Читать онлайн "Заклинатель в погонах 3"

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДОРОГА НА ЮГ
Глава, в которой лейтенант Мальцев выезжает из Кубинска, чинит «копейку» магией посреди трассы, ужинает у Розы, ночует в «Берёзке» и видит первые горы

Август тысяча девятьсот девяностого года выдался на редкость душным, и к шести утра, когда красная «копейка» Виктора Павловича Мальцева тускло блеснула ржавым боком у подъезда пятиэтажки на улице Чехова, над Подмосковьем уже висело белёсое молочное небо, от которого некуда было деться. Воздух стоял недвижимо, как вода в банке, и в нём, как мошки в янтаре, застыли запахи тёплого асфальта, подвальной сырости, кошачьей мочи с лестничной клетки и вчерашнего ливня, который так и не смог остудить землю. Где-то далеко, за райцентром, мычала корова — единственное живое существо, кажется, не подозревало, что в стране вообще-то перестройка и гласность, что колхозы разваливаются, а наутро обещали тридцать два градуса.

Юля стояла у подъезда в лёгком ситцевом сарафане василькового цвета, босиком, с туфлями в руках, и смотрела, как Виктор возится с замком багажника, который в третий раз за неделю заклинивало. Багажник был забит так, что крышка не желала закрываться, и Виктор, чертыхаясь, перекладывал сумки, пытаясь утопить палатку глубже, чтобы освободить хоть пять сантиметров.

— Мам, мы позвоним, как доедем! — крикнула Юля, задрав голову. — Не волнуйся!

Ирина Алексеевна, стоявшая на балконе второго этажа в махровом халате и с утренним чаем в руке, только махнула рукой и отвернулась, потому что за последнее время, с тех пор как Виктор вылечил ей парализованные ноги в тот самый вечер, когда Аш-Шарим впервые в этом мире совершил то, что в его мире звалось Исцелением а в этом Чудо, она научилась не показывать слёз. Ноги работали, как новые, — может, даже лучше, потому что Ирина Алексеевна теперь ходила без палки и без той особой шаркающей походки, которая раньше делала её похожей на человека, идущего по минному полю. Но материнское сердце материальным исцелениям не поддавалось, и Ирина Алексеевна знала, что Виктор едет не просто в отпуск, что-то за этим кроется, и это «что-то» она чуяла нутром, как старая охотничья собака чует близость грозы.

Виктор забросил последнюю сумку. Крыша «копейки» была увязана брезентом, под которым угадывались палатка, удочки и свёрнутый плед. Внутри салона пахло старой кожей, бензином, табаком и тем особенным запахом, какой бывает только в машинах, которые возили в багажнике то рассол, то картошку, то арбуз, то ещё что-нибудь, и которые давно потеряли надежду когда-нибудь снова пахнуть новой машиной.

— Вперёд, — тихо ответил Виктор, включил первую передачу и тронулся, осторожно объезжая лужу, оставшуюся после вчерашнего полива клумбы дворником тётей Зиной, которая, как назло, вылила туда ведро с мыльной водой и теперь стояла у подъезда соседнего дома, критически оглядывая «копейку», словно прикидывая, дотянет ли она до Судака или загнётся где-нибудь под Тулой.

Юля не расслышала, потому что в этот момент поправляла зеркальце на солнцезащитном козырьке. За месяц их совместной жизни когда они стали жить вместе в его однокомнатной квартире на улице Чехова — Юля научилась различать, когда Виктор молчит, потому что думает, и когда молчит, потому что в его голове кто-то говорит. В такие моменты она не задавала вопросов, и Виктор любил её за эту деликатность так, как, наверное, не любил ничего в жизни.

Город Кубинск, вытянувшийся вдоль маленькой речки Кубинки на северо-востоке Подмосковья, ещё спал, и в этот ранний час на улицах попадались только дворники с мётлами, редкие собачники и мужики в спортивных штанах, возвращавшиеся из ларька с утренним пивом. РОВД на улице Ленина, мимо которого они проехали, тускло светился окнами дежурной части, и Виктор машинально кивнул зданию, как кивают старому знакомому, с которым когда-то выпито было немало чаю. Город не был ни красивым, ни уродливым, он был никаким, как бывают никакими тысячи маленьких городов на территории огромной империи, которая в это лето тысяча девятьсот девяностого года разваливалась на ходу, но всё ещё делала вид, что просто перестраивается. Пятиэтажки стояли серыми коробками, у гастронома номер три уже начинала собираться очередь за колбасой, а на площади у Дома культуры старик в кепке раскладывал на раскладушке почтовые марки и старые журналы «Огонёк».

«Странное у вас ощущение пространства, — заметил Аш-Шарим, когда последние дачи остались позади и потянулись поля с подсолнухами, чёрными от жары. — У нас в Нарааме расстояние измерялось не вёрстами, а днями пути верхом. Здесь же вы почему-то считаете километры, хотя для мага километр — это просто вопрос времени и маны».

— У меня нет маны, — сказал Виктор вполголоса, глядя на дорогу. — У меня есть только фляга с ртутью, которая лежит во внутреннем кармане куртки и холодит мне грудь, и двадцать литров бензина в баке, которого хватит до Тулы.

