вызов Козловского подстёгивал его.

– Эй, что ты делаешь?! – громче прогремел голос Козловского.

Но фотограф теперь щёлкал ещё быстрее, понимая, остались на его работу лишь считанные секунды.

И тогда Козловский окончательно взбесился.

– А ну проваливай отсюда, пока я тебе камеру не разбил! – проревел он, вновь погружаясь в пучину ярости, столь знакомую по инциденту с Олегом.

Фотограф отреагировал с ловкостью циркового артиста, он отпрыгнул от школы, словно кошка, застигнутая врасплох; но даже в этом бегстве он не утратил профессионализма, и несколько кадров успели запечатлеть «звёздных Скелетиков», беззаботно играющих у стеклянной двери.

Козловский продолжал смотреть в след убегающему фотографу, продолжая испускать злость, пока тот не исчез из поля зрения. Тогда директор вернулся к двум мужчинам в костюмах, которые всё также стояли невозмутимо.

– Вы уж простите, – выдохнул Козловский, пытаясь вернуть себе облик мудрого руководителя. – Понимаете, эти наши роботы Они такие знаменитые! У нас в рекламе снимаются. И видите, кому ни лень, пытаются их сфотографировать. Но вы не волнуйтесь, я школу ни за что не дам превратить в подиум!

6. Идол на Валуне

– Так, ребята, гроза! Гроза! Сейчас молния ударит! Назад‑назад!

Голос учительницы Галины Дмитриевны еле слышался под внезапным грохотом неба, в смехах и торопливых разговорах учеников, и в общем шуме взрослых, спешащих и толкающих друг друга. А веселее всех, казалось, приходилось Скелету‑Расте. Уже утром она получила точную дату от Олега, по поводу предстоящего выступления в Охотничьем ряду, и хоть и она ещё ни о чём не сказала Кириллу, а только передала новость остальным Скелетам, её предвкушение кружило ей металлическую голову с утра.

А сегодня, класс, в котором и училась Раста, отправился на экскурсию в Третьяковскую галерею. К группе присоединились также Борис Макаров и Пельмень. Учительница вела их в галерею с большой охотой, но планы рухнули в одно мгновение. Небо раскололось надвигающейся бурей, и дождь хлынул так, словно прорвалась небесная плотина, и теперь дождь уже лил как из ведра. Учительница в панике звала весь класс собраться вокруг неё в плотное кольцо, и лихорадочно искала укрытия, бросая взгляд то на станцию метро, то на кофейню неподалёку. Раста же, напротив, почти ныла:

– Ну, Галина Дмитриевна, слегка дождик польёт и кончится.

И у неё были причины для беспокойства, ведь неподалёку крутилась огромная группа взволнованных подростков. Это были явные фанаты, они безошибочно узнали «Скелетика» из рекламы йогуртов, и теперь не отрывали от Расты восторженных взглядов; они беспрестанно махали руками, выкрикивали её имя, а дождь теперь лишь подстёгивал их азарт, делал атмосферу ещё более безумной.

Раста чувствовала этот адреналин своими костями, и совсем не боялась того, что суета вокруг казалась калейдоскопом лиц, движений и звуков, в котором можно было исчезнуть в одно мгновение. А глаза учительницы всё судорожно метались от одного ученика к другому: – Сюда‑сюда, я долго ждать не буду!

Стоит сказать, что ещё до того, как небо разорвала первая молния, Раста стала центром всеобщего внимания. Ещё по пути в галерею, поклонники – и подростки, и даже взрослые – бросались к ней, как мотыльки на свет; они хотели автографов, объятий, хотели хотя бы мгновения рядом со «звездой». И Раста не сопротивлялась, а напротив, ещё больше светилась; она обнимала фанатов, черкала подписи прямо на их футболках и рубашках, смеялась и шутила. И лишь двое пытались её немного придержать: Галина Дмитриевна – довольно нервными повадками, и Борис Макаров – с холодной серьёзностью.

Сегодня, среди учеников, Борис был единственным, кто по‑настоящему волновался за Расту. Для него она оставалась той самой Таней, живой Таней, а не «Скелетиком» из рекламы. Его взгляд настороженно и с волнением скользил по лицам тех самых поклонников, задерживался на банках алкогольных напитков в их руках, на развязных улыбках, на слишком смелых прикосновениях. И несколько раз он подходил к Расте, говоря почти шёпотом, и умоляющей интонацией:

– Пожалуйста, будь осторожнее.

