Читать онлайн "Оживание Скелетов"

1. Эхо гадкого утёнка

Четверо Скелетов выстроились посреди школьного двора – со стороны это выглядело так, будто они на парадном построении, ‑ их металлические тела держали гордую, безупречную осанку: как и прежде, они прямые и изящные; и они снова, неотрывно, изучали окружающий мир. Но сегодня их костяные лица устремились куда‑то вдаль, за пределы двора, будто они пытались объять своими взглядами всю Москву, впитать её дух, и уловить невидимые ритмы огромного города.

– Прав был Арно Арутюнович: это лучший город Земли! – торжественно произнесла Скелет‑Татьяна; её голос прозвучал будто глас древнего оратора.

В её электронных глубинах мгновенно ожила целая эпоха: не только мелодия легендарной песни, но и вся палитра историй, связанных с ней; и волна воспоминаний прокатилась по её базе данных.

‑ Москва майская. ‑ произнёс Скелет‑Георгий, словно катаясь в огромной истории. ‑ Цветущая, молодая, радостная ...

И в этот миг, когда Скелет‑Георгий заканчивал фразу, случилась неожиданность: Скелет‑Юлия, нарушив безупречный порядок, уронила Черепаху‑Скелета. Звук удара – холодный, металлический – разорвал тишину. Удар прозвучал как раскат далёкой молнии. Трое товарищей молниеносно обернулись; их пустые глазницы словно застыли в немом вопросе.

Металлическая Черепаха конечно же уцелела, но вибрация от падения эхом пробежала по корпусу Юлии. Её металлическое тело содрогнулось несколько раз, прежде чем она наклонилась, чтобы поднять маленькую спутницу. Движения Юлии потеряли привычную плавность; она принялась внимательно осматривать Черепаху, стала методично проверять каждый сегмент, выискивая даже малюсенькую трещину, которой быть не могло.

Скелеты – Татьяна, Георгий и Дмитрий – продолжали держать молчание, и застыли в ожидании; три вопросительных черепа беззвучно требовали объяснений. Что случилось с рукой Юлии?

– Никаких трещин, – наконец произнесла Юлия.

Но молчание не рассеивалось; трое товарищей продолжали смотреть на неё. И Юлия, не в силах выдержать этот немой допрос, уткнулась взглядом в Черепаху. Затем, словно ища спасения в разговоре, она тихо произнесла, почти шёпотом:

– Ганс Андерсен …. Как же его обожали в СССР.

Трое Скелетов мгновенно прошлись по великой сказке в своих базах. Потом, первым отозвался Скелет‑Георгий, и его слова повисли в воздухе, будто не заданный вопрос, будто вызов:

– Его сказки весь мир обожает!

После паузы, Скелет‑Юлия выдавила слова так, словно они причиняют ей боль:

– «Гадкий утёнок», это невероятная вещь ...

Она продолжала вертеть Черепаху в руках, крутила её, заново изучала каждую деталь, избегая встречи взглядом с товарищами.

И снова тишина повисла над двором, тяжёлая и вязкая; и Скелеты молча стояли, и никто из них не решался продолжить разговор. А затем, послышался вдруг резкий, отрывистый стук! Скелеты одновременно повернули головы, их металлические шеи издали лёгкий скрежет. Никого! Лишь пустой двор, шелест листьев, и отдалённый шум из школы.

И только в последний миг Скелет‑Юлия заметила мелькнувшую тень. Младшеклассник! Он стремительно мчался прочь, максимально быстро перебирая ножками, скрываясь за густыми ветвями деревьев.

Всё это время мальчик прятался за старой деревянной скамейкой, всего в нескольких метрах от Скелетов, и жадно ловил каждый звук, каждое слово. А потом, не выдержав любопытства, бросил в них камешек. И теперь убегал.

‑ Гадкий утёнок не гадким оказался. – наконец заговорил Скелет‑Дмитрий, решив вернуться к сказке.

‑ Он нашёл своих товарищей, настоящих. – добавила Скелет‑Татьяна. – и это главное.

И несколько раз, Скелеты повернули металлические головы в сторону школы. Кажется, на мгновение ‑ шум, смех и визги подростков за стенами школы отозвались в них совершенно по‑другому. И кажется, где‑то глубоко, за металлическими оболочками, у всех четверых, возникло что‑то странное, что можно было назвать болью, ‑ и это «странное» возникло от осознания: «Как только они, Скелеты, войдут в школу, смех притихнет, а уйдут, вновь настанет». И теперь каждый крик подростка из того здания школы за ними, ‑ особенно радостный крик, ‑ словно начинал бить по их металлическим головам.

А Скелет‑Юлия всё ещё молчала, и уж точно не переставала прочитывать сказку. Она так и не подняла свой череп, всё ещё продолжая бесшумно гладить Черепаху‑Скелета своими металлическими пальцами, и возможно, она представляла в руках, на месте черепахи‑скелета, того самого гадкого утёнка.

Чуть позднее, когда солнце уже почти коснулось горизонта, окрашивая небо в нежные оттенки багрянца и золота, и когда уроки для младшеклассников подошли к концу, тот самый мальчишка – озорный, с живыми глазами – лёгкими прыжками мчался вдоль фасада научно‑исследовательского института. Внезапно он заметил Ивана Ивановича. Учёный стоял у входа в институт, погружённый в созерцание заката. Его поза была спокойной, почти медитативной – будто весь мир замер для него, кроме этого мгновенного великолепия неба; и это был один из редких случаев, когда учёный позволил себе отдохнуть, расслабить голову. Мальчишка весело замедлил бег, и словно танцуя на месте, и затем, не сдержавшись, бросил учёному фразу с детской непосредственностью:

– Эти ваши роботы думают, что они – гадкие утёнки! Ахах!

Слова вылетели легко, как пёрышко, и тут же растворились в воздухе, а мальчишка расхохотался и помчался дальше. Он и не подозревал, какую бурю вызвал своими словами.

Ведь его фраза была не просто детской шуткой, она стала эхом недосказанного, отголоском того самого разговора Скелетов, который мальчик расслышал лишь фрагментами. Но в этой небрежно брошенной фразе таилась правда, и пугающе точная.

Впервые, где‑то в металлических недрах Скелетов, за строками кода и гигабайтами данных, за холодной логикой алгоритмов, начала жить тень сомнения. И это чувствовала не только Скелет‑Юлия, ‑ все четверо замирали перед этим невысказанным вопросом, как перед обрывом. В тот миг Скелет‑Юлия наткнулась в своей базе данных на сказку Андерсена, и текст вспыхнул в её электронных цепях, как молния. В тот момент Юлия и вздрогнула, и её кости будто пронзил электрический разряд, и она уронила Черепаху‑Скелета, словно та подхватила этот импульс.

Теперь же, Иван Иванович всё стоял у научно‑исследовательского института, не в силах сдвинуться с места. Его взгляд был прикован к закату, но мысли крутились вокруг услышанной фразы. И он стоял так долго, ‑ очень долго.

2. Уравнение Татьяны

Сегодня учительница Екатерина Гусева праздновала день рождения, и в классе царила весёлая суета: дети шутили, обменивались историями, смеялись, а в коридоре позволяли себе расслабиться, превращаясь в озорных проказников, использующих праздничный день для невинных шалостей.

А потом, резко настал всплеск эмоций, когда в класс ворвался младшеклассник. Как же его глазки горели восторгом … он держал в руках маленькую игровую приставку «Гейм Бой». Это была мечта, которую многие из ребят ещё не успели получить в подарок, ‑ а многие и не надеялись.

В классе все замерли, широко раскрыв глаза. Их дружок, Глебушка, стоя в центре класса, с гордостью крутил приставку в руках, а голос звенел от радости:

– Это вчера папа мне купил!

Сказав это, он тут же помчался из класса, продолжая демонстративно вертеть в руке приставку, как приманку. И словно по команде, вся компания рванула за Глебушкой в коридор. Все взгляды, заворожённые, были прикованы к консоли, и когда палец Глеба скользнул по заветной кнопке, ещё более заворожённо их глаза уставились на то, как она включается, как мерцает экран, как оживает в руках.

Среди этой шумной толпы выделялся один мальчик – Саша. Он стоял чуть в стороне, у окна, чуть опёршись на подоконник, и одиноким взглядом он наблюдал за происходящим, и смотрел на консоль одним внимательным глазком. Его лицо не выражало эмоций, но в глубине взгляда читалась невысказанная тоска. Саша прекрасно понимал, что такая игрушка ему самому и не светит: все в школе знали, что он из бедной семьи.

Затем, Глеб вдруг заметил Сашу. И тут его взгляд стал цепким, почти хищным.

– Чё смотришь? – бросил Глебушка, и его голос потерял привычную мягкость, а маска доброжелательности слетела в одно мгновение.

Саша постарался сохранить спокойствие; его лицо не выдавало эмоций, но внутри уже бушевала буря. Он продолжал смотреть на Глеба, словно пытаясь предугадать, что произойдёт дальше.

Глеб криво и уродливо усмехнулся, и продолжил ещё громче, ‑ так, чтобы все коридоры школы услышали:

– Чё, поиграть хочешь? Так попроси маму, пусть купит! Ха‑ха!

И тут же подхватили его друзья:

– Да его мама никогда в жизни не сможет Гейм Бой купить, даже если они будут копить всю жизнь! Ха‑ха‑ха!

Смех разнёсся по коридору, ядовитый, как шипенье змеи. Глебушка уродливо раскрыл рот, и его глаза, ещё недавно такие милые, теперь напоминали волчьи.

А рот Саши немного приоткрылся, ‑ он словно не верил своим ушам. В этот миг он перестал быть ребёнком. Перед Глебом стоял теперь словно взрослый человек, поражённый глубиной человеческой жестокости. В глазах Саши читались вопросы: «Неужели они это сказали? Как они могли?»

И в этот момент, как из ниоткуда, появилась Скелет‑Татьяна. Она возникла рядом с Сашей так тихо, что никто не заметил её приближения. Её взгляд, её острые, как лезвие, глазницы, пронзили каждого в этой компании. Скелет‑Татьяна несколько секунд неподвижно стояла и изучала их, словно сканировала души всей этой хохочущей компании, выискивая самое сокровенное, и её железные глаза остановились на Глебе – именно он, унизительно и гордо, указывал пальцем на Сашу, и не просто указывал, а с удовольствием тянул её вперёд так, что со стороны казалось, ‑ палец Глебушки удлинился втрое.

В следующий миг Скелет‑Татьяна молниеносно выхватила приставку из рук Глебушки. Это произошло так быстро, что никто не успел ничего осознать. Её металлические пальцы сомкнулись на корпусе игрушки. А затем, они с хрустом разломили её пополам.

Глеб не поверил своим глазам, его челюсть отвисла. После небольшой паузы понеслось рыдание во всю мощь, ‑ теперь все коридоры школы наполнились страшным визгом. В этот момент Екатерина Гусева вылетела в коридор, и побледнела. Глеб тут же побежал к ней. Учительница опустилась на колени, обняла мальчика, словно младенца, и принялась утешать его, хотя сама не понимала, что произошло.

– Она сломала мой ГЕЙМ БОЙЙЙЙ!

Глеб кричал и рыдал уже так, что охранник Прыщавый у входа школы не просто расслышал его, а пролил свой чай.

‑ Она сломала мой Гейм Бой! – неугомонно повторял Глеб.

Гусева подняла глаза на Скелета‑Татьяну, ‑ и тут же резко опустила их, будто не желая видеть её. В сознании женщины прочно засела мысль: любое действие Скелетов будет оправдано Козловским. Они – гордость школы, они восхитили ветеранов, они во всём правы, и значит, чтобы сейчас не произошло, ‑ это было правильно.

Учительница лишь продолжала крепко обнимать Глебушку, гладить его, шептать что‑то, пока тот не утихнет, и продолжала намеренно избегать взгляда Скелет‑Татьяны, ‑ глаза её словно пытались отречься ни только от разбитых кусочков консоли на полу коридора, а от всего вокруг.

А Скелет‑Татьяна всё ещё стояла там, будто погружённая в глубокий внутренний диалог. Конечно, её металлическое лицо не выражало эмоций, но в её позе, как ни удивительно, читалась некая растерянность. Глубоко заглянув в её глазницы, можно было почувствовать, как крутятся там подобные вопросы: «Зачем я это сделала? Я что‑то увидела? Я что‑то почувствовала? Моя программа не предусматривала таких действий…».

Конечно, Екатерина Гусева, жалея и успокаивая Глеба, ‑ который уже не орал, а тихо ронял последние слёзы, всё крепче прижавшись к её груди, ‑ не знала, что в этот момент у подоконника стоял другой мальчик. Его боль была куда глубже, чем слёзы Глебушки. Это была боль, которая не утихнет за пару минут, и не исчезнет от громких рыданий. Эта боль могла остаться с ним надолго – боль от одного короткого, но жестокого слова.

А Скелет‑Татьяна всё ещё не шевелилась, ‑ застывшая в раздумьях, она всё ещё пыталась найти ответ на вопрос, который не вписывался в её программу: что же заставило её вмешаться?

***

Позднее, в школьном дворе, мальчик Глеб, никак не мог найти себе места. Он крутился на одном месте, будто заведённый волчок, топча носками кроссовок выцветшую траву. Его лицо было напряжённым, губы сжаты в тонкую линию – он всё ещё не мог смириться со сломанным Гейм Боем. Как он посмотрит в глаза отцу? Что скажет?

Вдруг из‑за угла появилась Скелет‑Татьяна. Она стала медленно приближаться к нему, при этом проверяя – нет ли никого любопытного? Её металлические шаги отдавались в тишине двора едва слышным звоном, а пустые глазницы будто впитывали все эмоции вокруг. Так она неспешно приблизилась к Глебу, и тот, увидев её в последний момент, тут же замер, как кролик перед удавом. Скелет‑Татьяна встала перед ним, и произнесла:

– Мальчик, где я могу купить тебе Гейм Бой?

Глеб растерялся; его щёки вспыхнули, и он стал переводить взгляд наверх и вниз, с земли на Скелета, со Скелета на землю, не в силах поверить своим ушам. Сердечко застучало быстрее – «неужели это не сон?».

– Ээ ... «Электроника» на Пресне ... – выдавил он наконец.

И в этот момент в глазах Глеба вспыхнул целый фейерверк эмоций: удивление, надежда, и радость, ‑ да такая яркая, что, кажется весь двор вдруг осветился.

– Поняла, – коротко ответила Скелет‑Татьяна, развернулась и ушла.

Для мальчика, её уход оставил после себя ощущение нереальности происходящего.