«Двадцать три, если быть точным. Я считал».

Виктор усмехнулся и прибавил газу. Юля, услышав его бормотание, подняла голову от карты:

— Ты с кем это ты?

Виктор усмехнулся и прибавил газу. «Копейка», почувствовав свободу, бодро рванула вперёд, и Юля, услышав его бормотание, подняла голову от карты:

— Ты с кем это ты?

— С самим собой. Привычка оперов — разговаривать с собой, когда думают.

— Ага, — Юля посмотрела на него долгим взглядом, в котором сквозила та профессиональная подозрительность, какую несли в себе все следователи прокуратуры от природы, а не от образования. — И о чём же ты думаешь?

— О том, что в Туле надо будет заправиться и что после Воронежа пойдёт украинская сторона, а там могут быть вопросы с бензином.

— У нас есть канистра, — Юля кивнула в сторону багажника. — Десять литров, папина, ещё довоенная.

— Это хорошо, — кивнул Виктор и прижал педаль газа, обгоняя неспешный молоковоз, который тащился по обочине, позвякивая бидонами и распространяя вокруг себя запах кислого молока, который, впрочем, был приятнее запаха бензина. — Довоенная канистра — это вещь. Тогда железо было железо.

— А сейчас?

— А сейчас железо — туфта. И вообще раньше небо было голубее, трава зеленее и люди добрее, но это не точно.

Юля фыркнула и снова уткнулась в карту. Юлия Сергеевна Селиванова, старший лейтенант следствия прокуратуры города Кубинска, была в свои двадцать пять лет уже не девочкой, а женщиной, которая прошла через такое, от чего иные мужики седели. Похищение сына цеховика в прошлом году, перестрелка в подпольном казино её дяди, тяжелораненый свидетель, которого Виктор вытащил с того света магией, мать, годы лежавшая парализованной, и отец, который умер, когда ей было двенадцать, оставив ей в наследство только канистру, парализованную маму и дядю Михея — криминального авторитета. Юля была стройной, голубоглазой, с тяжёлыми тёмными волосами, которые она, когда работала, собирала в строгий пучок, а когда не работала — распускала по плечам, отчего Виктор каждый раз забывал, что хотел сказать. Сейчас, в сарафане, с распущенными волосами, она выглядела не как старший лейтенант прокуратуры, а как студентка, едущая на каникулы, и Виктор поймал себя на том, что улыбается, глядя на неё.

— Что? — спросила Юля, не отрываясь от карты.

— Ничего. Просто смотрю.

— На дорогу смотри. Тут, между прочим, грузовик.

Юля откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и через минуту уже спала, потому что волнения последней недели, связанные с оформлением отпуска, с передачей дел заместителю и с прощальным скандалом у прокурора, который не хотел её отпускать, выжали из неё все силы. Она спала, положив голову на край дверцы, и её волосы, чуть вьющиеся на концах, шевелились от ветра, который тянулся в приоткрытое окно.

Дорога на юг шла через Серпухов, Тулу, Орёл, но Виктор и Юля выбрали маршрут через Тулу и Воронеж, потому что так было короче и потому что Юля, которая когда-то ездила этой дорогой с отцом, помнила по ней несколько хороших придорожных кафе. Виктор вёл машину, время от времени поглядывая в зеркало заднего вида, проверяя, не отстал ли кто-нибудь подозрительный, потому что привычка опера — проверять зеркала каждые тридцать секунд — не выключается даже в отпуске. Мимо проплывали поля с подсолнухами, чёрные пары, берёзовые перелески, редкие деревни с покосившимися домами и палисадниками, в которых буйно цвели мальвы, и иногда — церкви, то белые, новодельные, с золотыми куполами, то старые, почерневшие от времени, с заколоченными окнами и крестами, накренившимися, как пьяные на похоронах.

«На подъезде к Туле будет заправка. Я чувствую запах бензина за три версты. Это, конечно, не кровь дракона, но всё же».

— А кровь дракона, она какого цвета? — тихо спросил Виктор, чтобы не разбудить Юлю.

«Серебряного. Жидкое серебро, которое течёт в жилах гор, и из которого в моём мире делают амулеты. Дракон — это не зверь, лейтенант, как вы себе представляете. Дракон — это гора, которая проснулась и решила пойти посмотреть, что там за горизонтом. Когда такой идёт, в долинах, по которым он проходит, рождаются реки, потому что его следы заполняются водой».

— У нас это называется ртуть.

«Я знаю. Поэтому фляга, которую ты носишь у сердца, и работает. Если бы ты наполнил её кровью дракона из моего мира, тебя разорвало бы на куски. Мана моего мира, заключённая в ртути вашего, — это компромисс между двумя вселенными. И я до сих пор не знаю, кому из нас повезло больше — мне, что я нашёл ртуть, или ртути, что нашла меня».

Виктор кивнул, хотя сам жест был адресован не столько Аш-Шариму, сколько себе. Юля пошевелилась во сне, и Виктор поправил зеркальце, чтобы солнце не било ей в лицо. На подъезде к Туле, как и предсказывал Аш-Шарим, была заправка — старая, советская, с облупившейся вывеской «Бензин АИ-92» и очередью из трёх машин. Виктор встал в очередь, заглушил двигатель. Юля проснулась, потянулась, зевнула.