Но Расту было не удержать. Она ловко, как призрак, проскальзывала между школьниками, смеялась и крутилась в этом вихре эмоций своих обожателей, и поэтому класс продвигался по городу со скоростью черепахи; каждый автограф, каждое объятие отбрасывало их всё дальше от цели. Остальные ученики смеялись, наслаждались хаосом, подзадоривали Расту, для них это было круче любой галереи. Только Борис всё молчал, и хотя его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах постоянно читалась тревога; он наблюдал за каждым прикосновением к Расте так, будто боялся, что кто‑то причинит ей вред, и казалось, напрочь забывал, что Раста – не из плоти и крови, а металл.

Но вернёмся к нашему моменту, гроза набирала силу. Минуты назад небо было ясным, а теперь оно превратилось в мрачную завесу из свинцовых туч. Ветер уже завывал как раненый зверь, срывал зонты, бросал в лица пригоршни ледяных капель, вдобавок дождь хлестал по щекам, проникал за воротники, превращал асфальт в бурлящие потоки. Но подростки не боялись стихии, они веселились, они попали в приключенческий фильм; некоторые с удовольствием крутились в дождевых потоках, хохотали, выкрикивали что‑то неразборчивое, прямо чувствовали себя капитанами пиратского корабля, несущегося сквозь шторм.

Но Раста теперь безудержно рвалась к своим поклонникам; её, как магнитом тянуло к этой безумной энергии. Школьники пытались удерживать её изо всех сил, и не из‑за собственной воли, а подчиняясь громким приказам учительницы; они уже были мокрые с головы до ног, но от этой весёлой задачки их глаза только искрились любимым драйвом. А удерживать металлическую Расту было невероятно сложно.

– А ну быстро собрались сюда, рядом со мной! – голос Галины Дмитриевны, казалось, перекрыл шум стихии. – Немедленно!

От голоса учительницы подростки на мгновение оторопели, и тут они упустили Расту. Их хватка ослабла, и в этот миг Раста, сама как молния, рванулась вперёд, к своей толпе поклонников. Борис, увидев это, не стал раздумывать и бросился вслед за ней. Его очки заливало дождём, стёкла стали мутными от воды, но он не сводил взгляда с мерцающей фигуры Расты. Перед ним мельтешили огромные силуэты, это были крупные тела мужиков, которые, как призраки бури, проносились в считанных сантиметрах от него, чудом не задевая. Пельмень помчался за Борисом. Учительница же, смирившись с неизбежным хаосом, выкрикнула последние слова с отчаянием, смешанным с иронией: – Я иду под укрытие, бог с вами!

И за ней всё же побежал класс. А Борис уже терял Расту из виду. Та уже растворялась в толпе поклонников; руки молодых ребят толкали её туда‑сюда, как будто она была не живым существом, а игрушкой в их руках. Борис продирался сквозь толпу, как сквозь густой лес, где каждый ствол – это чьё‑то плечо, каждый корень – чьи‑то ноги, запутавшиеся в лужах.

И наконец он добрался до неё, и довольно сердито крикнул: – Раста!

Она обернулась, и в этот миг вся толпа поклонников уставилась на Бориса, их взгляды были насмешливые и оценивающие.

– Аа, это мой одноклассник, короче, – выпалила Раста с лёгкой усмешкой, будто оправдываясь перед этой ордой.

Подростки взорвались уродливым хихиканьем, и один из них, с глуповатой улыбкой, растянувшейся во всю ширь лица, выкрикнул:

– Парень, мы Скелетика твоего не съедим! Только песенку зажжём!

‑ Да, покури чуток, бросил другой.

Борис проигнорировал эти издевательские обращения и холодно и твёрдо произнёс:

– Тань, уходим.

Раста даже не дрогнула, только вот её металлические уши зазвенели от ненавистного имени – «Таня», хотя она не стала подавать виду, что это её задело.

Пельмень, который до этого момента держался немного в тени, вдруг оживился и сказал Борису:

– Слышь, она, кажется, споёт щяс!