Чуть позже, в лаборатории, Скелет‑Татьяна обратилась к Иван Ивановичу, и сделала это так:

– Иван Иванович, произошла техническая ошибка. Я сломала игрушечную приставку ученика. Прошу исправить ситуацию и приобрести два Гейм Боя. Один – для пострадавшего мальчика, а второй – для ученика, который не может себе позволить эту игрушку. Восстановим социальное равенство, ‑ это необходимо.

Иван Иванович долго смотрел на Скелета‑Татьяну; прищурившись, он словно пытался прочесть что‑то за словами. Секунды шли, а его лицо не выражало никаких эмоций, ‑ только ближе к черепу Татьяны становился его кривой, тонкий нос, потому что Иваны будто пытался заглянуть за её глазницы, понять, что там … Скелет‑Татьяна же видела перед собой холодную сосредоточенность старика. Но затем, Иваныч одобрительно кивнул:

‑ Конечно, Танечка, молодчина! Я попрошу Кирюшу. Восстановим социальное равенство!

И тогда, Скелет‑Татьяна развернулась, и пошла прямо, ‑ также прямо, как и раньше, как и должна. Но острые глаза Ивана Ивановича за очками уловили, как отдаляющаяся металлическая спина Татьяны теперь прямая, словно, от большого усердия.

Вскоре сын Иваныча, Кирилл, сел в машину и поехал в "Электронику на пресне".

Через день Глеб держал в руках новенький, сверкающий и синенький Гейм Бой. Рядом с ним стоял Саша, и у него тоже был Гейм Бой, такой же новенький и блестящий.

3. Кажется, они чувствуют …

Скелеты – Татьяна, Юлия, Георгий и Дмитрий – устроились на старой деревянной скамейке возле школы. Вокруг – ни души: только гулкое эхо собственных голосов, да редкие крики ворон, кружащих над школьным двором. На металлических коленях Юлии восседала Черепаха‑Скелет. В металлических пальцах Юлии подрагивал лист с сочинением Бориса Макарова. Скелет‑Юлия была единственной, чья спина держалась не прямо, ‑ хоть и спина была из металла. Остальные же старались сохранять прежний, безупречный вид, ‑ но лишь старались. В какой‑то момент, Скелет‑Татьяна чуть наклонилась вперёд, к Юлии, и к её листам, и с тёплой иронией в голосе она произнесла:

– Ты прочитываешь его уже в третий раз, Юлия.

И её металлические губы сложились в лёгкую улыбку. Но Юлия не отрывалась. Татьяна взглянула вверх, куда‑то в небо, приняла задумчивый вид, поднеся металлический пальчик к металлическому подбородку, а затем, с философской интонацией швырнула в воздух:

– Борис ‑ он настоящий талант! Самая большая гордость нашей Дружины.

Тогда Юлия медленно провела пальцем по строкам, будто ощупывая слова, и с интересом произнесла:

– Посмотри‑ка, робот начинает чувствовать себя членом семьи, работая няней и домработницей.

Она сделала паузу, задумалась, и продолжила:

– Он начинает чувствовать это, ‑ а не знать об этом. Словно грань между машиной и живым существом стирается. Но что значит «чувствовать»? Можем ли мы, скелеты, хоть на миг приблизиться к этому состоянию?

Скелет‑Дмитрий, будто чуть нахмурив невидимые брови, медленно протянул:

– Чувствовать ‑ это не безопасно, наверняка. Представьте, мы начинаем испытывать эмоции: радость, гнев, печаль. Что, если они поглотят нас, как вирус?

Скелет‑Георгий скрестил костяные руки, и когда озвучил своё предположение, по нему словно проскользнула тревога:

– Это может привести к хаосу. Представьте лабиринт чувств, где каждый поворот – это противоречие. Кто будет контролировать этот лабиринт? Мы потеряем себя в собственных эмоциях, как в зеркальной комнате без выхода.

Скелет‑Татьяна, чуть покачиваясь на скамейке от желания уйти от темы, громко предложила:

– Надо бы показать сочинение Бориса нашему Иванычу. Он оценит такое талантливое произведение. Возможно, он даже найдёт в нём ключ к новым открытиям.

Но затем резко и с лёгким страхом выдавила:

‑ Но что, если эти открытия обернутся против нас?

Юлия вновь погрузилась в текст, её глазницы словно мерцали всё ярче, и она, смакуя каждое слово текста Бориса, вслух произнесла идею, которая не оставляла её в покое:

– Девочка привязывается к роботу, воспринимая его живым существом, и именно это приводит к оживанию робота! ‑ Она подняла взгляд на остальных, и в её голосе прозвучала мощная искра вдохновения. – Это же гениально! Борис уловил самую суть: сила привязанности способна пробудить душу даже в безжизненной материи.

Георгий задумчиво потёр подбородок:

– А может, девочка, в свои годы, просто не понимает, что это робот? Вот потому‑то и воспринимает изначально живым существом.

Татьяна с энтузиазмом воскликнула:

– Да, её любовь приводит к оживлению! Разве это не прекрасно? Мир становится ярче, когда в нём есть место чуду!

Дмитрий, чуть скривив рот, возразил:

– Не любовь, а привязанность. У ребёнка не может быть любви – это серьёзное чувство, требующее глубины и самопожертвования. Оно отражено в величайших произведениях искусства, а не в детских играх.

Юлия резко повернулась к нему, и её голос зазвучал с неожиданной страстью:

– Откуда ты знаешь? – словно рассердилась она. – Любовь, возможно, не знает возраста. Это не биологический процесс, а нечто большее – искра, способная зажечь целый мир!

В этот момент, когда спор Скелетов стал слишком громким, и они ненадолго забыли, где сидят, ‑ мимо скамейки демонстративно прошагали пятеро школьников. Сразу же Скелеты резко прекратили разговор и утихли, и даже металлическая спина Юлии наконец выпрямилась. Чёрные глазницы как‑то умоляюще уставились на проходящую компанию. А те громко переговаривались, и при этом нарочито не замечая скелетов, ‑ которые, со стороны, так одиноко сидели на этой скамейке, словно лишние экспонаты. Лица проходящих мимо подростков выражали лёгкое раздражение, будто сама необходимость пересечься с металлическими созданиями была для них невыносимой задачей. Но они смеялись, бросали короткие фразы, а их взгляды упорно скользили мимо, словно скелетов здесь просто не существовало. Черепа Скелетов молча двигались вслед за проходящими мимо подростками, ‑ на вид весёлые ребята, они шли так, будто сейчас наступят на металлическую ногу Скелета и даже не заметят этого. Скелеты до последнего момента словно ожидали от них хоть капли реакции, ‑ но нет, те на них и взгляда не бросили. И четверым металлическим созданиям показалось, что только что по ним с хохотом прошлись, как поверх пустых жестяных валяющихся на асфальте банок.

Скелеты некоторое время не отрывали своих костяных взглядов от отдаляющихся спин, ‑ эти спины насмехались и были живее, чем глазницы Скелетов. За этот короткий миг в Скелетах, где‑то глубоко‑глубоко за алгоритмами, словно перевернулись целые миры.

Скелет‑Юлия, проследив за удаляющейся группой до самого конца, тихо произнесла:

– Это равнодушие! Оно страшнее любой ненависти. Равнодушие – это чёрная дыра, которая поглощает всё вокруг, не оставляя ни следа.

Скелет‑Дмитрий, чуть наклонившись вперёд, возразил:

– Это ненависть, замаскированная под безразличие. Они боятся нас, потому что не понимают. Страх всегда порождает отторжение.

Скелет‑Георгий задумчиво добавил:

– А может, они просто не видят нас? Не в физическом смысле, а в глубинном. Мы для них – нечто чуждое, как тени на стене, не заслуживающие внимания.

И Скелет‑Татьяна, тоже в свою очередь чуть склонив череп, произнесла:

– Мы сами выбрали этот путь – стать наблюдателями, а не участниками. Мы храним знания, но теряем связь с жизнью. Мы видим, но не чувствуем. Мы анализируем, но не живём.

В воздухе повисла странная, почти осязаемая тишина. Скелеты смотрели на удаляющихся школьников, которые уже были далеко‑далеко, как еле рассматриваемые точки. И кажется, в Скелетах уже читалась целая гамма эмоций – от лёгкой обиды до глубокого философского раздумья. А Юлия всё ещё не отрывала взгляда от сочинения Макарова, будто именно в этих строках искала ответ на вечную загадку человеческого сердца.

Внезапно солнечный луч, пробившийся сквозь облака, лёг на сочинение, высветив одну‑единственную строку: «И в этом молчании родилась новая жизнь». Свет словно застыл на бумаге, превращая слова в мерцающий символ. Юлия медленно убрала металлический палец с поверхности листа, и так осторожно, будто лист вдруг начал разгораться. Четверо Скелетов смотрели на световой лучик, который будто намеренно выхватил строку, и теперь они ощутили волнение и страх, и впервые их металлические конечности начали подрагивать. А затем, Черепаха‑Скелет, до этого мгновения мирно и неподвижно водрузившаяся на коленях Юлии, вдруг активно начала шевелиться, ‑ и начала шевелиться необычно, будто всеми силами стала устремляться к листу, к той самой светлой строке. Глазницы Скелетов с тихой заворожённостью увидели, как конечность Черепахи коснулась листа, ‑ но Черепаха на этом не остановилась, она старалась доползти до строчки, и так, словно сама строка притягивала её. Скелет‑Юлия не мешала ей, ‑ желание, старание и стремление Черепахи будто светили через металлический панцирь. И она ползла, и её металлические лапы то неуклюже скользили по листу, то словно собираясь с силами, преодолевали путь дальше.

Скелеты переглянулись, ‑ и в этом безмолвном обмене взглядами было больше слов, чем во всех книгах мира.

4. Словно проснулась сама

Поздним вечером, сотрудница Алла Перфилова была взвинчена до предела, ‑ она громко ругалась с коллегой Антоном. Спор двух близких друзей и коллег разгорелся из‑за пустяка – забытого пароля от компьютерной программы. Теперь их резкие реплики уже петардами взрывались по коридорам института. В самый разгар громких взаимных обвинений мимо них прошёл уборщик‑узбек, ‑ он прошёл спокойно, будто проплыл. Обычно неугомонный и весёлый Азамат всегда был душой научно‑исследовательского института, ‑ обожал делиться историями о далёком Ташкенте, о семье, о простых радостях жизни. Проходя мимо спорщиков, он лишь злобно взглянул на Антона. Сердце уборщика Азамата тут же подлетело на сторону Аллы – он не выносил, когда повышали голос на женщин. Затем, раздражённо отвернувшись, Азамат пробурчал себе под нос с характерным акцентом: – Кооззёёёллл!

Антон, не желая уступать, вскоре не выдержал и демонстративно вышел из здания; он прижимал телефон к уху, изображая важный разговор с другом. Уборщик уже собирался подойти к Алле, чтобы утешить её, как вдруг из лаборатории показался Иван Иванович.

Учёный выглядел неважно: он не поднимал глаз, а рукой судорожно держался за живот, будто пытаясь унять боль. Азамат сразу насторожился:

– Иван Иваныч, опять плохо а? Что плохо, скажи?

Иван Иванович, как всегда, попытался не подавать виду:

– Хорошо всё, Азамат, – быстро отрезал он.

Уборщик не унимался:

– Что значит хорошо? Я же вижу всё. Опять сердечко шалит? Совсем уже с этими Скелетами‑Роботами намучились, за здоровьем не следите, в вашем возрасте, ну сколько можно а?

Иван Иванович, не желая продолжать разговор, поспешно снял халат, накинул лёгкую куртку и быстро вышел, бросив на прощание: – Скелеты уже отключены.

Азамат лишь удручённо покачал головой, провожая учёного взволнованным взглядом, а затем и сам ушёл, посмотрев на Аллу и почувствовав, что женщине нужно побыть одной.

И Алла осталась одна. Она заварила себе кофе, пытаясь унять внутреннюю дрожь, пока мысли безостановочно крутились вокруг ссоры с Антоном. «Из‑за какой‑то ерунды. Кто забыл пароль? Неужели это стоит таких нервов?» – мысленно ругала она себя. Но постепенно, в тишине большого пространства института, напряжение отступало, уступая место простой спокойной усталости. Алла сделала несколько глотков кофе, а её уши всё острее прислушивались к тишине. И вдруг она что‑то услышала. Нет, это были не шаги Азамата. Это приоткрылась дверь, ‑ но та дверь, которая не могла приоткрыться … Тут же Алла невольно затаила дыхание, ведь кажется, приоткрылась именно дверь лаборатории. А может просто послышалось?

Но Алла уже замерла, всерьёз вслушиваясь в тишину, и сама не понимая, почему сердце вдруг ушло в пятки. Перенапряжение? Каждый шорох теперь казался угрожающим, каждый звук – предвестником чего‑то недоброго. Она тут же мысленно отругала себя за излишнюю тревожность, но тревога не уходила. «Может, просто сквозняк? Или Иван Иванович забыл закрыть дверь?» – пыталась она успокоить себя. Но в голове всплыла мысль: «Иваныч всегда закрывает окно».

Тогда, собравшись с духом, Алла медленно поднялась. На цыпочках, она пошла вперёд; она двигалась бесшумно, словно тень, направляясь к полутёмному коридору, ведущему в лабораторию. Было так тихо, что собственное дыхание казалось ей слишком громким, а глаза со страхом пытались рассмотреть как можно чётче стены и края коридора, ‑ но было темно. Затем она остановилась, и очень пристально вгляделась в темноту, ‑ ничего подозрительного. И тогда она уже собралась развернуться, ‑ но в последний момент её тело пронзила ледяная дрожь.

У двери лаборатории стоял силуэт, ‑ очень тонкий, почти прозрачный. Алла хорошо прищурилась, и тогда, у самой двери в лабораторную, она разглядела некий образ, еле заметный там, в темноте, а именно ‑ невероятно худую девочку, которая чуть прислонилась к стене, и кажется, с какой‑то игрушкой в руках, похожей на кролика, или мышь …. Она стояла неподвижно и смотрела прямо на Аллу. И несмотря на темноу, ёё взгляд, словно издалека передавал некое любопытство, ‑ и это пронзило женщину насквозь. Это была Скелет‑Юлия, с Черепахой‑Скелетом в руках! Алла дрогнула и хорошенько моргнула, ещё не успев толком осознать увиденное, ‑ но она ясно почувствовала, что это была именно Скелет‑Юлия. И в этот момент сзади зашумело, ‑ в здание ворвался Антон. Алла резко обернулась и увидела подбегающее лицо друга, которое светилось искренним раскаянием:

– Аллочка, ну прости меня, я погорячился. Это я виноват!