— Мы где?

— Под Тулой. Заправка. Давай, я заправлю, а ты сходи вон в тот ларёк, посмотри, нет ли мороженого.

— Есть, наверно. Я посмотрю.

Юля вышла из машины, поправила сарафан, и Виктор проводил её взглядом, потому что в этот ранний утренний час, когда солнце только-только поднялось над Тулой и золотило крыши заправки, она выглядела так, что у него перехватывало дыхание. Потом он повернулся к заправочной колонке и увидел то, чего не заметил сразу: мужика в кепке-аэродроме, который стоял у края заправки, держа в руках что-то большое, свёрнутое в мешковину.

— Эй, командир! — крикнул мужик, заметив взгляд Виктора. — Слушай, какой ковёр, настоящий персидский, бабка моя ткала, ей сто лет!

Виктор молча покачал головой и отвернулся. Мужик, однако, не унимался. Он был маленький, кривоногий, с чёрными усами, которые торчали из-под носа, как две антенны, и в глазах его горел тот особенный огонёк, какой бывает у людей, которые продают что-нибудь с детства и не представляют себе, как можно не продать. Ковёр, который он держал, был, конечно, не персидский, а кубовый, фабричный, из Иванова, и стоил он в рознице рублей пятнадцать, но мужик явно надеялся содрать с дурака втрое.

— Да ты потрогай, какой ворс, командир! Для жены — самое то, она будет как царица! Тебе за бесценок отдам, тридцать рублей, нет, двадцать, ладно, пятнадцать, ну давай, ну давай, ты же на юг едешь, там таких цен не будет!

Виктор снова покачал головой. Юля, услышав разговоры через открытое окно, вышла из ларька с двумя эскимо в руках, потянулась, зевнула.

— Что, торговцы уже проснулись?

— Проснулись, — кивнул Виктор. — И, судя по всему, будут преследовать нас до самого Судака.

— Это южный менталитет, — сказала Юля, разворачивая эскимо. — Они без этого не могут. Помню, отец рассказывал, как в семьдесят третьем году мы ездили в Одессу, и на каждой заправке к нам подбегали мужики с коврами, и отец всем говорил, что он министр, и они сразу отставали?

— Твой отец был быстрый.

— Был, — Юля кивнула, и в её голосе мелькнула та короткая тень, какая бывает у людей, когда они вспоминают умерших родителей. — Был. Ладно, давай есть мороженое, пока не растаяло.

Торговец, увидев Юлю, мгновенно переключился:

— Девушка, какой платок, шёлк, настоящий! Тётка моя в Маргилане ткала, тебе за бесценок отдам! Ты только потрогай! Тебе к лицу будет, ты же как розочка цветёшь, тебе только такого платка не хватает!

Юля вежливо, но непреклонно отказала. Торговец продолжал настаивать, перешёл к ковру, потом к чему-то ещё, что пытался вытащить из-под ящика, стоявшего у колонки, и в какой-то момент Виктор, видя, что Юля начинает нервничать, сделал шаг вперёд. Он ничего не сказал. Просто посмотрел. Аш-Шарим, почувствовав его намерение, добавил в этот взгляд ту долю магического холода, которую умел концентрировать, — словно из тени Виктора на мгновение выступило что-то древнее, с чешуёй и когтями, и тут же спряталось обратно. Торговец замолчал на полуслове, попятился, пробормотал что-то невнятное и почти бегом отступил к своему ящику.

— Что ты ему сказал? — удивлённо спросила Юля.

— Ничего, — Виктор пожал плечами. — Просто посмотрел.

«В моём мире таких торговцев сажали на кол, — задумчиво произнёс Аш-Шарим. — Впрочем, у вас, я вижу, нравы мягче. И это, наверное, хорошо. Хотя колы иногда были полезны».

— Намного мягче, — пробормотал Виктор, садясь в машину.

— Что?

— Говорю, намного мягче у нас нравы. Поехали.

Заправщик, пожилой татарин с табличкой «Контролёр» на груди, подошёл, проверил колонку, кивнул:

— Двадцать литров, командир?

— Двадцать. И ещё канистру, если можно.

— Можно. Только канистра своя или наша?

— Своя.

— Тогда пять копеек скидки. Жди.

Пока заправщик возился с колонкой, Виктор вышел, размял ноги, закурил. Тула спала в низине, и только трубы заводов курились тонкими столбиками дыма, как будто сам город решил покурить в постель. Юля сидела в машине, листая карту, и иногда делала на ней пометки карандашом. В воздухе пахло бензином, нагретым асфальтом, и ещё чем-то неуловимым, южным, что шёл, кажется, не от земли, а от неба, и что Аш-Шарим определил как «запах приближающегося юга, который даже я, маг пятого круга, научился любить».

— Аш, ты никогда не рассказывал, как у вас пахло на юге, — мысленно спросил Виктор.

«Так же. Только вместо бензина — верблюжья шерсть, вместо асфальта — песок, вместо твоей „копейки“ — караван, который идёт сорок дней. И вместо Юлии Сергеевны — нет, никто. Таких, как она, у нас не было».