Борис бросил на него такой взгляд, что Пельмень тут же прикусил язык. Затем, собрав всю волю в кулак, пошёл вперёд, и когда оказался вплотную к Расте, его пальцы сомкнулись на её холодной металлической руке.

– Идём, Тань. – снова повторил Борис. ‑ Опасно уже.

Но в ответ его ждала настоящая буря. Словно электрический разряд прошёл через их соприкосновение, и рука Бориса отлетела в сторону. В следующий миг мокрый череп Расты приблизился к его лицу настолько, что Борису пришлось поправить очки.

– Я тебе ни Таня, я Раста! И ты мне тут не приказывай! Я тебе ни Стюша! Или как там ты её до сих пор называешь . Юлия?! – как раскат грома прогремел её голос, а металлические челюсти будто искрили.

На секунду Борис оцепенел. Что она имеет в виду? Да, у них с Юлией‑Стюшей своя история, но он никогда не позволял себе командовать ею. Но Борис оставил догадки на потом, тем более что шквал ливня быстро смёл эти мысли. Собравшись с духом, он снова заговорил, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и убедительно:

– Молния ударит, Тань, то есть Раста. Идём.

Но тут, Пельмень решил внести свою лепту, и вклинился в разговор с наигранным возмущением:

– Да Борь, ты чё, училка что ли? Отстань от неё.

Борис, нахмурившись, бросил взгляд на толпу предвкушающих поклонников и с нажимом спросил:

– Что ты этим дуракам обещала?

– Это не дураки! Это мои фанаты, понял?! – последовал яростный ответ Расты, и теперь её металлический лоб коснулся лба Бориса. ‑ И я им спою песню из рекламы!

– Ты с ума сошла? – и снова Борис потянулся к ней. – Ты не видишь, какой страшный ливень? Идём!

– Я тебе ни Стюша! Я – другая!

В следующую секунду, как только Борис автоматически снова коснулся её металлической руки, в резком, почти зверином порыве Раста взмахнула рукой. Её острый металлический ноготь хлестнул по руке Бориса и оставил глубокую царапину, и кровь проступила на коже. Но Борис даже не поморщился, лишь мельком взглянул на красную линию, рассекающую кожу, которая молниеносно смылась из‑за дождя, и тут же вернул взгляд к Расте – и вновь холодный и непроницаемый. Но та будто ничего не заметила.

Дождь продолжал барабанить по земле, будто отсчитывая секунды до чего‑то неизбежного, а мокрые поклонники ждали от Скелета действий. Раста оглядывалась по сторонам, и вскоре, она совершила рывок, но не к поклонникам. Она понеслась к огромному валуну. Валун этот, невесть откуда взявшийся, возвышался посреди городского пейзажа. Громадный мокрый Валун.

– Давай, Растюша, давай! – орали подростки, размахивая руками, подстегивая её.

И Раста ловко вскочила на валун, будто от огромного желания некая сила вытолкнула её из‑под земли на камень. Лица подростков таращились снизу вверх, на секунду замерев, и забыв про дождь. Небо уже ревело, сверкали молнии, и теперь металлический череп возвышался над толпой, словно древний идол, пробуждённый стихией. Дождь лил на Скелета, словно превращая его в призрачную фигуру, парящую в воздухе, и подросткам действительно вдруг показалось, что Скелет завис в воздухе, став хозяином молний и грома. Раста развела руки в стороны, это уже была ни просто суперзвезда. Молния ударила с оглушительным треском, и Раста ответила на этот вызов, разведя руки ещё шире, приняв позу, полную вызова и силы, и будто подтверждая, что ливень и молнии стали частью её шоу, её короны, её власти над этой стихией.

И в этот момент, юные поклонники взорвались аплодисментами, свистом и криками, и начали восхищённо её заклинать, требуя своего металлического кумира поскорее начать.

– Ну чё, потусим? – проревела Раста, и её голос разорвал ткань бури, словно клинком.

Снова прогремела молния, будто сама природа подтвердила её слова. Череп устремился ввысь, улыбнулся тучам, и толпа взорвалась восторгом:

– Да‑да‑да! Жги!