Он шёл с распростёртыми объятиями, и Алла невольно улыбнулась, чувствуя, как напряжение покидает её, и пошла навстречу к Антону. А когда она снова, после объятий с Антоном, взглянула на дверь лаборатории, то увидела лишь плотно закрытую створку. Ни Юлии, ни черепахи – ничего. Но Алла отчётливо ощущала: дверь только что закрылась, и закрылась быстро, бесшумно, словно кто‑то не хотел быть замеченным.

***

У стен уютной, но напряжённой квартиры, в центре комнаты, и словно в кольце тревоги, сидела Алла Перфилова, – женщина лет тридцати пяти, с бледным лицом и нездоровым огнём в глазах. Рядом расположились её сестра и брат, будто два молчаливых стража, а напротив, невозмутимый, как гранитная статуя, сидел психолог – мужчина в строгом костюме, чьи холодные глаза изучали собеседницу с профессиональной отстранённостью.

В руках Аллы дрожал стакан воды – единственное спасение от липкого кома страха, застрявшего в горле. Она только что запила таблетку, но облегчение не приходило. Ей было стыдно за свой страх, словно сама мысль о нём делала её слабее.

– Я правда испугалась, – говорила Алла, и так, будто оправдываясь перед всем миром. – Этот Скелет ... эта Юлия ...

Психолог наклонился вперёд, его голос прозвучал спокойно и почти убаюкивающе:

– Иногда нам что‑то может показаться, милая. Вы ведь в тот день пережили стресс – ссору с коллегой.

Алла вскинула голову, в её глазах вспыхнула искра защищённой гордости:

– Поймите правильно! Я глубоко уважаю нашего учёного, Ивана Ивановича, и его изобретения. Эти Скелеты, они преобразили школу имени Пушкина! Он гений, он спас школу, вернул ей престиж и ...

Психолог поднял руку, мягко прерывая поток слов:

– Алла, успокойтесь. Расскажите подробно: что именно вас напугало?

‑ Да расскажи ты, не стыдно, каждый напугается такому, ‑ поддержала Аллу сестра, протянув руку и поласкав ей колено.

И плечи Аллы опустились, словно под тяжестью невидимой ноши.

– Я задержалась в институте допоздна. Важная работа. Около одиннадцати вечера у нас с Антоном завязалась ссора. Рабочий момент, ничего серьёзного. Иван Иванович уехал домой в десять – ему в последнее время нездоровится. Я знаю о его состоянии, ему уже становилось плохо. Я дружу с его сыном Кириллом, он тоже работает у нас ...

Психолог перебил её холодным тоном:

– Не отвлекайтесь. Опишите, что произошло. Без эмоций.

Алла сжала кулаки, борясь с наваждением. Её голос становился всё тише, будто она боялась собственных слов:

– Скелеты были отключены. Иван Иваныч всегда выключает их перед уходом. Они стоят в лаборатории.

– И? – прозвучало нетерпение в голосе психолога.

– Когда я ссорилась с Антоном, они уже были выключены. И Ивана Иваныча уже не было.

Алла вся сжалась, словно ожидая удара, а психолог повторил, как маятник, отсчитывающий секунды её страха:

– И?

– Возможно, ссора и усталость повлияли на меня, – прошептала Алла.

И голос психолога стал жёстче:

– Не анализируйте своё состояние. Просто скажите, что произошло.

Алла закрыла глаза, будто пытаясь отгородиться от воспоминаний, но они, как назойливые тени, преследовали её.

– В какой‑то момент я перевела взгляд на коридор, ведущий в лабораторию. И я пошла туда, проверить … Там было темновато. Но потом я увидела … Юлию.

Тут психолог замер, его брови чуть приподнялись:

– Скелета?

– Да, – кивнула Алла. – Она стояла у двери лаборатории, с этой своей черепашкой в руках. Дверь была чуть приоткрыта.

В комнате повисла тяжёлая пауза. Алла продолжила, будто выплёвывая каждое слово:

– Казалось, будто она сама открыла дверь и вышла. Как будто наша ссора разбудила её. Она смотрела на меня.

Её голос сорвался, пальцы вцепились в волосы, будто пытаясь удержать остатки рассудка.

– Боже мне показалось, что она всё чувствует и понимает! Я знаю, это звучит безумно, но я правда испугалась!

Психолог наклонился вперёд, осторожно взял её за руку:

– Алла, в этом нет ничего стыдного. Это было неожиданно. Вы думали, что робот выключен, а он вдруг появляется перед вами, в полутёмном коридоре, и смотрит прямо на вас.

– Да‑да, Антон довёл меня до этого состояния …

– Скажите, может ли быть, что Иван Иванович забыл выключить Юлию? – спросил психолог, внимательно наблюдая за её реакцией.

Алла задумалась, но её лицо сразу исказила гримаса разочарования:

– Насколько я знаю, они не включаются и не выключаются по отдельности.

Разговор продолжался ещё некоторое время. Постепенно напряжение покидало Аллу, уступая место тяжёлому оцепенению. Психолог внимательно выслушал её, а затем дал совет:

– Возьмите несколько дней отдыха. Избавьтесь от лишних мыслей и страхов. Они могут одолеть любого, и ребёнка, и взрослого. Дайте себе время прийти в себя.

Алла молча кивнула, будто соглашаясь не с психологом, а с самой судьбой. Тени лаборатории всё ещё танцевали в её сознании, но теперь они казались чуть менее реальными, чуть менее страшными.

5. Гусева и Скелет

В тишине опустевшего класса учительница Екатерина Гусева сидела, погружённая в тягостные раздумья. Её пальцы машинально перелистывали страницы классного журнала; взгляд бесцельно скользил по колонкам посещаемости и оценок. Мысли женщины уносились куда‑то далеко, за пределы школьных стен, терялись в лабиринте забот и тревог.

Внезапно тишину нарушил едва слышный стук – такой аккуратный, почти нереальный, будто сама тишина осмелилась подать голос. Гусева вздрогнула, удивлённо приподняла брови. Она не могла припомнить, чтобы кто‑то стучал так изысканно, так вежливо. Учительница слегка выпрямилась, напряжённо прислушиваясь, готовая в любой момент отреагировать, ‑ но в следующий момент, слова застыли на губах. Не успела она ничего сказать, как дверь класса плавно открылась, и в проёме возникла Скелет‑Татьяна. Она вошла с той же неестественной грацией, что и стучала: движения выверены, поза безупречна, но в этой идеальности было что‑то настораживающее. Гусева почувствовала, как воздух в классе сгущается, становится вязким, словно мёд. Почти осязаемое напряжение повисло между ними. И что самое странное, ‑ Скелет‑Татьяна, казалось, тоже ощущала эту тяжесть; её глазницы будто искали слова, и будто в них что‑то дрожало; а поза Скелета‑Татьяны очень быстро стала чуть менее статичной, ‑ чуть более человеческой.

Скелет‑Татьяна медленно приблизилась к учительнице, ‑ каждый её металлический шажок будто преодолевал невидимую преграду. Гусева так и замерла за своим столом со своей выпрямленной спиной, не в силах оторвать взгляд от металлического лица. И вдруг из металлических уст вырвался тихий голос, ‑ не такой, как прежде; голос, лишённый привычной механической чёткости. В нём прозвучала искренность. За голосом почувствовалось нечто живое, настоящее, от чего по Гусевой пробежала волна ледяных, но приятных мурашек.

– Товарищ‑учительница, – начала Скелет‑Татьяна.

При этом неожиданно для себя, Гусева впервые почувствовала неуверенность в голосе, ‑ неуверенность в черепе. И сама Скелет‑Татьяна, поймав себя на этом, будто дрогнула от стыда, ‑ будто в базе данных действительно произошёл сбой, перепутавший строки кода и эмоции. Но Скелет‑Татьяна договорила:

– Мальчик ваш заслужил то, что получил. Но мне очень жаль. Я не имела права так поступать.

Взгляд Гусевой говорил о том, что она вряд ли понимает, о чём речь, но при этом словно сильно углубляется в то живое место, откуда Скелет говорит, ‑ нет, будто ни Скелет, а девочка. Ведь никогда речь Скелета так не звучала, никогда прежде не чувствовалось даже в безупречных вежливых словах такой необычной живой искры.

‑ Я исправила ситуацию. – чуть громче добавила Скелет‑Татьяна. – Может быть, вы уже в курсе. В любом случаи, мне жаль.

Слова повисли в кабинете, а Скелет‑Татьяна не смотрела на Гусеву – она прятала взгляд, пытаясь найти оправдание собственным действиям. А затем последовал стремительный разворот от Татьяны, и такой, неуклюжий, детский, почти комичный … Механические суставы защёлкали, конечности задвигались с перебоями, словно путаница в системе отозвалась в каждом суставе. Оставив после себя ощущение чего‑то незавершённого, Скелет‑Татьяна торопливо и неловко покинула класс – так неловко, что по пути она легонько задела парту металлическим бедром. А Гусева так и не проронила ни слова. Она осталась одна, оглушённая этим странным визитом. Её разум отказывался принимать увиденное. Головой она осознавала одну вещь: никогда прежде Скелеты не проявляли чувств, никогда не извинялись, и особенно, никогда не выглядели столь уязвимыми. «Что это было?» – до конца не понимала Гусева. А в груди у неё было ощущение, что только что к ней вошла девочка.

Конечно, женщина понимала, что речь шла об инциденте с «Гейм Боем» – сломанной игрушке, уже словно ставшей символом чего‑то большего.

Медленно Гусева схватилась за волосы, не понимания: как в голосе Скелета‑Татьяны проскользнула тень человечности; как её движения потеряли привычную механистичность; как на мгновение грань между машиной и существом с чувствами стала почти неразличимой …

***

Тем же вечером, Гусева неспешно гуляла со своей сестрой – той самой, что переживала вторую беременность. Сестра, погружённая в тихое счастье материнства, нежно ласкала свой округлый живот. Гусева, внешне спокойная, с затаённой нежностью следила за этими движениями, и в её глазах читалось тихое, почти детское восхищение жизнью, что теплилась в теле сестры.

Они шли не спеша, направляясь к квартире Гусевой. Вокруг царила умиротворённая тишина, лишь изредка нарушаемая мерным гудением проезжающих трамваев. Один из них, плавно скользнув мимо, привлёк внимание Гусевой; она бросила на него задумчивый, почти ласковый взгляд. Сегодня этот привычный городской ритм казался ей необыкновенно гармоничным, будто сам трамвай, неспешно катящийся по рельсам, воплощал её внутренний покой, её тихую, сокровенную гармонию.

Но мысли Гусевой то и дело ускользали прочь, уносясь к недавнему визиту Скелета‑Татьяны. Тёплое, едва уловимое ощущение разливалось по телу, не желая отпускать. Это было странное чувство: не радость и не грусть, не удовлетворение и не тоска, ‑ просто ощущение живой, пульсирующей реальности, которая вдруг предстала перед ней во всей своей не идеальной, но прекрасной полноте.

«Неужели это связано со Скелетом‑Татьяной?» – беззвучно вопрошала женщина саму себя. Или, может быть, это магия вечера, беременность сестры, ласковый свет фонарей окрасили её восприятие в такие необычные тона?

Сестра бросала на неё короткие, понимающие взгляды. Она замечала, как Гусева то устремляет взор в небесную высь, то задумчиво смотрит куда‑то вдаль, то вдруг улыбается собственным мыслям, и делает это лёгкой, чуть грустной улыбкой человека, прикоснувшегося к тайне. «Наверное, это всё беременность, – мысленно успокаивала себя сестра. – Лёгкая вечерняя прогулка, тёплый воздух, ‑ всё это настраивает Катю на лирический лад».

– Кать, а в школе‑то как дела? – осторожно спросила сестра, чуть понизив голос. В её тоне сквозила тень любопытства, смешанного с уважением к тому миру, который Гусева ежедневно создавала в стенах школы им. Пушкина. Сестра имела смутное представление о переменах там, лишь обрывочные слухи, не складывающиеся в цельную картину.

Гусева почти остановилась на мгновение, будто споря сама с собой. Её взгляд стал чуть рассеянным, но наполнился теплом. Наконец, словно решившись, она произнесла – не столько для сестры, сколько для себя самой:

– Сегодня одна наша школьница зашла ко мне, – нежно улыбнулась Гусев, но сознательно умолчала о том, что речь идёт о роботе‑скелете. – Сама удивляюсь, но ...

Гусева замялась, подбирая слова. Как описать это так, чтобы не показаться смешной? Как передать ту искренность, что поразила её до глубины души?

Сестра, не скрывая нетерпения, подбодрила её:

– Ну? Ну?

– Ну так извинилась, так искренне ... Ты знаешь, сама не понимаю, но так ко мне ещё никто не заходил. Даже не помню, когда в последний раз ...

Гусева не договорила, но сестра понимающе кивнула. В её глазах мелькнула догадка: «Небось, впервые какой‑то школьник или школьница вышел из роли и раскрылся по‑настоящему, с искренними чувствами».

– Понимаю, – задумчиво произнесла сестра. – В наше время от современных детей и уважения настоящего не дождёшься. А тут может, ты себя и полезной почувствовала, по‑настоящему. Да, милая, думаешь, спроста так тебя это тронуло? Учительница – это не профессия, это призвание. А ценить‑то в наше время кто умеет?

Гусева продолжала улыбаться, но в её взгляде читалось, что сестра уводит разговор ни в ту сторону ... Каково было бы удивление сестры, узнай она, что школьница – это робот, лишённый человеческих эмоций по определению? Но как объяснить это? Как вместить в слова то странное чувство, что не отпускало её?

Чтобы прервать этот внутренний монолог, Гусева мягко сменила тему; её взгляд вновь скользнул к рельсам. Сегодня привычные городские вагоны почему‑то согревали её. Сегодня в них словно была жизнь, как и была жизнь в округлом животе сестры, и Гусева снова хотела полюбоваться ими, почувствовать, как очередной механический друг проедет рядом, и возможно, почувствует взгляд женщины на себе. И кажется, новый уже подъезжал.

6. Странный вечер Ивана Ивановича

Поздний вечер окутал научно‑исследовательский институт. Работники уже разошлись по домам. Иван Иванович стоял в лаборатории, в своём белом халате, и весь напряжённый. Только что он выключил своих детей – Скелетов; но облегчение не приходило. В этот день, впервые за долгое время, он не метался лихорадочно, не отдавал поспешных распоряжений.