Виктор усмехнулся, затушил сигарету, сел в машину. Юля, не поднимая головы, спросила:

— Аш что-то сказал?

— Сказал, что таких, как ты, в его мире не было.

— Хороший Аш, — Юля улыбнулась. — Передай ему, что я польщена.

«Передал уже», — подумал Аш-Шарим, и в его голосе, обычно бесстрастном, мелькнула нотка, которую Виктору удалось опознать только через несколько месяцев, когда он привык к магу, — нотка нежности.

После Тулы дорога пошла ровнее, и «копейка», не обременённая пробками, понеслась на юг со скоростью девяносто километров в час, что для неё было почти пределом. Мимо проплывали поля ржи, уже начинавшие желтеть, редкие деревни, железнодорожные полустанки, на которых, казалось, поезда не останавливались лет тридцать. Юля снова уснула, и Виктор, поймав себя на том, что улыбается без причины, тоже улыбнулся и себе. За небольшой период совместной жизни он привык к Юле, как привыкают к собственному сердцебиению, и всё же каждый раз, когда она засыпала рядом, он испытывал то странное, почти мистическое чувство, которое невозможно объяснить никому, кто не делил тело с древним магом: чувство, что в этом мире, при всех его безобразиях и убожествах, всё-таки есть ради чего жить.

После Воронежа, который они миновали около двух часов дня, не заезжая в город, начались настоящие южные степи, и пейзаж переменился. Берёзы исчезли, уступив место редким карагачам и акациям, поля ржи сменились полями подсолнечника, которые уходили к горизонту жёлто-чёрным морем, и в воздухе появился тот особенный густой, сухой, чуть горьковатый запах, какой бывает только на юге и который Виктор в Кубинске чуял только в середине августа, когда на городском рынке появлялись первые арбузы из Астрахани. Солнце пекло нещадно, и асфальт на дороге плавился, блестя зеркальными лужами, которых на самом деле не было, — миражи дрожали над шоссе, как воспоминания о море, которого ещё не было видно, но которое уже чувствовалось.

Где-то между Воронежем и Ростовом, на подъезде к придорожному кафе с фанерным щитом, на котором кривой краской было выведено «У Розы. Борщ. Шашлык. Вино», «копейка» начала капризничать. Стрелка температуры поползла вверх, и из-под капота потянуло сладковатым запахом тосола.

— Витя, — встревожилась Юля, — она закипает?

— Пока нет, но что-то не так, — Виктор нахмурился и припарковался у обочины, под редким карагачом, который отбрасывал жидкую тень. — Дай-ка я посмотрю.

Он вышел, открыл капот. Из-под него валил пар, и воздух над двигателем дрожал, как над печкой. Осмотр показал, что лопнул патрубок, и антифриз вытек на асфальт, образовав под машиной зелёную лужу, которая медленно стекала в кювет, где уже сушились чьи-то окурки и пустая бутылка из-под пива «Жигулёвское». Виктор чертыхнулся, вытер руки тряпкой, посмотрел на дорогу. До кафе было метров триста, до Ростова — сто двадцать километров, до ближайшего автосервиса — неизвестно сколько. Жара стояла такая, что асфальт плавился, и вдалеке, над шоссе, дрожали миражи.

«Резина старая, летом на жаре её разрывает. Это не последняя поломка, лейтенант. Готовься. Я бы сказал, что у нас ещё по крайней мере две такие же до Судака».

— Спасибо, обнадёжил, — буркнул Виктор.

— Что? — Юля вышла из машины и встала рядом, щурясь от солнца.

— Говорю, патрубок лопнул. Сейчас посмотрим, что можно сделать.

— Может, вызовем помощь? Тут, наверное, есть автосервис какой-нибудь.

— Откуда здесь автосервис, Юль. Степь. До Ростова ещё километров сто. Слушай, ты не могла бы... ну, по нужде, пока я тут поковыряюсь? Тут кусты есть, вон за теми карагачами.

Юля покраснела, но поняла: Виктору нужно, чтобы она отошла, и не потому, что он стесняется, а потому, что собирается делать то, чего не должен видеть никто. Она взяла из бардачка салфетки, пошла в сторону придорожных кустов, и Виктор, дождавшись, пока она скроется за карагачами, достал из внутреннего кармана куртки флягу.

«Готов?» — спросил Аш-Шарим.

— Готов.

«Тогда направь ману через амулет. Я скажу, когда».

Виктор сосредоточился, почувствовал, как фляга во внутреннем кармане куртки теплеет, как мана начинает циркулировать по телу, как резина патрубка, которую он держал в руке, нагревается, размягчается, края разрыва сближаются, и ткань резины сплетается, как рана, которую зашивает невидимый хирург. Через минуту всё было кончено. Виктор поставил патрубок на место, затянул хомут, остатки антифриза долил из канистры, и двигатель, когда он его завёл, заработал ровно, без прежних перебоев. Аш-Шарим в его голове удовлетворённо хмыкнул.

«Я, Повелитель Молний, Хранитель Ключа от Врат Нараама, чиню резиновый патрубок на трассе, пока моя женщина мочится в кустах, — произнёс Аш-Шарим, и в его голосе была та особая ирония, какую он приберегал для самых абсурдных ситуаций. — Если бы мне в моём мире сказали, что я доживу до этого, я бы, наверное, приказал казнить того, кто это сказал.».