В этот момент Раста почти поверила, что она – божество. Она провела рукой в воздухе, будто управляя сознанием подростков, подчиняя их своей воле, а они они уже полностью потеряли себя, превратившись в толпу, движимую какой‑то дикой, животной, первобытной энергией.

Борис смотрел на это зрелище с ужасом; смотрел на эту энергию, эту первобытную силу, которая поглощала всё вокруг, не оставляя места разуму, а Пельмень рядом с ним, казалось, даже был готов присоединиться к этому безумию, стать частью этого шторма.

И прозвучали первые слова песни. Ажиотаж достиг апогея, и подростки‑поклонники пустились в странные пляски, больше напоминающие безумный танец галинических лягушек. Их движения были хаотичны, почти нечеловечны, они полностью отдались ритму, который диктовала Раста.

Случайные прохожие, мокрые и испуганные, пробегающие мимо, с ужасом поглядывали эту сцену; они закрывали головы чем попало – портфелями, пиджаками, сумками, – будто пытаясь укрыться не только от дождя, но и от этого кошмара, развернувшегося перед ними.

– Это что за пляска смерти? – крикнул один из мужчин, образованный, судя по всему, пытаясь осознать происходящее.

– Совсем спятили! Чем там обкурились? – визгливо выкрикнула женщина, ускоряя шаг.

Но никто из них даже не поднял глаза, чтобы увидеть истинного виновника этого безумия – Скелета на валуне.

Борис всё ещё стоял под проливным дождём и с трудом всматривался в происходящее; картина вокруг размывалась; вода стекала по его лицу, по очкам, но внешне он оставался невозмутимым; лицо почти каменное, губы сжаты, а внутри бушевал ураган, и была только одна мысль: лишь бы с Растой ничего не случилось! А Пельмень всё держался рядом с Борисом, словно участвуя в нелепом состязании «кто дольше продержится под ливнем», но глаза его горели восторгом, рот растянулся в глуповатой улыбке, он был полностью поглощён зрелищем.

Но вдруг Пельмень оторвался от безумного действа, бросил взгляд на Бориса и улыбка плавно угасла; видимо какие‑то мысли вдруг пронеслись в голове. Губы Пельменя сжались, будто он собирался с духом, чтобы сказать что‑то важное. И с дрожью в голосе, он громко выдавил:

– Чё, проблемы?

Борис мельком взглянул на него, но как на ребёнка, чьи слова сейчас не имеют для него никакого значения, и бросил через плечо лаконичное:

– Чего?

– Я говорю – проблемы? – повторил Пельмень с нарочитой бравадой, но в его голосе сквозила неуверенность.

В этот момент их грубо толкнул проходящий мимо мужчина, и буркнул с раздражением: – Идиоты, чё встали под дождём‑то?

А Пельмень тут же вернулся к своей теме, будто ничего не произошло:

– Ты чё не понимаешь, что она – звезда? Ты её, блин, позоришь своими этими ...

Но Борис даже не удостоил его взглядом, слова Пельменя доносились до него словно далёкий лай собачки – раздражающий, но не заслуживающий внимания.

Но Пельмень не унимался, внутри него бурлила какая‑то странная энергия, и наконец она вырвалась наружу, и глуповатая улыбка вновь расцвела на его лице:

– Знаешь, сколько бабулесов у Расты скоро будет? Это просто разминка! У них скоро выступление в «Охотничьем ряду», я слышал, прикинь ...

Борис наконец взглянул на Пельменя с интересом, и спросил с тревогой в голосе:

‑ Ты откуда знаешь?

– Я рядом стоял, гордо ответил Пельмень, когда она со своим этим продюсером болтала. Он в школу приходил. Блин, такая халява начнётся скоро.

И тут Борис резко схватил Пельменя за воротник, и с такой силой, что тот опешил. Такого от Бориса меньше всего можно было ожидать. Борис что‑то гневно начал говорить, при этом дёргая Пельменя так, словно пытаясь вытряхнуть с него все эти желания и мысли, но Пельмень не разбирал слов, и лишь выпалил в панике: – Да пусти, блин.