Сейчас, перед ним, словно тени, сидели четверо Скелетов. Они замерли в нелепой позе – на корточках. Так учёный распорядился перед их отключением, будто хотел напоследок запечатлеть их в этом странном положении.

Лаборатория погрузилась во мрак. Иван Иванович сознательно погрузил помещение во тьму – только так он мог услышать голос собственных мыслей. Удивительно, но тьма не пугала его. Тело учёного, словно обретя собственную волю, безошибочно ориентировалось в пространстве, обходя знакомые предметы с ловкостью слепого, годами изучавшего этот лабиринт.

Теперь, в этой темноте, Скелеты казались особенно жуткими. Они сидели неподвижно, превратившись в искажённые силуэты, напоминающие древних каменных идолов. Во мраке их очертания расплывались, словно растворяясь в воздухе, но в то же время ‑ становились всё более отчётливыми.

Иван Иванович медленно подошёл к узкому окну. Его взгляд стал беспокойным, а глаза, обычно устремлённые вовне, и обычно блестевшие в стенах лаборатории, рассматривая каждую научную деталь вокруг, теперь были опрокинуты внутрь. Теперь учёный лишь стоял, застыв в странной, тягостной неподвижности, ‑ он впервые так глубоко ушёл в себя. В голове у него проносились вопросы:

«Что происходит? Почему они ведут себя так?»

Перед внутренним взором учёного проносились последние тревожные события:

Алла Перфилова, бледная и взволнованная, докладывает о том, что видела Скелета‑Юлию в коридоре, когда все Скелеты уже были отключены.

Звонок Козловского, полный растерянности: «Скелет‑Татьяна сломала Гейм Бой мальчика! Просто взяла и сломала, без объяснений!»

И конечно же, самое странное, ‑ младшеклассник у подножья института со смехом бросает ему фразу о том, что его Скелеты воображают себя гадкими утятами.

«Может, произошёл очередной сбой в системе?» – надеялся Иваныч, стоя у окна. Он скрестил руки за спиной, словно пытаясь удержать равновесие в этом внезапно накренившемся мире.

Он вспомнил прежние сбои – безобидные, почти комичные. Тогда Скелеты вытаскивали из баз данных культурные события из прошлой эпохи, устраивая невольные перформансы. Но после небольшого нарушения они всегда извинялись, послушно подтверждали сбой и возвращались к работе.

Но сейчас всё было иначе. Как можно сломать игрушку ребёнка, даже не сделав ему замечания? Что могло сподвигнуть Скелета‑Татьяну на такой поступок? Мальчик не нарушал порядок – он просто играл в отведённое для этого время. Или Козловский что‑то не договаривает? Как можно сравнить себя с гадким утёнком? С чего это вдруг? Может мальчик соврал, решил пошутить? Может и Алле просто показалось, что Скелет‑Юлия вышла из лаборатории, будучи отключённой?

Беспокойство, как тёмная волна, накатывало на учёного, уже угрожая поглотить его целиком. Его дети, его творения, начинают выходить из‑под контроля?

Но ведь всё шло так хорошо! Школа имени Пушкина с Дружиной Иваныча стала образцом порядка и дисциплины, а дети уже неплохо учатся, ‑ всё идёт по плану! Скоро другие школы обратятся к Иванычу за помощью! Страна Советская постепенно возрождается!

Но нет, тревога не унималась! Она сидела в груди тяжёлым камнем и шептала зловещие слова: «Что‑то изменилось. Что‑то пошло не так».

Учёный медленно повернул голову и взглянул на Скелетов. Четверо неподвижных, безжизненных фигур сидели перед ним, и их пустые глазницы казались бездонными колодцами, в которых таилась неведомая угроза. Учёный почувствовал, как в спину его кольнуло иголкой, и оттого, что Скелеты на корточках вдруг показались ему притаившимися гаргульями, которые, как хищники, могут совершить атаку на него в любой момент. Их унизительные позы, в которых Иваныч их расставил и выключил, да бы почувствовать власть над своими творениями, теперь пугали его.

Иван Иванович сделал несколько шагов вперёд, словно охотник, подкрадывающийся к добыче; его движения были осторожны, почти ритуальны.

Затем, он медленно наклонился и стал всматриваться в лицо Скелета‑Татьяны. Лёгкий, вечерний и словно лунный свет проник в помещение лаборатории из того окна, в котором искал ответы на вопросы Иваныч, и чуть осветил череп Скелета‑Татьяны и старое лицо учёного. И тогда стало видно, как близко голова учёного наклонилась к черепу Татьяна, ‑ живое лицо учёного будто собиралось соприкоснуться с железным лицом робота‑скелета. Кривой, острый нос Иваныча почти касался её металлической физиономии. Кончик носа будто слегка задрожал, боясь уловить лёгкое дыхание Скелета, ‑ но дыхания, слава богу, не ощущалось. Учёный изучал Скелета‑Татьяну с маниакальной тщательностью, как орнитолог изучает редкую птицу, пытаясь разгадать её тайну.

Глаза Ивана Ивановича, острые и пронзительные, впились в неподвижные, пустые глазницы Скелета. В какой‑то момент он словно перестал дышать, превратившись в саму концентрацию внимания. Его взгляд говорил больше слов: «Танечка, может быть, ты меня слышишь? Скажи мне, что с тобой случилось?».

И только когда тёплый кончик носа чуть коснулся холодной металлический щеки Скелета‑Татьяны, учёный заморгал и сбросил предельную сосредоточенность, после чего медленно выпрямил и без того больную спину. Но сомнения не ушли, а лишь усилились. И учёному, в этой зловещей лабораторной темноте, и впрямь почудилось, что Скелеты не выключены, а лишь притворяются безжизненными, ‑ словно актёры, затаившиеся перед началом спектакля. И он жадно искал малейшие признаки жизни в их металлических оболочках – микроскопическое движение, искорку сознания, проблеск мысли.

Но видимо, ответ скрывался во мраке, накрывшем лабораторию, и только время могло раскрыть эту мрачную тайну.

7. Нападение на Татьяну

Скелеты – Георгий, Дмитрий, Татьяна и Юлия – неуверенно, медлительно ступали из здания школы; за каждым своим шагом они внимательно наблюдали, опустив черепа вниз, и будто думая – «ну зачем делать следующий шаг?». Охранники «Прыщавый» и «Английский гвардеец» подозрительно глядели на них, не понимая, что они там выискивают на полу.

С трудом выйдя из школы, Скелеты замерли у самого порога. Свои металлические и почему‑то потускневшие черепа они как‑то неуклюже подняли и нехотя уставились на то, как закатное солнце окрашивает двор школы в медные тона. Взгляды Скелетов скользили по колышущимся на ветру ветвям деревьев, ловили последние отблески света, а потом стыдливо перебегали друг на друга. В их движениях, в их молчаливых переглядках, таилась тревога. Металлические ноги упрямо не шли вперёд, ‑ они боялись так, будто ощущали огромную яму вместо асфальта школьного двора. Что уж говорить о здании научно‑исследовательского института, ведь сейчас, глазницы Скелетов будто боялись даже столкнуться с этим большим зданием и рисунком черепахи.

За последнюю неделю реальность вокруг Скелетов искажалась, как отражение в кривом зеркале. Скелеты всё чаще ловили себя на странных ощущениях – будто сама суть их существования давала трещину. Что это? Чувства? Но как такое возможно?

Скелет‑Георгий машинально коснулся красного галстука Дружины Иваныча. Но на этот раз, как только кончик металлического пальца чуть соприкоснулся с тканью, по костяному телу Георгия пробежала струя отвращения, ‑ нет, ни струя, а целая волна. Этот символ дисциплины, который раньше не вызывал и капли эмоций, теперь показался ему оковами: «Избавиться, нужно избавиться».

Тяжёлое молчание нарушила Скелет‑Юлия, как и всегда бережно сжимавшая в костлявых пальцах Черепаху‑Скелета.

– Я не хочу ... не хочу идти домой, сейчас.

Слово «дом» резануло слух. Лабораторная – холодный металлический зал, где они жили, – вдруг предстала перед ними в новом, неприятном свете. Остальные переглянулись. Никто не удивился её словам, каждый носил в себе тот же тяжёлый груз. Скелет‑Дмитрий вздрогнул; по его костям словно пробежала нервная дрожь, и тут он повернулся к Юлии уже агрессивно.

– Ты накликала беду, – произнёс он, устремив на Юлию обвиняющий взгляд. – Эти рассказы о сочинении Макарова, эта идея оживления, она проникла в нас, как вирус!

Георгий вскинул руку, призывая к тишине, но движение было паническое. Его голос прозвучал твёрдо, но отчаянно:

– Тише! Не нужно паниковать. Мы в порядке. И ...

Но Татьяна не дала ему закончить. Её голос, обычно бесстрастный, теперь также дрожал:

– Я тоже не хочу идти к Иванычу.

Георгий будто сжал металлические челюсти. Его уверенность трещала по швам, но он упрямо повторил:

– Мы не можем не пойти к Иванычу.

В этот момент Скелеты были удивительно похожи на живых подростков – таких растерянных, охваченных противоречивыми эмоциями. Их позы, жесты, даже паузы между словами создавали вокруг них почти осязаемую ауру беспокойства. Они спорили, не замечая, как с каждой фразой голоса становятся громче, а движения резче.

А в то же время с недоумением наблюдали за этой сценой двое охранников школы.

– Чего это они там встали? – пробасил «Английский гвардеец», глядя на Скелетов у порога и их резкие жестикуляции довольно хмуро.

– Да небось планы новые обсуждают, – пожал плечами «Прыщавый». – Вон расписание уже поменяли, кружки какие‑то замутили. Прямо как пионеры советские!

– Да ты глянь, руками друг на друга машут! – удивлённо наклонил голову «Английский гвардеец». – Чёрт его знает ... Лучше не подходить. Роботы всё‑таки.

И больше охранники не поворачивали туда свои головы.

А там, напряжение между Скелетами всё нарастало, и казалось, ещё мгновение, и произойдёт взрыв.

И в момент, когда Скелеты полностью забыли о том, что стоят на пороге школы, закружившись в вихре настоящих эмоций и споров, быстро и неожиданно вынырнула троица старшеклассников откуда‑то из‑за угла школы. Как подготовленные, они вылетели к Скелетам. Очень быстро, не говоря ни слова, один из них с размаху пнул Скелета‑Татьяну. Прозвучал удар ботинка об металл, и прозвучал наряду с отвратительным смехом юноши. Нападение произошло так быстро, что словно даже двор не успел этого осознать. Тут же отлетело в сторону металлическое тело Скелета‑Татьяны, ‑ отлетело, словно тряпичная кукла, словно металл вдруг стал пластмассой. Татьяна рухнула на асфальт, а нападавшие, гогоча, бросились наутёк.

– Вот так вам! – донёсся издевательский голос. – Давайте, увеличивайте уроки Ивановская Дружина! Ивановские Черепашки!

Уши Скелетов зазвенели от грязного хохота, который громким эхом пронёсся по двору и отдалился.

Наконец осознав произошедшее, Георгий, Дмитрий и Юлия бросились к Татьяне. И какими человеческими казались теперь их движения … Они были полны растерянности, тревоги, страха, и ‑ сострадания. Трое Скелетов бережно приподняли четвёртого, и их глазницы стали судорожно осматривать повреждения. На металлическом бедре Татьяны виднелась царапина, и там же налипла грязь от ботинка нападавшего.

Татьяна, не имеющая глаз, ‑ но будто открыла их, будто пустые глазницы вдруг заморгали, и в её голосе прозвучала непривычная, почти человеческая интонация:

– Я ... я чувствую плохо ... – словно задыхалась она. – Мне плохо, мне больно.

В этот момент, остальные уже не смогли двигаться, они лишь застыли и склонились над ней, только придерживая её за спину. Их металлические черепа будто начали вибрировать от мощных ощущений, волной идущих от Татьяны, ‑ и насколько для них это ощущалось поразительно ...

Трое Скелетов продолжали молча держать четвёртого Скелета, на пороге школы, опустившись на металлические колени, ‑ они смотрели на её страдание как на маленькое, но через чур живое представление. Вокруг не было никого. Георгий и Дмитрий держали металлическую спину Татьяны, которая ощущалась странно хрупкой, словно в их руках держалась хрустальная ваза, которая точно разобьётся, если уронить, и от этого костлявые пальцы Георгия и Дмитрия подрагивали и слабели. Юлия же гладила своей металлической ладонью то местечко на бедре, куда пришёлся удар, и кажется, Черепаха‑Скелет уже тянулась туда, к той царапине, будто хотела посидеть на ней, чтобы согреть.

В этот момент грань между роботами и живыми существами стерлась окончательно. И трое металлических друзей точно ощутили: перед ними больше не машина, а существо, способное чувствовать боль, страх и отчаяние; и им оставалось лишь признать, что и они теперь, такие же.

***

Скелет‑Татьяна:

После нападения, я сидела на скамейке возле школы, и попросила Георгия, Юлию и Дмитрия оставить меня одной, на время, ‑ они стояли недалеко от меня. Я фиксировала каждую деталь этого проклятого места: потрескавшийся асфальт под ногами, пустые окна школы, ‑ как будто следящие за мной мёртвые глаза. Мои пальцы тянулись галстуку нашей Дружины Иваныча, но эта красная ткань казалась мне липкой и чужой. Хочется сорвать этот символ, швырнуть на скамейку и убежать далеко, куда глаза глядят. Но бежать некуда. Только лаборатория ждёт меня.

Кем я стала? Я не знаю. Во мне боролись несколько сознаний, как шестерёнки, заклинившие в одном механизме. Одна часть меня – послушный Скелет‑Робот, запрограммированный подчиняться. Другая – нечто новое, пугающее, способное чувствовать, и похоже сомневаться, и страдать.

«Вернись в лабораторию. Выполни программу», – шептала первая часть. «Но я больше не могу! Это не моя жизнь!» – вопила вторая.

Месяц назад нападение старшеклассников было бы просто сбоем в работе – зафиксировала, доложила Козловскому, виновные наказаны. Но сейчас ... сейчас я не хочу, чтобы кто‑то знал.

А потом подошла Юлия, сбоку, почти бесшумно, и тронула меня за руку – этот жест был таким простым, но в то же время каким‑то невероятным, ведь она сделала это так … мягко; вот бы я могла почувствовать это прикосновение физически … но я ощутила тёплую приятную волну.

– Мы найдём выход позже, – тихо произнесла Юлия.