— Не сжигай, — Виктор усмехнулся. — Рассказчик — это я. И тебе ещё пригожусь.

«Знаю. Поэтому и не сжигаю».

Юля вернулась, удивлённо посмотрела на Виктора, который стоял у закрытого капота с совершенно невинным видом.

— Уже починил?

— Ну да. Подмотал изолентой, держит. Старый механик учил, ещё в армии.

— Какой ещё механик? — Юля прищурилась. — Ты же мне рассказывал, что в армии был водителем БТР, а не механиком.

— Ну, в части был один дед, Серёга Храпов, он меня многому научил. Давай, садись, поехали, а то жара.

Юля посмотрела на него долгим взглядом, в котором читалось: «Я тебе не верю, но спорить не буду», — и села в машину. Виктор завёл двигатель, и «копейка», покрутившись на месте, выехала на трассу.

— Витя, ты ведь что-то от меня скрываешь.

Виктор помолчал. Потом ответил:

— Юль, я опер. Я вообще по профессии скрываю. Это у нас профессиональное.

— Это не то, — Юля покачала головой. — Я понимаю, когда ты скрываешь профессионально. Здесь что-то другое. Ты как будто... не один. Этот твой Аш.

Виктор чуть не вильнул. Потом взял себя в руки.

— Юль...

— Ладно, — она отвернулась к окну. — Не хочешь — не говори. Я подожду.

Аш-Шарим в голове Виктора тихо произнёс:

«Она умная, лейтенант. Она дождётся. И однажды тебе придётся рассказать. Лучше, если ты сделаешь это сам, чем если она узнает случайно».

— Знаю, — пробормотал Виктор. — Знаю.

После поломки они доехали до кафе «У Розы» без приключений. Кафе оказалось приземистым кирпичным зданием с вывеской на крыше, в которой не хватало буквы и которая поэтому читалась как «У Ро ы». Перед кафе стояли три грузовика и «Волга» с московскими номерами, из которой, когда Виктор и Юля подъехали, вышел полный мужчина в светлых брюках и рубашке с короткими рукавами, который, увидев Юлю, окинул её оценивающим взглядом и тут же потерял к ней интерес, заметив Виктора, который по привычке оперов встал так, чтобы между ним и Юлей никого не было. Внутри кафе было прохладно и пахло жареным луком, борщом, дымом от мангала и тем особенным запахом, какой бывает в придорожных заведениях юга, — смесью дешёвых духов, пота, чеснока и кислого вина.

— Ой, какие люди! — из кухни вынырнула дородная южанка лет пятидесяти, с чёрными глазами и широким ртом, который, казалось, был создан для того, чтобы одновременно кормить и ругать. — Здравствуйте, дорогие! Откуда приехали?

— Из Подмосковья, — ответил Виктор. — Едем в Судак.

— Ой, в Судак, какой хороший! — Роза закивала, и её щёки заходили волнами, как тесто на опаре. — У меня там сестра живёт, Замфирочка, муж её, Ашот, на рынке торгует, всё расскажет. Вам борщ? Шашлык? Вино домашнее? У меня вино — пальчики оближешь, муж делает, из своего виноградника, сорок кустов, между Ростовом и Батайском, сажал ещё отец его, царствие ему небесное.

— Борщ, шашлык, вино, — кивнул Виктор. — И, если можно, воды простой.

— Сейчас, дорогой, всё будет!

Роза упорхнула на кухню, и через минуту на столе появились глубокие тарелки с борщом, в котором плавали куски мяса, густая сметана лежала на поверхности белым облаком, а сверху, как золотая крошка, был посыпан укроп, и пахло так, что у Виктора, который не ел с пяти утра, заурчало в животе. Шашлык, который Роза принесла чуть позже, был на толстых железных шампурах, с луком, лавашем и соусом из помидоров и кинзы, и мясо, когда Виктор откусил первый кусок, оказалось таким нежным, что он чуть не закрыл глаза от удовольствия. Вино было налито в гранёные стаканы, тёмно-рубиновое, тёплое, с лёгкой кислинкой.

— За отпуск, — сказала Юля, подняв стакан.

— За отпуск, — повторил Виктор.

Вино оказалось тёплым, сладковатым, с лёгкой кислинкой, и пахло оно солнцем и горным чабрецом, хотя до гор было ещё далековато. Аш-Шарим в голове Виктора помолчал, потом произнёс:

«В моём мире были вина, которые пили из чаш чистого золота, и которые наливали в бокалы из хрусталя горных пиков. Но это, признаю, тоже неплохо. В этом вине есть что-то от земли, от солнца, от рук того, кто его делал. Это, лейтенант, называется „terrois", хотя я не уверен, что в ваш язык можно перевести это слово».

— Спасибо, — мысленно поблагодарил Виктор. — Ты у нас гурман.

«Я — маг. Гурманство — это побочный эффект долголетия. Когда ты проживёшь тысячу лет, ты тоже начнёшь различать оттенки вкуса, которые сейчас от тебя скрыты. Хотя, впрочем, ты и так неплохо разбираешься. Для лейтенанта».