И в этот миг их головы резко повернулись в одну сторону. Борис даже не отпустил Пельменя, они оба застыли, поражённые от того, что начало происходить вокруг. Большая группа подростков‑поклонников рванулась к валуну. Их лица были искажены экстазом, руки тянулись к Расте в неистовом порыве. Они напоминали зомби, загипнотизированных своим идолом, желающие лишь коснуться её, завладеть ею, стать частью этого безумия.

Руки Бориса задрожали и наконец отпустили Пельменя. Теперь Борис наблюдал, как несколько отчаянных подростков начали карабкаться на валун. Как им удалось удержаться на мокром, скользком камне – оставалось загадкой. Но они цеплялись за трещины, подтягивались, извивались, словно ящерицы. И вот, рука одного из них коснулась металлической конечности Расты, и в этот миг Раста будто очнулась от транса. Её череп резко опустился, песня оборвалась на полуслове. Рука подростка вцепилась в её металлическую ступню и потянула к себе. Перед тем как потерять равновесие и соскользнуть с валуна, Раста успела окинуть взглядом этот кошмар: десятки рук, тянущихся к ней со всех сторон, кольцо из искажённых лиц, подростки, скользящие по камню, словно одержимые Она вспомнила, как сама в порыве вдохновения взобралась на этот валун, чтобы спеть, а теперь стала объектом безумной охоты.

– Ё‑моё! – выпалил Пельмень.

И Раста соскользнула вниз и оказалась в цепких руках поклонников. Теперь они тащили её в разные стороны, теперь каждый стремился завладеть частью её «я», не осознавая, что могут сломать её пополам.

Борис рванулся вперёд, не теряя ни секунды, его сердце уже колотилось. В этом хаосе, среди криков и стонов, он отчётливо слышал голос Расты – голос, который звал только его: – Боряяя, блин!

Как же крик Расты отозвался в душе Бориса, и теперь он бежал сквозь этот ливень, сквозь толпу обезумевших подростков, сквозь собственную панику, бежал, чтобы спасти её, мчался на её голос, на её зов, словно ведомый невидимой нитью, и с мыслью: он нужен ей здесь и сейчас – и несмотря на её яростные слова «Я тебе ни Стюша» и ту царапину, что она оставила на его руке. А перед ним сейчас колыхались десятки спин, и многие из них довольно крепкие, а Раста продолжала кликать его, и в этом крике слышалось: ещё немного, и её буквально разберут на куски.

Борис вдохнул глубоко, набирая в лёгкие прохладный воздух, пропитанный запахом дождя и гари, и бросился в эту человеческую груду, словно таран, не щадя себя; и теперь руки работали как механизмы. Борис толкал, отбрасывал, выворачивал подростков в стороны, не давая себе ни секунды на раздумья. Пельмень, стоящий неподалёку, не верил своим глазам, хилый Борис, который всегда казался таким хрупким, сейчас буквально сметал с пути крупных подростков, будто они были пушинками. Откуда в этом некрупном теле взялось столько силы, столько ярости, столько решимости?

И Пельмень смотрел, разинув рот, пока вдруг рядом с ним не раздался раздражённый голос:

– Вы чё тут стоите, дураки? Училка послала вас найти!

Пельмень вздрогнул и повернулся. Рядом стоял Слава – одноклассник, который вместе с остальными убежал в укрытие, как только началась гроза. Он нашёл убежище в метро, пока остальные укрылись в кофейне во главе с Галиной Дмитриевной.

– Да там Боря это самое за Растой пошёл, – пролепетал Пельмень.

– Да этот Боря – идиот! Крыша поехала, видимо, от его этой писанины! – огрызнулся Слава.

– Вон, Боря! Смотри! – вскрикнул Пельмень, взметнув палец. – Расту на руках держит! Офигеть!

И правда – Борис добрался. Он рванулся сквозь последнюю линию обороны, растолкал последних поклонников, и вот она – в его объятиях, на его руках, живая, целая. Ещё секунда – и её конечности действительно оторвали бы, разорвали на части в безумной жажде обладания.

Но подростки‑поклонники до последнего не унимались, бросались на Бориса, пытаясь вернуть свою «добычу», хотя их движения под дождём были неточны, хаотичны, невменяемы – а Борис двигался с поразительной ловкостью: уворачивался от ударов, отступал, снова бросался вперёд, и всё это с Растой на руках, будто она весила не больше пуха. И Борис выбрался.