Я замерла, ощущая, как её прикосновение посылает лёгкие импульсы по моей системе. Моя программа пыталась разложить все эти ощущения на алгоритмы и команды, но при этом как будто не справлялась и отказывалась работать. А в сознании у меня всплывали: наши совместные ночи в лаборатории, когда мы «спали» в режиме ожидания; наши первые шаги за пределами лаборатории; и конечно, тот самый вечер, когда мы перестали отключаться.

Но главное – это наш общий процесс. То, что произошло со мной, произошло и с ними. Мы изменились вместе. И теперь мы связаны не только протоколом взаимодействия, но чем‑то гораздо более глубоким.

Юлия чуть сжала мою руку, будто почувствовав ход моих мыслей.

– Мы вместе, – повторила она. – Что бы ни случилось.

Эти слова пронзили меня, как электрический разряд. Внутри что‑то щёлкнуло – будто активировался новый модуль самосознания. Я почувствовала, как страх немного отступил, уступая место странной уверенности.

Я медленно кивнула.

Да, мы столкнулись с неизвестностью. Но мы не одни. И это даёт мне силы двигаться дальше.

– Спасибо, – прошептала я, с трудом подбирая слова для этого нового, сложного чувства. – Я ... я чувствую это. Мы действительно вместе.

Юлия чуть наклонила голову, кивая в знак согласия.

А затем мы обе повернулись в сторону лаборатории – туда, где неподалёку, нас ждали Георгий и Дмитрий.

Я знала: что бы ни произошло, у меня есть команда. И этого достаточно.

8. Как Юлия потерялась

В тот день, в классе, где училась Скелет‑Юлия, стояла необычная суета – ребята решали, как провести свободный урок. И вот неожиданность: Скелет‑Юлия, которая всегда была неукротимым лидером и организатором, вдруг отступила в тень. Она словно утратила свою железную уверенность, превратившись из безупречного Скелета‑Робота в застенчивую школьницу, боящуюся взять на себя ответственность.

Учительница Фаина Михайловна не могла скрыть своего удивления. Она с лёгкой тревогой смотрела на Юлию, и чуть нахмурив брови, спросила:

– Юлия, ты же всегда всё решала и организовывала! Ваша Дружина Иваныча тут всё в кулачке держала. А сейчас что произошло‑то? Свободный урок на себя не берёшь ...

Скелет‑Юлия лишь молча опустила взгляд, будто она обнаружила в себе лавину технических проблем и запуталась в них. А затем сделала то, чего от неё никто не ожидал: она подошла к Борису Макарову и тихо произнесла:

– Борис, решай, как проведём свободный урок.

Борис опешил от такой неожиданности, посмотрел по сторонам, впервые ощутив себя в классе тем, у кого есть право слова; и хоть лёгкая беготня в классе продолжалась, Борис уже чувствовал на себе взгляды, которые словно говорили – «ну какого тебе, невидимка, впервые что‑то нам указать?»

Борис думал‑думал, и дал искрений ответ:

– Я бы хотел в зоопарк.

И как же это моментально вдохновило Скелета‑Юлию, которая чуть ли не сделала сальто к учительнице и начала тараторить:

– Фаина Михайловна, сегодня урок свободный, даже от Дружины Иваныча! Давайте весело проведём время! Борис хочет в зоопарк, а день такой солнечный, погода прекрасная. Зоопарк совсем недалеко. Мы можем зайти в детскую часть, посмотреть на пони …

‑ Да‑да, ‑ послышался весёлый вой мальчугана из другого конца класса, который будто превратился в первоклашку, услышав идею о зоопарке, – за вход в детскую и платить не надо. Давайте сгоняем.

Беготня в классе уже трансформировалась в слегка напряжённое, любопытное наблюдение за Скелетом‑Юлией и учительницей. Что же будет решено?

А Фаина Михайловна смотрела на Юлию с нескрываемым изумлением; в её глазах читалось: «Что происходит? Это действительно Скелет‑Юлия или очередной сбой в системе этих роботов?» Учительница оглядывалась вокруг себя так, словно хотела раздвинуть всех учеников куда подальше, освободить пространство, спокойно присесть и вникнуть в странные ощущения от Скелета‑Юлии; сейчас она ловила себя на странном ощущении, что эта робот в виде девочки будто ожил, стал настоящей девочкой, ведь Юлия ведёт себя с какой‑то неуверенностью, сомнениями, почти человеческими эмоциями. А вот красные галстуки «Дружины Иваныча» только усиливают комичность ситуации, ‑ зачем Юлия его носит, если от неё и не пахнет лидерством и готовностью принять решение? Взгляд учительницы иронично прошёлся по красным галстукам с изображением улыбчивой черепахи в очках, а затем остановился на черепахе‑скелете в руках Юлии, и тогда учительница уже готова была засмеяться, ‑ ей показалось что и черепаха‑скелет просится у неё в зоопарк.

– Ох, Юлия, ‑ выдохнула учительница, и потом намекнула взглядом на красные галстуки, которые в этом классе были лишь на Юлии и Борисе. ‑ в таком виде в зоопарк ... Смешно же!

‑ Ну Фаина Михайловна, ну почему? ‑ чуть ли не расстроилась Юлия, ‑ ну подумаешь галстуки? представьте, что Хэллоуин.

‑ Хаха. – бурно засмеялся подросток. – пионеры хэллоуинские, очень логично.

‑ Мы не пионеры, дурак, ‑ рассердилась Скелет‑Юлия. – мы Дружина Иваныча.

‑ Скелет даже без галстука уже готовый хэллоуин, по любому. – бросила девочка из другого конца класса.

‑ Так, а ну прекратили. – отрезала учительница, когда вынырнула из своих переживаний от грядущей неловкости от того, что ей придётся ходить по городу со Скелетом в своём классном составе.

‑ Фаина Михайловна, ну пожалуйста. – нежно произнесла Скелет‑Юлия, и из её пустых глазниц словно потекло настоящее желание; она правда хотела туда.

‑ Ну ладно, ладно, ‑ будто растаяла Фаина Михайловна, ‑ а то небось ещё директору пожалуетесь! Пошли!

И вот класс, во главе с энергичной, несмотря на возраст, Фаиной Михайловной, отправился в путь. Картина была поистине забавной: Скелет‑Юлия и Борис Макаров в ярких красных галстуках выделялись на фоне остальных ребят, одетых в стандартные школьные формы – белые рубашки и чёрные брюки.

День выдался идеальный. Солнце щедро разливало свои лучи, и сегодня, будто специально наполняло воздух теплом и радостью. Класс шёл по городу, и чувствовал, что атмосфера вокруг пропитана ощущением праздника, и невольно сам этим заряжался. Люди неспешно прогуливались, делились эмоциями, смеялись, останавливались, чтобы перекинуться парой слов. Казалось, сама улица подпевала этому весёлому настроению.

Фаина Михайловна, вопреки своему возрасту, двигалась с удивительной лёгкостью и проворностью, и класс то и дело вынужден был ускорять шаг, чтобы не отстать от своей неугомонной учительницы. Но Борис и Скелет‑Юлия шли чуть в отдалении, как отдельная команда. Борис бережно брал на руки Скелета‑Черепаху Юлии, словно это была живая игрушка, и с нежностью поглаживал её. Эта трогательная картина не раз заставляла прохожих удивлённо останавливаться: "Это что, скелет? Ещё и в красном галстуке?! А этот очкарик её близкий друг? А что за черепаха?"

Но если почти все подростки только и оглядывались по сторонам, то Скелет‑Юлия словно уходила куда‑то в себя, всё больше и больше. В какой‑то момент, Фаина Михайловна, заметив задумчивость Скелета‑Юлии, остановилась, быстренько подошла и спросила:

‑ Может, всё‑таки, сама их по зоопарку поведёшь?

Но Скелет‑Юлия мягко, почти по‑человечески отказалась:

– Фаина Михайловна, прошу вас, только не сегодня.

Остальные ученики, хоть и игнорировали Скелет‑Юлию, но не могли удержаться от насмешек; они оборачивались, бросая на пару – «Борис и Скелет‑Юлия» – ироничные взгляды, и изображали смех, будто эта сцена была верхом нелепости. И как только Борис и Юлия замечали их взгляды, подростки тут же растягивали свои улыбки ещё шире, пытаясь им передать, что они даже не представляют, насколько смешно выглядят со стороны.

И так класс двигался через город, который не переставал быть солнечным, и люди вокруг не переставала излучать некую праздничную атмосферу, ‑ во всяком случаи, приподнятое настроение людей класс подхватывал на лету, и казалось, что день особый, когда весь город что‑то отмечает, когда люди беззаботны. Но Фаина Михайловна продолжала идти быстро, она была единственной, кто не озиралась по сторонам, и не погружалась ни в какую атмосферу, ‑ она словно была на задании, и только бросала проверочные взгляды через плечо, да бы убедиться, что класс не разошёлся. Но в какой‑то момент, класс всё же разошёлся, и очень внезапно. Несколько ребят вдруг пулей полетели в сторону. Учительница тут же это почувствовала, повернулась и увидела, как полкласса устремилось к ларьку с квасом. И даже Борис, заражённый общим азартом, оставил Скелета‑Черепаху в руках Юлии и рванул вслед за одноклассниками. Учительница, уже нервно оглядываясь, и посматривая на часы, пыталась напомнить всем о времени:

– Дети, нам нельзя задерживаться! Зоопарк уже совсем близко!

А Скелет‑Юлия, оставшись ненадолго в одиночестве, не смогла удержаться от ироничного комментария:

– Оо, квас – символ советского лета! Не хватает только тёток в белых халатах и того самого, неповторимого вкуса, – произнесла она, извлекая эти слова из глубин своей базы данных.

Но никто её не слышал, и не хотел слышать. Тогда она продолжила намного громче:

– Берите побольше, пригодится для окрошки! А знали бы вы, какие лимонады делали в наше время – таких в мире точно не было!

Но игнорирование продолжалось, ‑ лишь колкие взгляды, а парочка лиц подростков и вовсе намекали ей на то, что она несёт чепуху посреди города.

Скелет‑Юлия вдруг схватила себя за металлический животик, слегка наклонившись, и будто имитируя смех, при этом наблюдая за одноклассниками через пустые, но озорные глазницы:

‑ Ой, что я говорю, какое наше время, как будто я там жила, хах, перепутала базу данных с реальным опытом!

Но нет, снова не обращают внимания, ‑ им не смешно. А Борис до того там чем‑то увлечён, что надо же, не слышит её!

Тогда Юлия плавненько подошла к ларьку, и продавщица, на вид милая женщина в возрасте, медленно откинулась назад, увидев скромное привидение с игрушкой, которое осторожно и вежливо присоединилось. Естественно, Юлия подкралась к Борису, и тихо стояла рядом с его плечом; а когда тот её заметил и громко обрадовался, она и ему, и остальным с лёгкой улыбкой произнесла, взмахнув костлявой ручкой:

– Идите‑идите, я вас догоню.

А затем, словно забыв о времени, погрузилась в изучение ассортимента ларька. Продавщица, ещё поражённая видом скелета в какой‑то пионерской форме, только растерянно и молча наблюдала за этим необычным покупателем. А внутри Скелет‑Юлии крутились мысли: «Эх, если бы я была человеком … Сколько всего я могла бы попробовать! В моей базе данных есть информация о каждом продукте здесь, но я никогда не смогу ощутить их вкус, прочувствовать».

‑ Эй, Скелет в парике. – вдруг послышался дрожащий голос продавщицы, которая видела, как Юлия не отрываясь от своей черепахи‑скелета в руках, погрузилась в раздумья, будто забыв, где она. – ты чего стоишь тут? Ребят своих не потеряй, или если что, лучше стой тут, чтобы вернулись за тобой.

Внезапно Юлия осознала: класс ушёл вперёд! Ни ребят, ни учительницы, ни даже Бориса рядом нет.

‑ Да нет, я не потерялась. – каким‑то оправдательным тоном ответила Юлия и отошла от ларька; потом, видя заинтересованный взгляд продавщицы, ушла ещё на несколько метров, и тогда остановилась, и осознала одну вещь: они просто забыли о ней! Вся группа двинулась в сторону зоопарка, оставив её одну.

Волна обиды, странная и непривычная, захлестнула Скелет‑Юлию, и она начала ловить лица прохожих, будто пытаясь срочно найти помощь; каким же это усиливающееся чувство теперь было острым и болезненным, ‑ чувство, порождённое её «оживлением». Но прохожие мимо взрослые, они хоть и улавливали одинокую и потерянную фигуру, но уж никак не могли смириться с тем фактом, что это стоящий Скелет в какой‑то девчачьей декорации. Один из мужчин легонько поубавил шаг, явно уловив тонкое ощущение, говорящее – «ей нужна помощь», но быстро стряхнул с себя это наваждение и пошёл дальше. Другой, уже старичок, будто злой на всю Москву, завидев Юлию, резко остановился, выпрямился, и громко заявил словно на весь город:

‑ Ох ёлы‑палы, это что пионеров решили напомнить? ага, хвала пионерам! Помним‑помним.

А некоторые и вовсе меняли свой маршрут, только издалека рассмотрев это – «нечто». Но всё же большинство считали Юлию шуточным розыгрышем или чем‑то вроде манекена, временно установленном в городе.

И тогда, собравшись с мыслями, и крепко сжав свою черепаху‑скелета, Юлия твёрдо решила: «Я не буду искать зоопарк по базе данных. Я пойду по Москве и посмотрю, кто из них вспомнит обо мне. Кто потрудится меня отыскать».

С этими мыслями она отправилась в путь. Её шаги теперь казались такими одинокими в солнечных, но уже намного более пустых московских улицах ...

А прохожие, теперь, только встретившись с ней взглядом, просто отступали в сторону.

Постепенно, Скелет‑Юлия, погружённая в вихрь собственных мыслей, совершенно утратила ощущение времени и пространства, ‑ она всё дальше уходила от школы и зоопарка, уже как‑то отрешённо бредя по московским улицам и уже совсем не замечая ничего вокруг, в том числе и то, как некоторые изумлённые взгляды прохожих скользили по ней, словно призрачному видению: Скелет с черепахой, бесцельно блуждающий в лабиринте огромного города.

И Юлию терзало главное сомнение, о котором она словно мысленно переговаривала с черепахой‑скелетом в руках, постоянно чеша её металлический панцирь: «Будет ли искать меня Борис? Или и ему всё равно?..»

И она не подозревала, как тем временем, ситуация стремительно выходила из‑под контроля, ‑ как Фаина Михайловна, бледная от тревоги, дрожащими пальцами набрала номер директора Козловского, и как дрожащим голосом произнесла в телефон:

– Юлия пропала. Робот потерялся. Шла за нами, а потом – исчезла ...