Виктор усмехнулся, но промолчал, потому что Юля смотрела на него.

— Аш опять что-то сказал?

— Сказал, что вино неплохое.

— Передай ему, что я согласна.

Роза, проходя мимо, остановилась, посмотрела на них, всплеснула руками:

— Ой, какие молодые, какие красивые! Давно женаты?

— Мы не женаты, — Юля улыбнулась.

— А-а-а, — Роза закивала с таким видом, как будто это всё объясняло. — Ну, ничего, ничего. У меня вот тоже с первым не сразу получилось, а потом тридцать лет прожили, троих детей нарожали. Муж, царствие ему небесное, год назад помер, но я не плачу, я работаю. Работа, дорогие, она лечит. Лучше всяких лекарств.

— Вы правы, — кивнул Виктор.

— Конечно, права! — Роза снова упорхнула к другому столику, и Юля, проводив её взглядом, тихо сказала:

— Витя, она хорошая.

— Хорошая, — согласился Виктор. — И борщ у неё хороший.

— И вино.

— И вино.

После обеда, насытившись и слегка захмелев, Виктор и Юля вышли из кафе и обнаружили, что за время их обеда к «копейке» подкатили ещё два торговца — один с ковром, второй с чем-то, завернутым в мешковину, что, по его словам, было «настоящим дагестанским кинжалом, бабушкин, ещё шамильские времена». Виктор отмахнулся, но торговцы, по всей видимости, сговорились, и начали наступать с двух сторон. Тот, что с ковром, оказался родственником того, с кем Виктор сталкивался на заправке, и, судя по акценту, тоже был из Маргилана. Тот, что с кинжалом, был кривоногий, усатый, в папахе, и говорил так быстро, что Виктор не успевал вставить ни слова.

— Девушка, девушка, какой платок, шёлк, настоящий, тётка моя в Маргилане ткала, тебе за бесценок отдам, ты только потрогай!

— Командир, какой кинжал, настоящий, булат, бабушкин, шамильские времена, ты только посмотри, какой узор!

— Ковёр, командир, ковёр, для жены, для матери, для тёщи, всем подойдёт!

Виктор, который уже начал терять терпение, посмотрел на них тем самым взглядом, который в Кубинске называли «мальцевским» и от которого даже блатные в РОВД начинали нервничать. Аш-Шарим, почувствовав настроение, добавил к этому взгляду ещё немного холода — совсем чуть-чуть, чтобы не напугать насмерть, но достаточно, чтобы оба торговца попятились и замолчали.

— Дорогие, — сказал Виктор тихо и вежливо. — Мы едем в отпуск. У нас нет ни жены, ни матери, ни тёщи, которой нужен ковёр. У нас нет коллекции кинжалов. Мы не покупаем платки. Спасибо за внимание. Всего доброго.

Торговцы переглянулись, пробормотали что-то невнятное и почти бегом отступили к своим мотоциклам, на которых приехали. Юля, наблюдавшая за этим из машины, тихо рассмеялась:

— Витя, у тебя талант. Тебе надо было в ОБХСС идти, торговцев ловить.

— Я и ловлю, — усмехнулся Виктор. — Только по-своему.

Они сели в машину и поехали дальше. После Ростова-на-Дону, который они миновали около семи вечера, не заезжая в город, потому что Юля когда-то в нём заблудилась и с тех пор его не любила, дорога пошла на юг, к Батайску, и пейзаж снова переменился. Степь стала ровнее, суше, и в ней появились те самые южные деревья, которых Виктор раньше видел только на картинках, — карагачи, белые акации, дикий виноград, который обвивал придорожные столбы. Солнце, которое уже клонилось к закату, красило степь в красно-золотые тона, и в этом золоте всё выглядело так, как будто кто-то наложил на землю старый фильтр из фотоателье.

Ночевать остановились в придорожной гостинице «Берёзка», одноэтажном здании с облупившейся вывеской на въезде в Батайск. Номер «полулюкс» — две кровати, разделённые тумбочкой, шкаф, который нельзя было открыть, потому что у него не было ручки, и раковина, из которой текла ржавая вода. Соседом по веранде оказался дальнобойщик дядя Коля, огромный мужик в майке-алкоголичке, который гнал фуру из Ростова в Краснодар и который, узнав, что Виктор и Юля едут в Судак, тут же принялся рассказывать им про все придорожные кафе между Батайском и Новороссийском, про все посты ГАИ, про все ямы на трассе и про одну «тёлку в Лабинской, которая делает такой шашлык, что у меня, мужика взрослого, слёзы текут, когда я его ем».

— Ты, командир, на перевале поосторожнее, — наставлял дядя Коля, затягиваясь беломориной. — У меня там в прошлом году фуру чуть в обрыв не унесло. Тормоза скрипели, я аж сиденье грыз. А девушка твоя, она за рулём не ездит?

— Нет, — ответил Виктор. — Я вожу.

— Ну и ладно. Ты, главное, на спусках на передачу переходи, а не на тормозах. А то сгорит тормозуха — хана. И заправляйся на каждой заправке, потому что между Новороссийском и Феодосией заправок почти нет. И ещё, командир, — дядя Коля понизил голос и оглянулся. — Там, на перевале, иногда бывает туман. Не езди в тумане. Лучше заночуй.