А потом, вдруг, всё прекратилось! Ливень оборвался так же резко, как и начался. Гроза ушла. Луч солнца пробился сквозь рассеянные тучи.

Пельмень и Слава стояли как вкопанные, наблюдая, как к ним приближается мокрый Борис с металлической Растой на руках.

– Ты чё там делал, идиот? – выпалил Слава, делая шаг вперёд с явным намерением спровоцировать Бориса.

Но Борис, уже на чистом инстинкте, ударил Славу ногой, и тот рухнул на мокрый асфальт. В первые секунды Борис даже не понял, кто перед ним, его мозг автоматически воспринял Славу как ещё одного фанатика, пытающегося отнять Расту. Но затем осознание пришло и Борис лишь мысленно усмехнулся: «Поделом ему. Давно пора было получить по зубам». И действительно, Слава был из тех, кто всегда искал повод сконфликтовать с Борисом, но не рисковал, зная, что Борис под защитой Скелетов.

Тем временем учительница вместе с остальными школьниками вышла на улицу. Их глазам предстала интересная картина: Борис, шагающий к ним с Растой на руках – словно рыцарь, несущий свою даму из битвы; Пельмень, бегущий рядом; и Слава, валяющийся на асфальте.

7. Горящие Скелеты

Близился день, когда Скелетики должны были выступить в торговом центре «Охотный ряд», спеть звёздную песенку из рекламы для своих фанатов.

‑ Последний ... ‑ вздыхая, говорил Кирилл, нервно прижавшись к спинке дивана в лабораторной. – последний раз! И то потому, что у него контракт.

Совсем недавно Олег связался с Кириллом и объяснил, что подписал рекламный контракт, и выступление Расты, Роника, Стюши и Декса, уже прописано чёрно по белому, и попросил не подводить людей. Раста же минут двадцать как прыгала вокруг Кирилла, объясняя – «насколько всё серьёзно».

‑ Мы там устроим настоящий пожар. – воодушевлённо подхватывала Стюша, указываю на свою крутую футболку, как раз недавно подаренную Кириллом, на котором изображён Скелет в огне.

‑ Это я не для их бизнеса вас одеваю. – строго бросил Кирилл. ‑ В следующий раз о любом выступлении договариваться будет со мной. – добавил сквозь зубы, вернувшись к Олегу. – и я буду решать: да или нет. И чтобы без моего ведома к вам больше не подходил. Или думает вечно на вас будет зарабатывать за моей спиной?

И так Кирилл злился себе под нос, попивая кофе, но всё же пойдя на встречу.

***

‑ Папа, ну чё они так долго?

‑ Поотерпиии.

Это не могла устоять на месте девочка с большими, ажурными косами, она зажимала губки и нетерпеливо смотрела наверх. На фоне ясного московского неба и медленно вращающихся стрелок огромных часов «Мир» ей казалось, что на стекле проступают силуэты летящих черепов её любимых Скелетиков, её кумиров с упаковок любимого йогурта. Сверху весело прорывался солнечный свет, сквозь гигантский стеклянный купол Зураба Церетели, заливая все три подземных этажа торгового центра «Охотный ряд», а в самом низу раскинулась небольшая импровизированная сцена, у подножия красивого фонтана, и уже собралась толпа подростков‑фанатов в футболках с изображениями Скелетиков; некоторые из них уже буквально штурмовали ограждения. Пара самых отчаянных парней в широких рэперских штанах, явно фанатов Декса, попыталась запрыгнуть прямо на подмостки, но тут же их перехватили за шиворот хмурые секьюрити в камуфляже и вернули обратно.

‑ Пааппааааа. ‑ снова визгнула девочка с модными косичками.

А папа уже трясся ни меньше дочки, но только ни от предвкушения, а от этих проклятых Скелетиков, из‑за которых дочь уже третий день не спит.

‑ Вон‑вон! ‑ взметнул палец папа. ‑ сейчас тот человек скажет что нибудь и твои Скелетики придут.

А человек этот, молодой парень, уже набирался куража и готовился выпрыгнуть на сцену.