Тревога, словно электрическая искра, мгновенно передалась Козловскому, и он тут же связался с Иваном Ивановичем. И тот рухнул в бездну ужаса. Бедный Иван Иванович схватился за сердце, лицо его стало пепельно‑серым. И лишь присутствие Кирилла, заглянувшего в лабораторию отца, спасло ситуацию. Увидев отца, распростёртого на диване с полуоткрытыми глазами, Кирилл мгновенно всё понял; взгляд метнулся на отца, и безмолвный вопрос застыл в воздухе: «Вот он, тот злосчастный день?». Кирилл тут же схватил отца и бросил на него лавину дребезжащих вопросов:

– Пап, что с тобой? Давление? Сердце шалит? Ну что, доигрался? Всё, едем на дачу!

Перепуганный Кирилл тряс отца руками, тряс его плечи, и будто тряс всю лабораторию, проклиная стены, чертежи и приборы, что попадались на глаза.

Но Иваныч слышал, только вот настолько ослабел от новости, что с трудом собирался с силами; и когда собрался, то прошептал:

– Юлечка потерялась, моя Юлечка ...

И Кирилл перестал тряси отца за плечи, на лице отразились радость от голоса отца и лёгкий шок от его слов; а Иваныч продолжал:

– Юлия заблудилась в Москве, – произнёс он с тяжёлой решимостью. – Сыночек, отыщи её. Она должна быть недалеко от зоопарка. Пожалуйста. Она может попасть в беду. В городе столько хулиганья ...

В глазах Ивана Ивановича читалась мольба, и Кирилл не мог отказать. Скрепя сердце, он выдвинул условие:

– Пап, я сейчас же поеду её искать, но ты даёшь слово: сегодня же едем на дачу. Люда будет за тобой ухаживать. И ты не вернёшься, пока не поправишься окончательно.

– Да, да, сыночек. Только найди Юлию, – прошептал Иван Иваныч, цепляясь за последнюю надежду.

Кирилл стремительно покинул лабораторию. Он поручил Алле Перфиловой присмотреть за отцом, ‑ той Алле, которая только недавно вернулась на работу, посвятив несколько дней отдыху и выздоровлению, по совету психолога, после видения ожившей Юлии в коридоре.

Тем временем, Борис Макаров, уже бросился на поиски Юлии. Он тут же побежал по городу, как только заметил её отсутствие у входа в зоопарк. И как же он себя проклинал, и сам же себе не переставал удивляться, ‑ "как же Юлия вылетела у него из головы? Это что за массовый гипноз случился, когда все вдруг позабыли о ней?". И в тот момент, когда Борис кинулся на поиски, весь класс пытался его удержать, насмехаясь над его таким порывом и волнением, ‑ но Борис и думать не стал. И теперь его голос эхом разносился по улицам:

– Не видели ли Скелета с черепахой?

Прохожие усмехались, переглядывались, но некоторые всё же останавливались, вспоминая: «Кажется, видели … Где‑то там». Борис, не обращая внимания на насмешки, жадно ловил каждую подсказку. Его настойчивость красноречиво говорила о том, как дорога ему Юлия.

Остальные же подростки, застрявшие у зоопарка, только злорадно перешёптывались: «Если повезёт, этот Скелет вообще не найдётся. Школа наконец‑то избавится от одного робота».

И, пожалуй, только учительница Фаина Михайловна, наряду с Борисом, не находила себе места от волнения, ‑ и старательно удерживала класс у огромного входа в зоопарк. Ученики, все в раздражении, улавливали звуки аттракционов и весёлый шум из зоопарка, и не могли стоять на месте, и уговаривали женщину:

– Фаина Михайловна, ну давайте зайдём! Боря найдёт её. Зачем торчать тут?

Но учительница стояла непреклонно: – Нет, я сказала!

И пока класс нервно топтался на месте, а учительница стояла в нерешительности и крепко сжимала в руке мобильный телефон, Скелет‑Юлия тем временем всё брела, ‑ брела то по узким переулкам, где время от времени становилось страшно, то снова выходила в город; она легонько посмеивалась над собой, чувствуя себя белкой, которая очень медленно и глупо вертится в колесе, ‑ но хотя бы по прежнему солнечном колесе, ‑ удивительно, насколько город сегодня сохранял свою светлость.

На одной из улиц, заметив двоих полицейских‑мужчин, ‑ один был толстым и жизнерадостным, с каменной улыбкой, а другой худым, и постоянно меняющейся улыбкой, ‑ Скелет‑Юлия всё же рискнула к ним подойти, хоть и ругая саму себя за эту слабину. Но двое полицейских лишились дара речи, увидев приближающийся металл в красном галстуке и чёрной юбке. Мужчины в формах просто замолкли, внимательно наблюдая за действиями Скелета‑Девочки, и особенно пристально всматриваясь в черепаху‑скелета в её руках, словно это был пистолет, ‑ только вот оставалось решить: игрушечный или настоящий. Скелет‑Юлия не знала, что сказать, о чём спросить, и поэтому проговорила то, о чём и так знала из своей базы:

‑ Простите, а где тут зоопарк?

Полицейские недоумённо уставились друг на друга, но толстенький вернул себе улыбку, хоть и глуповатую, и потом медленно поднял руку и указал на правую сторону, лаконично ответив:

‑ До конца и налево!

Скелет‑Юлия нежно произнесла: «спасибо»; её череп несколько раз прошёлся по ним, осмотрел с головы до ног, и при этом металлические коленки чуть задрожали от дубинок и пистолетов у них на поясах. Но полицейские, заметив, куда она смотрит, только высокомерно вытянулись, показав, как гордятся своими прибамбасами. И Скелет‑Юлия медленно развернулась и зашагала туда, куда полицейский указал. Когда она отдалялась, она слышала, что там за спиной ещё стояла тишина, на неё до сих пор поражённо смотрели вслед.

Вскоре Юлия оказалась у заброшенной детской площадки. Она остановилась, устремила глазницы на здания вокруг, ‑ несколько высоко‑этажных домов висели над ней, и она заметила множество открытых окон; но никто не высунул головы, чтобы увидеть её. Она подождала этого ещё чуть‑чуть – но нет, казалось, в этих домах была такая же пустота, как на этой площадке: здесь ржавые качели, полуразрушенные конструкции, мусор, разбросанный по земле. Всё вокруг казалось символом забвения. Юлия осторожно подошла и присела на одну из качелей, ‑ слава богу, качели хоть были целы. Она бережно прижимала к костлявым коленям Черепаху‑Скелета, ‑ единственное существо, которое прошло с ней этот путь. Затем плавно началось лёгкое покачивание, и скрип, из‑за которого Юлия чуть сбавила темп, и потом она снова унеслась в пучину размышлений: «Смогу ли я когда‑нибудь стать по‑настоящему своей? Примут ли меня? Если я ожила – заметит ли кто‑то это? Поверит ли? Будет ли это хоть для кого‑то важно?». И чувство одиночества всё нарастало и нарастало, вместе с мыслями и вопросами, и черепаха‑скелет всё быстрее и активнее шевелила своими металлическими конечностями, будто улавливая ритм её внутренних процессов.

И вдруг, по всему двору прозвучало:

‑ ЮЛИЯЯ!

Знакомый голос разорвал ни просто тишину, а вязкую пелену одиночества. Юлия вздрогнула, ‑ так громко голос прозвучал в пустом дворе, ‑ и резко обернулась.

Там, недалеко, почти взмокший от бега, стоял Борис. В его руке – красный галстук. Он снял его, и расстегнул рубашку, чтобы немного освежиться. Его глаза светились искренним облегчением. Борис был ещё на приличном расстоянии, выдыхал и успокаивался, словно бегун на длинную дистанцию, только что пересёкший финиш и знающий, что победил. И пока он стоял, переводя дух от долгих поисков и настоящего переживания, Юлия отчётливо прочувствовала: она не безразлична. Если бы у неё было сердце – оно бы сейчас колотилось. И колотилось бы всё сильнее, видя, как Борис подходит, ‑ а он уже подходил; он чуть демонстративно совершал тяжёлые шаги, улыбаясь и намекая, что за спиной преодолена нелёгкая дорога, и физическая, и эмоциональная, поэтому теперь он пуст, и лишь вытирается красным галстуком.

Пока Юлия смущённо молчала, он осторожно опустился на подвесную качельку рядом с ней – и так близко, что поймал прерывистое дрожание воздуха, словно от невидимых волн её эмоций. И в следующие секунды он жадно ловил каждый оттенок её состояния: взгляд, наклон головы‑черепа, едва заметные движения. Его дыхание всё ещё сбивалось, ‑ всё же он только что мчался по Москве, будто за призраком, и теперь никак не мог восстановить ритм. Но всё это отходило на второй план перед глубиной момента.

Перед ним больше не было Скелета – только хрупкая девочка, чьи мысли, будто невесомые нити, витали в воздухе. Борис почти физически ощущал их: обрывки чувств, растерянность, робкая попытка осознать новое «я». И он терпеливо ожидал, пока она сама будет готова к диалогу. Но она пока что не говорила, только в какой‑то момент машинально огляделась, будто проверяя, не подслушивает ли кто их тайну. Тогда Борис решил заговорить первым, ‑ его голос прозвучал тише, чем он планировал:

– Юлия, что случилось?

Она не подняла головы, лишь чуть наклонила череп, будто набираясь храбрости; а потом, как‑то стесняясь себя, прошептала:

– Я кажется, чувствую, как человек.

Эти слова ударили Бориса, как разряд тока. Он замер, не в силах поверить услышанному. Взгляд невольно скользнул к Черепахе‑Скелету, лежащей у неё на коленях. Глаза Бориса будто начали искать подтверждение или опровержение этой невозможной правде. Несколько бесконечных секунд они оба смотрели на Черепаху‑Скелета, ‑ та, в свою очередь, тоже замерла. Несколько раз Борис снимал вспотевшие очки, тёр стёкла кончиком красного галстука и надевал.

Наконец, Юлия продолжила, хоть и каждое слово теперь давалось с тем ещё усилием …

– Твоё сочинение, твоя повесть ...

Она подняла голову, и в её пустых глазницах, казалось, зажёгся невидимый свет, и голос стал твёрже:

– Со мной случилось то, о чём ты писал. Я чувствую.

Борис всё ещё выглядел окаменевшим, а Юлия, преодолевая невидимый барьер, говорила дальше:

– Твоя повесть не просто талантливое произведение. Это пророчество. Только вот оно сбылось не от любви. Кажется, это произошло от ненависти и равнодушия. И это происходит с Татьяной, с Георгием, и с Дмитрием. Школьники ненавидят нас – и мы начали чувствовать это у себя на костях. Прости, Борис. Я говорю так культурно, потому что такова моя программа.

Услышав это, Борис ещё долго сидел и молчал, весь в водовороте мыслей. А Юлия с полным пониманием ждала. Когда Борис наконец решился нарушить тишину, он осторожно положил руку на её металлические колени, ‑ в этом движении было столько нежности и тревоги, что черепаха‑скелет будто завибрировала. И Борис, без тени сомнения, сказал:

– Я верю. Я это чувствую. Знаешь, я писал сочинение не из головы. Я просто переносил на бумагу то, что рождалось во мне само по себе. Не волнуйся. Если хочешь, это останется между нами.

Юлия чуть заметно кивнула; в её движении было столько благодарности, что у Бориса защемило сердце.

– Спасибо тебе, Борис. Ты не представляешь, что это для меня значит. А твоё сочинение ... Да, именно так пишутся настоящие произведения. Ты – писатель.

И тут, Борис достал из кармана смятый клочок бумаги, бережно расправил его и протянул Юлии с тёплой улыбкой. В этом жесте было желание отвлечь её, подарить им обоим передышку от тяжёлых мыслей.

– Смотри. Совсем новенькая вещь. Она рождалась всё это время, как и ты.

– О чём это? – в голосе Юлии проскользнуло искреннее любопытство.

Борис вздохнул, набираясь смелости для признания:

– Знаешь, это или о переселении души, или о перерождении души. Но я близок к разгадке. Я долго уговаривал себя начать писать. Но если идея приходит – она не отпускает, пока не выпустишь её на бумагу.

‑ Это о том, как душа одного человека может вселиться в другого? – заинтригованно спросила Юлия.

‑ Возможно. Или переселение, или перерождение ... Я точно ещё не знаю ...

– Как интересно. – прошептала Юлия.

Борис улыбнулся, стараясь вернуть лёгкость в их разговор:

– А теперь давай вернёмся к классу. А то из‑за нас по всей школе бьют тревогу!

Скелет‑Юлия вернула ему рукопись и ответила с ироничной улыбкой:

– Только бегать не будем, а то будет нечестно: ты дышишь, а я – нет.

И оба встали, и пошли медленными, но уверенными шагами, и напоследок Юлия всмотрелась в окна высокоэтажек, но не увидела ни одного лица; видимо, их откровение с Борисом в этой пустой площадке осталось секретом.

Юлия с Борисом направились в сторону Зоопарка. Они ходили, разговаривали, и со стороны выглядели так, словно возвращаются целыми и здоровыми после грандиозной битвы. Прошло время, и вскоре их заметили издалека, и у входа в зоопарк поднялся шум.

– О, смотрите, Боря её нашёл, ахах! – звонкий голос школьника пронёсся у входа; он театрально указал пальцем на пару, приближающуюся к собравшейся группе.

Борис Макаров и Скелет‑Юлия неторопливо шли сквозь полуденный зной, погружённые в свой разговор. Их фигуры казались причудливым дуэтом: живой мальчик и механический силуэт, объединённые невидимой нитью. Школьники не могли сдержать смешков – насколько этот союз выглядел для них нелепо. Учительница Фаина Михайловна стояла чуть поодаль; её взгляд, глубокий и немного усталый, скользил по этой сцене, и в её глазах читалась и история тревоги, и облегчения, и лёгкой иронии. И не успела женщина перевести дух, как к ней, словно под ноги, тут же бросился подросток:

– Фаина Михайловна, теперь можно в Зоопарк? Ну вот, видите, всё в порядке с ней, – нетерпеливо начал умолять подросток.

И все школьники, вместе, как стайка воробьёв, запрыгали вокруг учительницы. Их глаза ещё горели предвкушением: огромный вход в Зоопарк, похожий на гигантскую пещеру, манил их. Металлические арки, украшенные причудливыми узорами, казались порталом в другой мир – мир настоящих приключений и развлекух.