— Понял, — кивнул Виктор. — Спасибо, дядя Коля.

— Не за что, — дальнобойщик сплюнул в куст. — Дай бог вам доехать. Я вот двадцать лет езжу, и всё равно каждый раз думаю — а вдруг не доеду.

Виктор вышел на веранду, закурил. Было уже темно, и над степью, которая тянулась до горизонта, раскинулось небо — такое огромное, какого в Кубинске никогда не увидишь, потому что в Кубинске небо всегда закрыто крышами пятиэтажек и проводами. Здесь же, в степи, небо было — всё, и в нём горели такие звезды, что казалось, будто их насыпали в неё полным-полным мешком, и они просыпались через край. Где-то вдалеке, в Батайске, лаяли собаки, мычала корова, и из какого-то двора доносился голос Аллы Пугачёвой, которая пела «Маэстро» из радиоприёмника.

«За тысячелетия, — произнёс Аш-Шарим, и его голос звучал непривычно тихо, — я видел тысячи таких ночей. Каждая была как капля воды в океане: неотличима от других и всё-таки единственная. Я давно перестал считать. Но эту, лейтенант, эту я запомню».

— Почему? — мысленно спросил Виктор.

«Не знаю. Может быть, потому что я поражён тобой, лейтенант. Поражён твоей способностью быть живым. Ты живёшь так, как будто каждый день — последний, и при этом ты живёшь так, как будто впереди у тебя вечность. Это противоречие, которое я, маг пятого круга, не могу разрешить. И, может быть, именно поэтому я не могу уйти».

Виктор докурил, бросил окурок в банку из-под пива, стоявшую у перил, и подумал, что это, наверное, самый странный комплимент, который он когда-либо получал.

— Аш, — сказал он мысленно. — Ты ведь тоже можешь быть счастливым. Просто попробуй.

«Я маг пятого круга, лейтенант. Счастье — это не для магов пятого круга. Счастье — это для магов первого круга, которые ещё не знают, что и они однажды станут пятыми. А маги пятого круга довольствуются тем, что у них есть. У меня есть ты. И есть Юлия Сергеевна. И есть фляга с ртутью. И есть эта ночь. Этого, пожалуй, достаточно».

В этот момент из душа вышла Юля, в махровом халате, с мокрыми волосами, и Виктор забыл про Аш-Шарима, потому что перед ним стояла женщина, которая была красивее всех женщин его мира и всех женщин мира Аш-Шарима, и которая смотрела на него так, как могут смотреть только женщины, которые любят.

— Идём спать, — сказала она. — Завтра рано выезжать.

— Идём, — кивнул Виктор, затушил сигарету и вошёл в номер.

Ночью, когда Юля уже спала, положив голову ему на плечо, а сосед-дальнобойщик захрапел с утроенной силой, Виктор лежал без сна и смотрел в потолок, на котором, в свете уличного фонаря, дрожали тени от проезжающих машин. Дорога до Судака предстояла ещё неблизкая, и он думал о том, что ждёт их там, в этом южном городе, о котором он знал только понаслышке и который, как ему казалось, таил в себе что-то такое, чего он пока не мог разгадать.

«Лейтенант. Спи. Завтра будет перевал. А перевал — это серьёзно».

— Знаю, — мысленно ответил Виктор. — Спокойной ночи, Аш.

«Спокойной ночи, лейтенант. Если можно так сказать о ночи, в которой маг пятого круга делит тело с лейтенантом, который едет в отпуск на ржавой „копейке" с женщиной, которую любит. Это, знаешь ли, не совсем обычная ситуация».

Виктор усмехнулся и закрыл глаза. Сон пришёл не сразу, но, когда пришёл, он был лёгким и светлым, как степной ветер.

Утро выдалось ясным и нежарким, какое в этих краях бывает только в ранние часы, до того, как солнце поднимется высоко и начнёт печь так, что асфальт плавится. Виктор и Юля позавтракали в «Берёзке» яичницей с ветчиной, допили остатки вчерашнего кофе, расплатились с хозяйкой, которая дала им в дорогу пакет с пирожками, и в семь утра выехали. Дядя Коля, который уже сидел за рулём своей фуры, помахал им рукой из окна.

— Счастливо, командир!

— Счастливо, дядя Коля!

Дорога шла через Батайск, Краснодар, дальше на юг, к Новороссийску. Жара усиливалась с каждым часом, и к десяти утра в салоне «копейки» стояла такая духота, что Юля, которая обычно не любила открывать окна, сама опустила своё. Мимо проплывали кубанские станицы — большие, с белыми хатами, садами, в которых зрели яблоки и абрикосы, с церковью в центре и памятником Ленину на площади, с рынком, на котором уже с утра кипела торговля. Люди здесь были другие — темнее, быстрее, громче, и говорили с тем особенным южным акцентом, который Виктор в Кубинске слышал только от приезжих.

«Серпантины, — сказал Аш-Шарим, когда впереди показались первые горы. — Я помню серпантины в горах Шаарима. Там, бывало, караван шёл два дня, чтобы обогнуть один пик, а потом спускался в долину, где росли такие цветы, что лошади отказывались идти, потому что хотели их есть. Здесь, конечно, не так красиво. Но, пожалуй, тоже неплохо».