Другая девочка стояла, крепко держа в руке свой сахарный рожок, с заворожёнными широкими глазками, и пугливо отходила назад, когда перед ней толкались слишком уж агрессивные пацаны.

‑ Декс, давай, сделай пожар в Охотке! – крикнул один из таких пацанов.

Многие из взрослых тяжело выдыхали, проходя мимо.

Потом наконец на сцену выскочил этот парень‑ведущий. На нём была безумно яркая кислотная олимпийка, и кепка козырьком в бок. Он наклонился к этому плотному, наэлектризованному улью, в одной руке держа микрофон, как волшебную палочку, а другой пытаясь довести нетерпение фанатов до предела.

‑ Ну чё, Охотка, позаботимся о своём Скелете? – крикнул он фирменную фразу в микрофон.

И послышался визг десятков девочек и мальчиков с верхних балюстрад.

‑ Тогда шевелите Костямииии!

И бахнул из колонок мощный диджейский бит. Девочка чуть не обронила свой сахарный рожок, как только живые кости взлетели перед ней словно из ниоткуда. Раста, Роник, Стюша и Декс заполнили помещение своим электрическим рэпом.

‑ Паапаа, где Черепаха‑Пуляяяя? – снова заревела девочка с косичками, на этот раз ещё и от сильного шока, ведь совсем недалеко от неё, в нескольких метрах, парят её кумиры‑Скелетики. А узнав она, что Черепаха‑Пуля несётся по коридорам школы имени Пушкина, и сотни подростков пытаются её поймать, она бы точно потеряла голову и стала бы умолять отца отвезти её в эту супер‑школу.

Теперь охране приходилось удерживать подростков так, словно они оказались на концерте Майкла Джексона. Скелеты выдавали ни просто рэп, а настоящий брейкданс; их шмотки так и мелькали в свете софитов. Стюша держалась на сцене скромнее всех, а основное внимание ловили на себе Декс и Раста. Роник же больше всех ошибался и казался неуклюжим, но вызывая этим только больше смеха и восторга.

И вот, дело доходит до самого пика трека: Декс делает финальное сальто. Пара секунд, дикий восторженный подростковый гул, а затем резкое прекращение этого гула.

Вдруг, из осветительной пушки над сценой с жутким треском вырывается сноп искр. Девочка с косичками теперь действительно роняет мороженное. Происходит какое‑то замыкание. Потом секундная заминка. И потом как порох вспыхивает синтетическая одежда на аниматорах. Музыка резко обрывается. Потом оглушительный писк микрофона. И ОГОНЬ! Огонь, который вспыхивает так быстро, что в первые секунды кажется лазерным трюком. Перед округлёнными, замерзшими глазами десятков подростков, вся четвёрка кумиров‑Скелетов в доли секунды превращается в живые факелы. В следующий момент по огромному помещению торгового центра волной проносится страшный, панический шум.

‑ Горят! Скелеты горят! – раздаётся истошный крик из толпы.

Огонь тут же сжирает яркие парики и кепки Расты, Роника, Стюши и Декса. В одно мгновение огонь обнажает подпаленные металлические черепа.

‑ Аааа. вааалиимм! – кричат подростки.

‑ Маааам, что это? – плачет девочка.

И девочка плачет от того, что теперь, на сцене нет кумиров‑Скелетиков, нет крутых подростков, а есть застывшие, и будто вечно застывшие, зловещие улыбки в огне. И будто в адском пламени, четыре черепа теперь парят над сценой.

В атриуме «Охотного Ряда» начинается ад; безумная волна паники окончательно накрывает весь торговый центр. Сотни людей, и подростков, и взрослых с детьми, с визгом бросаются врассыпную. Будто убегая от демонов в пламени, они давят друг друга у эскалаторов.

‑ ПОЖАР! Бежииимм!