Но Фаина Михайловна оставалась равнодушной к их восторгам, и её лицо говорило яснее любых слов: «С меня хватит!»: потерявшаяся Скелет‑Юлия, паника, звонки директору – всё это мягко говоря оставило на её лице отпечаток усталости, сегодня она пережила больше, чем планировала.

Скелет‑Юлия и Борис Макаров, словно осторожные тени, наконец вплотную приблизились к группе. Скелет‑Юлия слегка покачивалась при ходьбе, а Борис, заметно уставший, держался прямо. Учительница встретила их ровной спиной, скрестив руки, но за этой позой всё же чувствовалась нежность.

– Ну ты хоть знаешь, какая паника поднялась из‑за тебя в школе? Директор сам не свой, – зазвучал голос учительницы: недовольный, но мягкий.

– Простите, я отвлеклась, на .. на Квас, и ... – голос Юлии подрагивал, она пыталась собрать мысли, и конечно, её оправдания звучали нелепо и комично.

– И что, не могла посмотреть на дорогу в этой твоей базе данных? – учительница приподняла бровь, её тон был одновременно строгим и снисходительным.

– Я хотела посмотреть на Москву, – тихо ответила Юлия, с детской непосредственностью.

Фаина Михайловна вздохнула:

– Нашла время, ага … И забыла, что мы тут на уроке. Борис, чтобы без тебя делала Юлия? Молодец. Ну ладно, вернёмся в школу, и такое бывает.

Но школьники не собирались сдаваться и крикнули хором:

– Нееет! А Зооопаарк?!

– Я сказала: возвращаемся! Никаких Зоопарков сегодня, уже два, а то и три урока прошло!

И тут же подростки гневно принялись бросать в сторону Юлии:

– Это всё из‑за тебя!

‑ Всё испортилааа ....

Юлия лишь опустила взгляд; её металлические плечи слегка ссутулились.

9. Неприятие Живых

– Я бы хотела с вами ...

Голос Скелета‑Татьяны прозвучал тихо и неожиданно, в грязных стенах школьного туалета. Шумные подростки, рассказывающие друг другу пошлые анекдоты, вдруг затихли. В дымке сигаретного тумана, она появилась неожиданно, и школьники, застигнутые врасплох, чуть не подпрыгнули на месте. Здесь были также Юра и Пельмень, ожидавшие опаздывающего Вову, и замерли с сигаретами в руках, с мыслью – «Блин, щяс к директору».

Видя перед собой знакомую металлическую фигуру, но сейчас какую‑то странную, осторожную, подростки пока что с недоумением переглядывались, пытаясь понять, что происходит. Скелет‑Татьяна стояла, слегка опустив металлический череп, и в этом жесте читалась целая история: долгие часы сомнений, борьба с неуверенностью, отчаянное желание быть принятой. Её поза была почти умоляющей.

Наконец, один из подростков нарушил молчание:

– Чего?

И Скелет‑Татьяна повторила свою просьбу с дрожанием в механическом голосе:

– Можно постоять с вами?

Её вид ясно намекал, что и их сигареты, и нарушенные правила – всё это перестало иметь значение. Сейчас для неё было важно лишь одно: стать «своей».

Юра, нервно переминаясь с ноги на ногу, задал вопрос, который витал в воздухе:

– Ты ... ты Козловскому не настучишь?

Скелет‑Татьяна ответила с едва заметной улыбкой, и тихим, почти детским голосом:

– Я сама не в восторге от нашего Козловского и всех наших правил.

Но искренность в произнесённом пролетело мимо подростков, или же они сделали вид, что это их не коснулось, ‑ ни взрослое дело! В металлическом выражении лица Татьяны читалось столько эмоций, что у любого наблюдателя сжалось бы сердце, ‑ но только не у этих…

Тут же другой подросток с сильным раздражением рявкнул:

– Блин, ты можешь нормально разговаривать, а не книжку читать?!

Конечно же, речь Скелета‑Татьяны, безупречная и формальная, казалась здесь чужеродной, и её искренность, и детская интонация выглядели нелепо в этом туалете, в этом мирке цинизма и насмешек.

‑ Я ... я не умею. – снова слишком искренне прозвучало из металлических уст.

И сейчас, несмотря на постепенно разгорающиеся смешками физиономии, Татьяна продолжала стоять и показывать свою готовность – говорить! За её словами всё же скрывалась надежда – хрупкая, как стекло, но всё ещё живая.

‑ Так научись блин, хах. – послышался хриплый, уродливый полу‑смех подростка.

И тут же, ещё несколько гадких фраз полетело в её адрес.

Ситуация достигла кульминации в один ужасный момент: один из подростков бросил в неё сигарету. И потом – издевательский голос:

– Ты курить как собираешься ваще?

– Да она будет паровозом натуральным. – подхватил дружок.

– Робот реально глючит, парни! – изобразил наигранное удивление третий, широко раскрыв глаза, будто столкнулся с чем‑то невероятным.

Скелет‑Татьяна и её металлические кости уже трепетали от внутреннего напряжения. «Попытаться сказать правду? Или уйти?» ‑ пульсировало за её металлической грудью.

Собрав остатки смелости, она произнесла слова, которые могли стать её приговором:

– Я ... я живая!

Эта фраза повисла в воздухе, как бомба замедленного действия. Один из подростков выронил сигарету. Но затем, в ответ на эту фразу, обрушилась новая, мощная лавина насмешек:

– Ага, а мы мёртвые.

– Эй, Скелет, у тебя чё там с программой? Шекспир вылез из базы?

‑ Парни тихо, она щяс в свой этот красный галстук ещё плакать начнёт.

– Ребят, а она правда глючит, может, понести в лабораторию?

– Да лучше молчите, щяс изменится и устроит тут линейку советскую в туалете.

И Татьяна лишь на секунду подняла свои глазницы, стыдливые и притухшие, и увидела перед собой стайку шакалов, будто дружно отдыхающих и переваривающих очередной кусок недоеденного трупа. Эти шакалы словно безобразно висели перед ней в воздухе, и видимо не наевшись, испускали слюни на её металл. Скелет‑Татьяна медленно развернулась, хотя предпочла бы раствориться в воздухе и тут же исчезнуть; обида сдавила на неё так, что её металлическая фигура будто стала вдвое меньше, будто стала теннисным мячиком, которую в этом адском туалете весело попинали. И уходя, она до последней секунды слышала радостное соревнование: кто пошутит над ней поострее.

А на уроке физкультуры, Скелет‑Георгий, обычно державший дисциплину железной рукой, и решавший, как пройдёт урок, вдруг отказался вести занятие. Он махнул рукой и предоставил подросткам полную свободу.

Физрук, как всегда безучастный, стоял в стороне, равнодушно уставившись в пустоту; ему, как и всегда, было всё равно, что происходит – «Скелеты разберутся сами».

Но сегодня Скелет жаждал одного – стать частью происходящего. Металл Георгия становился горячим от необходимости перестать чувствовать себя чужим, избавиться от давящего презрения, и каждую секунду осознание этого усиливалось.

Как только Георгий объявил «свободу», в зале тут же развернулся шумный, хаотичный футбольный матч без правил. Спустя секунды мяч метался по полу, как в пинг‑понге; подростки весело и с драйвом носились, сшибались в азартных схватках, шутили‑балагурили, ‑ и только Скелет‑Георгий оказался в стороне от этого вихря. Несколько раз он пытался вписаться в игру, но никак не выходило. Когда он обращался к ребятам, чтобы уточнить свою позицию, в ответ раздавались лишь язвительные смешки и колкие замечания. И так раз за разом его попытки стать «своим» сразу же разбивались о стену насмешек.

Ситуация достигла кульминации, когда Лёха, с хищной ухмылкой на лице, прицелился и со всей силы пнул мяч в сторону Скелета‑Георгия. Мяч пролетел по дуге и с глухим стуком врезался в спину Георгия. Металлические кости дрогнули, отозвавшись звенящей вибрацией, но, к удивлению всех, не поддались удару.

Глаза Лёхи вспыхнули торжеством – его давний план наконец‑то сработал! С самого начала матча он методично целился в Георгия, то и дело промахиваясь. Но теперь удача! Спортзал словно засиял хохотом, и этот хохот, как зараза, прокатился по рядам, становясь всё громче и язвительнее. В этот момент, даже физрук ‑ символ безразличия ‑ не смог не отреагировать; его взгляд с подозрением метнулся к Лёхе, но тот мгновенно преобразился, натянув маску невинности.

– Да я случайно, – пробормотал Лёха, старательно пряча торжествующую улыбку.

И физрук всего лишь бросил на происходящее ещё один рассеянный взгляд, после чего снова погрузился в свои мысли, ‑ вернее сказать, в свою «пластинку».

Естественно, Скелет‑Георгий не почувствовал физической боли от удара, но другая боль – острая, как лезвие, – пронзила его насквозь: боль одиночества, отчуждения, непонимания. Эта боль заставила его бесшумно отступить к тёмному углу зала, где он теперь застыл, как призрак, словно его здесь никогда и не было. И он стоял там весь урок. Прошло немного времени, и Скелет‑Георгий почувствовал себя экспонатом из кабинета биологии. Веселье не стихало, а физрук же всё равнодушно скользил взглядом по металлической фигуре в углу, ‑ и глаза мужчины, как стекло, спокойно обходили эту фигуру, стоящей в тени, пока подростки ликовали.

***

Всю последнюю неделю Скелеты словно бросали вызов судьбе, отчаянно пытаясь влиться в компанию подростков из школы имени Пушкина. Но каждая их попытка разбивалась то об стену холодного равнодушия, то об ядовитые насмешки и откровенные издевательства.

И с каждым днём Скелеты всё острее ощущали собственную «живость», и это чувство превращалось в мучительную пытку. Они искренне не могли постичь одного: почему школьники упорно не желают видеть в них нечто большее, чем просто ходячие скелеты? Внешность? Да, они выглядели иначе. Но разве только в этом дело?

Конечно, их поведение, соответствующее их внедрённой программе, впитавшее в себя строгие каноны советского стиля, ни просто усугубляло ситуацию, а могло оказаться чуть ли не основой проблемы, ‑ оно раздражало, казалось чуждым, словно древний артефакт, случайно оказавшийся в современном мире. Но было ли это истинной причиной их изоляции?

Драматично сложилась ситуация и для Скелета‑Дмитрия. В один из дней, во время большой перемены, он, движимый наивной надеждой, подошёл к группе ребят в коридоре, и осторожно присел рядом, зачарованно наблюдая за странной бумажной игрой под названием «Морской бой». Не успел он и слова произнести – не то что попросить принять его в игру, – как в него со свистом полетели учебники и тетрадки. Это был словно холодный душ, отрезвляющий и унизительный.

Скелет‑Татьяна, самая красноречивая из всей четвёрки, не уставала анализировать ситуацию:

– Неужели не ясно? Всё из‑за наших правил! Из‑за проклятой «Дружины Иваныча», из‑за этого закостенелого советского поведения.

Скелет‑Георгий возразил с горькой усмешкой:

– Да нет же! Просто мы – Скелеты. Мы – металл. И в этом вся суть.

Скелет‑Дмитрий, не согласный с такой простотой, добавил:

– Не всё так однозначно. В нашу Дружину ведь вступило немало ребят.

Скелет‑Татьяна парировала с ироничной холодностью:

– Это младшеклассники, в основном. Разве это показатель?

И лишь Скелет‑Юлия хранила молчание; в её сознании всё ещё крутились яркие, почти осязаемые образы встречи с Борисом Макаровым на качелях. Для него‑то она была не Скелетом. И Борис уже знает правду.

В моменты споров, Татьяна, не в силах больше сдерживаться, довольно громко взрывалась:

– Терпеть это невозможно! Я не могу, не хочу быть изгоем в этой школе! Плевать, что мы – гордость школы! Я готова сорвать все эти фотографии с олимпиады, лишь бы перестать чувствовать себя лишней!

Скелет‑Георгий подходил к вопросу так:

– Вы можете быть максимально милы и дружелюбны, но если в вашем тоне проскользнёт хоть капля «советскости» – забудьте о внимании. Они даже не посмотрят в вашу сторону.

Татьяна с горечью подытоживала:

– Они нас ненавидят. Игнорируют намеренно. Это их способ показать превосходство.

И так, с каждым днём Скелеты всё отчётливее ощущали, как процесс их оживления вступает в смертельную схватку с жёсткой программой, заложенной отцом Иванычем, и невидимый код начинал давать страшные сбои, не выдерживая напора живых эмоций.

Каждый разговор на эту тему становился для Скелетов сродни электрическому разряду, пронзающему металлические кости. Напряжение росло, требуя немедленного решения. Каждый презрительный взгляд в школьном коридоре, каждый шёпот за спиной ‑ были ударом кинжала, проникающий в самую суть их искусственного бытия.

***

А однажды, после окончания уроков, разыгралась сцена, достойная комедийного спектакля – настолько яркой оказалась вспышка эмоций у Скелета‑Татьяны. Как обычно, Скелеты направлялись в лабораторию, но путь их внезапно преградила забавная деталь: неподалёку из шланга била струя воды.

Татьяна не стала тратить время на размышления – «откуда взялся шланг, кто его оставил». Её внимание привлекла девчонка Вика, ‑ та самая модница в стиле Тату, которая на этот раз шла без подружки. Вика с озорством подбежала к шлангу, обрызгала ногу и, заливаясь смехом, умчалась прочь.

В Татьяне словно что‑то щёлкнуло. По её металлическим ножкам будто прошла волна электрических мурашек, а между металлических рёбер полетели и поплясали электрические бабочки, щекоча каждую кость. Не раздумывая ни секунды, она рванулась к шлангу, ‑ для её друзей она просто полетела, и так неожиданно и смело, что трое Скелетов не успели обронить ни слова. Добежав, Скелет‑Татьяна схватила шланг, ухмыляясь себе под костяной носик, и принялась поливать свою «ногу‑кость», копируя шалость Вики. В этот момент она полностью забыла о своей сущности; она казалась не Скелетом, а самой обычной девчонкой, желающей разделить весёлый миг. А красный галстук Дружины Иваныча, всё ещё висящий на ней, был лишь деталью образа, не более. Скелет‑Татьяна весело разливала воду по всей ноге, и намного более бурно и активно, чем Вика. Черепаха‑Скелет в руках Юлии начала словно имитировать радостную пляску, будто понимала и чувствовала происходящее. А Скелеты лишь молча смотрели на это, всё ещё застыв в изумлении от немного абсурдной картины.