Охранники в камуфляже срывают со стен огнетушители. Повсюду запах сожённых париков. Скелеты на сцене продолжают хаотично нестись, кружиться на месте и прыгать с дымом и пламенем, словно черти; они взмахивают костлявыми руками, будто исполняя свой танец теперь в огне, и своими движениями наводят ужас на всех; тела людей покрываются холодом от ощущения, что сейчас на них полетит сама смерть в огне. Во все стороны уже летит белая пена. Скелеты не чувствуют боли, но что‑то с ними странное происходит; словно от боли и шока они в панике прыгают со сцены прямо в убегающую толпу. В таком виде, охваченные пламенем, абсолютно лысые, без одежды, черные от копоти костяные фигуры несутся на задыхающихся от страха людей. Белый дым заволакивает стеклянный купол, сквозь который всё так же равнодушно светит московское солнце, пока под землей разворачивается настоящий кошмар. Но охранники своё дело доводят до конца, хоть и сами еле удерживают огнетушители от ужаса; в тот момент, когда Скелеты начинают прыгать на них, они держат огнетушители, как оружие, которое спасает их жизни, пока наконец белая пена окончательно не сбивает яростное пламя. Тогда над разгромленным нижним ярусом становится тише.

Теперь, некоторые ошеломлённые лица, ещё не успевшие сбежать из торгового центра, стоят и держась друг за друга, смотрят на то, как дым медленно уходит вверх, рассеиваясь под стеклянным куполом. А на полу, среди брошенных вещей и растоптанного попкорна, тяжело поднимаются четверо Скелетов.

Но лица людей ещё сильнее потряслись, когда на идеальном белом металле костей и черепов, они заметили, как проступили глубокие, обуглившиеся чёрные следы. И эти чёрные следы были огромны, как жуткие шрамы. Похоже, пламя не просто оставило копоть, а въелось в наноматериал, выжгло всё покрытие. Казалось, каждый в зале – от замерших охранников до тихо плачущих детей на балюстрадах – в эту секунду остро почувствовал: это всё; это не отмоется, это навсегда!

Когда совсем всё стихло, один из Скелетов медленно, пугающе ровной походкой, будто идя на казнь, двинулся в сторону зеркальца на колонне: это была Стюша. Она подошла туда, где ещё десять минут назад поправляла свой яркий парик. Там она остановилась и застыла: в зеркальце не было никакой Стюши, никакой милой девочки. На неё смотрел голый, лысый череп. Скелет медленно поднял металлическую руку и коснулся своей щеки. Пальцы со скрежетом прошлись по сожженной, ставшей шероховатой поверхности. Обугленные черные полосы легли на скулы и въелись глубоко вокруг глазниц, там были пустые чёрные дыры. В отражении была – Смерть. Скелет замер, не опуская руки, словно пытаясь нащупать под черной коркой прежнюю себя, прежнюю Стюшу, но пальцы теперь ловили лишь холод изуродованного железа. И это осознание мертвой тишиной повисло в воздухе. Даже охранники опустили огнетушители, не в силах отвести глаз от этой тихой трагедии. Трое остальных Скелетов молча разглядывали почерневшие фигуры друг друга.

Наконец, опомнившись, охранники грубо взяли четверку под руки и поволокли к выходу. Когда их вывели через стеклянные двери наружу, на манежную площадь, толпа эвакуированных людей мгновенно хлынула к ним – и тут же с криками отшатнулась. Малыши и подростки, которые еще десять минут назад скандировали их имена, теперь смотрели на кумиров с неприкрытым ужасом и отвращением.

Больше не было веселой Расты, модного Роника, хрупкой Стюши или бунтаря Декса. Кумиры сгорели.

‑ Этааа ... она . – девочка с ажурными косами, прижавшись к животу папы, и указывая чуть дрожащим пальчиком в сторону одного из Скелетов, попыталась высказать то, что остро ощущала, глядя на голый череп, и высказала: ‑ она хочет плакать!

Череп расслышал это и медленно повернулся в сторону девочки. Пустые глазницы словно наполнились безмолвным согласием и говорили: да, хочу! Но не могу.

Это был череп Стюши, и её глазницы плакали без слёз.

‑ Ого, это надо заснять. – послышался издевательский голос подростка, в компании своих друзей подбежавший к толпе, доставая свой мобильник.

‑ Парень тут смотреть нечего, это тебе не веселуха. – произнёс мужчина поблизости.

Перед людьми стояли четыре одинаковых, жутких, почерневших костяных монстра, и их вечные, намертво отлитые глянцевые улыбки теперь выглядели как зловещий, издевательский оскал чудовищ, словно восставших из пепла прямо посреди Москвы.