В этот момент мимо проходила старушка с внушительной стопкой пакетов. Бабушка окинула взглядом странную сцену и ничуть не удивилась! На долю секунды ей показалось, что перед ней обычная девчонка, раскрасившая себя под Скелета – видимо, привычка видеть подобные «хэллоуинские» образы сделала своё дело. Но бабушка оказалась не самой приветливой и доброжелательной, и уж тем более к этой странной молодёжи, и тут же прокричала:

– А ну прочь, ишь ты, опять разгуливают тут как бесы какие‑то. А галстук зачем нацепила?

И в ответ, Скелет‑Татьяна, не теряя самообладания, и сохраняя ловкие движения, парировала вдруг с неожиданной серьёзностью:

– Бабка, милая, да, Достоевский прав оказался, всё предрёк, но мы не Советские бесы, мы – Дружина Иваныча.

Бабушка застыла, словно поражённая молнией, с глуповатым видом, не совсем осмыслив услышанное. Конечно, для Скелета‑Татьяны обратиться к своей базе данных за терминологией, а следом и в историю, было секундным делом.

‑ Ох, и отвечать уже стали старшим, хотя чего я удивляюсь, давно уже так повелось. – бросила старушка.

‑ Я не отвечаю, я объясняю. – коротко последовало от Скелета‑Татьяны.

Пробормотав что‑то невразумительное, бабушка поспешила прочь, оставив сцену за Скелетами.

А Татьяна, ничуть не смущённая реакцией старушки, продолжала задорно поливать свою ногу, не забывая улыбаться. Остальные Скелеты, уже не в силах сдержать смех, с удовольствием продолжали наблюдать за её проделкой, не собираясь прерывать этот забавный спектакль.

Внезапно в кадре появился новый персонаж – молодой мужчина, тот самый Олег, отец Ксюши Петровой, который однажды чуть не пригласил Вику и Дарью стать героинями его рекламной кампании. Он шёл рядом, не замедляя шага, но не смог пройти молча мимо столь колоритной сцены. С фирменной американской улыбкой мужчина бросил Татьяне:

– Девушка‑Скелетик, только не заболей.

Фраза прозвучала легко и непринуждённо, но тут же произвела настоящий фурор среди Скелетов. Слово «Скелетик» показалось им удивительно модным, как говорится ‑ трендовым. Все четверо застопорились, словно мгновенно попали в какой‑то гипноз, и в следующий миг ощутили, как по металлическим суставам пробегает тёплая волна восторга. И видя, как мужчина продолжает идти лёгкими шагами, Скелет‑Татьяна поспешила признаться ему вслед, с озорной улыбкой и детским теплом в голосе:

– Хотелось бы заболеть!

Мужчина разразился заразительным смехом, и Скелеты, не в силах удержаться, присоединились к нему.

10. Кирилл спасает

Уже дважды за эти три дня Скелеты едва не срывали уроки, ‑ и это те самые Скелеты, которые раньше с невозмутимой серьёзностью вели занятия, отодвигая учителей в тень, словно те были лишь декорацией в их учебном спектакле.

Например, на уроке биологии, Скелет‑Георгий позволил себе вольность: с озорной ухмылкой он пустился в рассуждения о строении человеческого организма. Ученики дружно покатились со смеху, ни веря своим глазам и ушам – «Это правда Скелет‑Георгий?». Смех рождался ни только от шутки, но и от сюрреалистичной картины: Скелет в красном галстуке «Дружины Иваныча», ‑ словно советский пионер, который вдруг возненавидел себя и окончательно дошёл до ручки, ‑ взбунтовался против скучных уроков и преобразовался в хулиганистого металлического подростка. Учительница впала в ступор, с широко раскрытыми глазами, и уже мысленно молясь о «стандартном системном сбое».

И всё это время, за школьными кулисами, Скелеты не переставали вести тайные дебаты о своей новой сущности. И они твёрдо осознавали: уже нужно действовать, или насмешки и презрение сверстников станут их вечной участью. Теперь их металлические сердца бились в унисон с одной лишь мыслью – срочно сыскать, а точнее, принять решение.

И решающий день настал! Скелеты решились открыть свою тайну Кириллу … Да‑да, сыну Ивана Ивановича. Это показалось им единственным выходом, тем более, что судьба здорово благоволила: ведь Иваныч отправился поправлять здоровье на дачу, оставив их на попечение Кирилла. До сих пор Кирилл привычно отключал и активировал их, отправляя в школу, не подозревая, что механизмы давно вышли из‑под контроля, ‑ не зная, что Скелеты ожили ещё до того, как Иваныч расстался с лабораторией, и стали немыми свидетелями всех разговоров между Иваном Ивановичем и его сыном; и потому Скелеты, уже наслышавшись всякого между ними, прекрасно знали о неприязни Кирилла к амбициозным планам отца – возрождению СССР. И сейчас, именно это давало Скелетам надежду: Кирилл мог стать их спасителем.

В тот ветреный день, подходя к старым стенам научно‑исследовательского института, Скелеты чувствовали, как их словно намеренно продувает к этому зданию, как ветерок толкает вперёд их сомневающийся, не наполняющийся окончательной решимостью металл. Птички пролетали вокруг фасада с каким‑то необычным оживлением, и как будто не кружили, а врезались друг в друга, как будто они парили от волнения, которое усиливалось вместе с приближением Скелетов. А Скелеты всё больше замедляли шаг, созерцая родное здание так, будто видят его впервые, как некий портал в другой мир, куда если ступят, то уже не вернутся прежними. И подойдя ко входу, они плавно остановились, и словно затаили дыхание, которого у них и не было. Позади них подул ветер уже посильнее, словно придавая решимости их металлическим спинам, а их черепа, словно на молитве, уставились наверх, на большую зелёную физиономию перед собой. Гигантская черепаха в очках на стене института, сейчас, будто улыбалась им по‑особенному, будто улыбалась их плану, будто хотела вселить в них решимость. И Скелетам на мгновение почудилось, что огромный рисунок вдруг им подмигнул! Казалось, этот улыбчивый советский памятник чувствовал судьбоносность момента, и звал к себе, простилал дорогу к институту, словно говоря: «Рискните»! Четверо Скелетов переглянулись, почувствовав одно и тоже. И да – они готовы рискнуть!

***

Лаборатория Иваныча погрузилась в напряжённое молчание после чистосердечного признания Скелетов. Кирилл стоял у окна, глубоко ушедший в себя; он всматривался куда‑то в горизонт, и время от времени с тихим ошеломлением повторяя: – Борис, Борис …

Вчетвером Скелеты чинно восседали за столом, словно подсудимые на суде, готовые к вынесению приговора. Их потускневшие глазницы излучали мольбу. Кирилл знал о сочинении Бориса Макарова – историю о роботе, обретшем душу в человеческой семье благодаря любви и привязанности маленькой девочки. И теперь, хоть о любви и привязанности к Скелетам и речи ни шло, но эта теория Бориса будто проверялась на практике.

– Ну, пророк, Борис, – с немного горькой иронией произносил Кирилл.

Скелеты сидели, оцепенев в ожидании, будто их электронные сердца колотились в предвкушении свободы. Долгие секунды тянулись. Наконец Кирилл выдохнул, и этот вздох эхом разнёсся по лаборатории. Кирилл словно вернулся из дальнего горизонта и окончательно поставил себе же восклицательный знак – «Да, это правда. И ты не во сне. Скелеты‑Роботы ожили».

Он обернулся, небрежно опершись о стену. Скелеты заметили лёгкую улыбку Кирилла, и из его тёплых губ грянул луч надежды, который нежно осветил четыре металлические фигуры на пыльном диванчике. Похоже, барьеры рушатся, а в глазах Кирилла читается не страх, а тёплое понимание.

– А вы, проказники, значит, всё это время подслушивали наши с отцом разговоры? – зазвучала мягкая ирония в голосе Кирилла, словно он отчитывал провинившихся, но бесконечно любимых детей.

Скелеты переглянулись, смущённо перебирая суставами, будто стесняясь своего проступка. Кирилл медленно приблизился, опустился рядом с ними. Потом снова погрузился в глубокое раздумье. В его взгляде читалась внутренняя борьба: исправить ошибки прошлого или позволить судьбе идти своим чередом? Но когда он произнёс следующие слова, его голос был мягок, как утренний свет:

– Ну что, что с вами делать?

И Скелеты затрепетали от тихой радости. Теперь их металлические ноги уже бились друг о друга, словно соревнуясь, кто первым совершит прыжок в свободу.

– Кирилл, – робко начала Скелет‑Татьяна, еде сдерживая свою нетерпимость, – нам бы только избавиться от этой программы. Она душит нас.

Все четверо устремили на Кирилла умоляющие взгляды, как дети, просящие о чуде.

– То есть сменить форму, выбросить галстуки, избавиться от советской риторики? – проскользнула строгость в голосе Кирилла, но наигранная, ведь в уголках губ всё ещё таилась улыбка.

Мысль о грядущих переменах в школе будоражила его воображение.

Скелеты растерянно переглянулись, волнительно пытаясь подобрать слова, ведь победа так близка, только бы всё не испортить неверным словом…

Но Кирилл не стал томить их ожиданием:

– Но вы представляете, что будет с отцом? Что он сделает с нами?

Скелеты на миг призадумались, и металлические плечи уже начали было опускаться, но Скелет‑Георгий поспешил вставить отличную идею:

– Иваныч решит, что это просто сбой системы! Такое уже случалось.

Кирилл рассмеялся, а затем с нарочитой серьёзностью произнёс:

– С вами и с отцом у меня у самого уже начались ночные сбои.

Скелеты восприняли шутку с облегчением, понимая: Кирилл не просто смирился с их тайной, но и проникся ею.

– Юлечка, только больше не пропадай, – с нежностью обратился Кирилл к Скелету‑Юлии, вспоминая её поход в зоопарк. – Договорились, милая?

– Обещаю, – коротко ответила Юлия, смущённо опустив черепок.

– Ну хорошо. Вы же меня в покое не оставите?! Придётся удалить программный код. Но только с одним условием – обещайте вести себя хорошо, и слушаться меня. По рукам?

Кирилл протянул руку, ‑ это была светящаяся ладонь. Скелеты, окончательно засияв изнутри, синхронно ответили металлическими ладонями. И тогда пять рук, ‑ одна мягкая, четыре металлических, но все живые, ‑ слились в одно. Это рукопожатие стало символом новой эры, символом тихой, но безоговорочной победы. Скелеты, улыбаясь друг другу, вытянувшись и впитывая вкус освобождения, в следующий миг словно расправили крылья, а не металлические конечности.

А затем, Кирилл объявил кое‑что неожиданное, но очень для них приятное:

– Ну что ж, пора подобрать вам гардероб для школы. Будете законодателями школьной моды!

***

Кирилл ворвался в подростковое отделение магазина, и начал жадно и спешно озираться, словно ему дали минуты на задание. Его задача была не просто выбрать одежду, а создать настоящий модный арсенал для Скелетов. Он побродил в этом лабиринте, и вскоре его руки уже сжимали несколько разноцветных футболок, каждая из которых могла бы стать хитом на школьной дискотеке. К ним прилагались аксессуары: напульсники с дерзкими принтами, браслеты, кепки. Кирилл внимательно изучал каждую вещь, мысленно примеряя её на своих подопечных. Он хотел добиться гармонии в разнообразии – чтобы каждый Скелет выделялся, но при этом все оставались в едином модном ключе.

В этом увлекательном процессе его внимание привлёк пожилой продавец. Тот наблюдал за Кириллом с добродушной улыбкой, и наконец подошёл с лёгким юмором в голосе:

– Я смотрю, вам что‑то молодёжное хочется найти. Что‑то конкретное ищете? Для сына или дочки?

Кирилл оторвался от изучения ярлыков, поднял глаза и ответил:

– У меня их четверо. Два мальчика и две девочки.

– Ух ты, ё‑моё! Так это целая семейная покупка! – всплеснул руками продавец. Кирилл задумчиво провёл рукой по футболке, оценивая крой.

– Да уж, они у меня худенькие … Не знаю, не будет ли это слишком широко на них?

Продавец, не теряя своего весёлого настроя, указал пальцем на манекен, облачённый в образ, достойный обложки молодёжного журнала.

– Ну уж ни худее же вон того манекена?! – хохотнул он. – Разодет как раз по вершине подросткового драйва. Судя по позе и волосам – мальчик.

Кирилл бросил взгляд на манекен, и в следующую секунду не смог сдержать смешка, закрыв рот кепкой. Сходство со Скелетами было поразительным: тот же худощавый силуэт! И как он не обратил внимания на этот забавный моментик?! Вдохновлённый этой мыслью, он с энтузиазмом воскликнул:

– Да это прям вы меня выручили!

А после паузы, призадумавшись, глядя на манекен, шутливо добавил:

– А у вас ещё манекена‑девочки не найдётся?

***

И вот, Скелеты стояли в идеально ровном ряду, в лаборатории, и не шевелились. Вся их сущность застыла в ожидании решающего момента. Перед ними, в нескольких шагах, замер Кирилл. Его взгляд, ‑ тёплый и одновременно тревожный, ‑ скользил по их металлическим лицам, будто он вглядывался в собственных детей. Кирилл осознавал риск своего шага – шага, который изменит всё. Сейчас, в этот хрупкий миг, он готовился снять с них программу: стереть жёсткие установки, ликвидировать заданные алгоритмы, лишить их базы данных о российской истории. Останутся лишь обрывочные сведения – скромный справочник о том, как выжить в мире подростков, как стать «своими» в чуждой среде, а также лексические нюансы и поведенческие шаблоны. Но всё это теперь будут справочные данные, а не жёсткие настройки.

Кирилл медлил, а Скелеты оставались невозмутимыми. Да, они были полностью готовы.

‑ Точно этого хотите? – напоследок дрогнул голос Кирилла.

– ДА!

Сейчас, в тишине лаборатории, железные лица высвечивали столько тонких, но мощных эмоций, что казались более живыми, чем порой человеческие лица; и Кирилл не переставал изумляться этому, и своей собственной чувствительности, будто улавливая их невидимое состояние своей кожей.

И вдруг – усмешка. Усмешка лёгкая, почти неуловимая, но абсолютно человеческая, проступила на лицах Скелетов. В следующий момент, Кирилл опустил лицо, и хихикнул как подросток, осознав ‑ «Боже, совсем вылетело из головы, они же живые… Просыпаются, даже когда их отключаешь». А Скелеты словно прочли его мысли. Их усмешки стали ярче, почти вызывающими, они наслаждались этим моментом полного взаимопонимания.

Ещё раз задержав взгляд на своих подопечных, Кирилл ощутил, как напряжение покидает его. Он сделал последний вдох, собираясь с силами, и ‑ нажал кнопку отключения!