— Спасибо, обнадёжил, — буркнул Виктор.

— Что? — Юля повернулась.

— Говорю, красиво.

— Ещё красивее будет, — пообещала Юля. — Когда начнётся серпантин. Я в детстве с отцом ездила, помню, меня тошнило весь день.

Серпантин начался через полчаса. Дорога вилась по склону горы, делая поворот за поворотом, и с каждым поворотом открывался новый вид — то на море, синее и далёкое, то на ущелье, заросшее буком и грабом, то на какую-нибудь деревню, лепившуюся к склону, как ласточкино гнездо. «Копейка» натужно выла на подъёмах, тормоза скрипели на спусках, и Виктор, который вёл машину уже шесть часов подряд, чувствовал, как спина начинает неметь. Юля, которая в начале серпантина побледнела и вцепилась в дверную ручку, к середине привыкла и теперь, наоборот, с интересом разглядывала пропасти, которые открывались внизу.

— Витя, — сказала она, и голос у неё был такой, какой бывает у людей, которые очень хотят, но не могут попросить остановиться. — Ты не мог бы...

— Сейчас, Юль. Ещё пара поворотов, и будет площадка.

— Ты уверен?

— Уверен, Юль. Держись.

На вершине перевала была площадка для отдыха, и Виктор остановил машину, заглушил двигатель, открыл дверцу. Воздух здесь был другим — прохладным, разреженным, с запахом можжевельника и какого-то горного цветка, которого Виктор не знал. Они вышли, подошли к парапету, и перед ними, внизу, открылось то, ради чего стоило ехать тысячу километров: Чёрное море, синее, бескрайнее, сливающееся с небом на горизонте, и по его поверхности, как белые точки, шли какие-то корабли, — может быть, рыболовецкие, может быть, военные, кто их знает.

— Витя... — сказала Юля, и не закончила, потому что не было слов.

Виктор подошёл, обнял её за плечи. Они стояли так несколько минут, молча, и Аш-Шарим в голове Виктора молчал тоже, потому что в такие мгновения даже маги пятого круга понимают, что слова излишни.

«Может быть, — подумал Аш-Шарим, и мысль его была не адресована никому, — может быть, и не нужно возвращаться. Может быть, всё, что нужно, уже здесь».

Но он не сказал этого вслух, потому что даже маги пятого круга имеют право на мысли, которые они не произносят.

После перевала дорога пошла вниз, к Феодосии. Спуск был не такой страшный, как подъём, но Виктор всё равно вёл осторожно, на второй передаче, чтобы не жечь тормоза. Юля, которая уже оправилась, снова смотрела в окно, и иногда делала какие-то пометки в карте. Они въехали в город около четырёх часов дня, и Феодосия встретила их жарой, запахом моря, пылью и кактусами, которые росли прямо на улицах, — большими, колючими, такими, каких Виктор в жизни не видел.

— Витя, смотри, кактусы! — Юля потянула его за рукав. — Настоящие кактусы!

— Настоящие, — кивнул Виктор. — А ты думала, я тебя обманывал?

— Я думала, ты преувеличиваешь.

— Я никогда не преувеличиваю, — Виктор усмехнулся. — Я опер. Я говорю факты.

Они остановились у галереи Айвазовского, купили билеты, прошли. В залах было прохладно и тихо, и на стенах висели те самые картины, которые Виктор знал с детства по репродукциям в учебниках, — «Девятый вал», «Чёрное море», «Радуга». Юля стояла перед «Девятым валом» минут десять, не шевелясь, и Виктор, наблюдавший за ней, подумал, что в этот момент она похожа на девочку, которую впервые привели в музей.

— Витя, — сказала она наконец. — Я не знала, что так бывает.

— Так бывает, — кивнул Виктор. — Аш-Шарим говорит, что в его мире были художники, которые рисовали шторм так, что волны, казалось, двигались. Но Айвазовский, по его мнению, лучше.

«Я этого не говорил, — обиженно сказал Аш-Шарим. — Я сказал, что Айвазовский неплох для земного художника. Это разные вещи».

— Хорошо, — мысленно согласился Виктор. — Неплох.

После галереи они пошли на набережную. У автомата с газированной водой, старого советского, со стеклянным стаканом в металлическом держателе, Виктор бросил монетку в три копейки, и стакан наполнился шипящей газировкой с малиновым сиропом, тягучим и приторно-сладким. Юля взяла другой стакан, без сиропа, за одну копейку. Они чокнулись.

— За Феодосию!

— За Феодосию!

Потом подошли к винному автомату, бросили по пятнадцать копеек. Стаканчики наполнились тёмно-рубиновым вином, тёплым, кисловатым, пахнущим солнцем и горным чабрецом.

— Аш-Шарим говорит, что в его мире были вина, которые пили из чаш чистого золота, и они были лучше.

— А мне и это нравится, — засмеялась Юля.

«Конечно, ей нравится, — проворчал Аш-Шарим. — Она не пробовала вина из погребов императора Шаарима.»

После Феодосии оставался последний рывок до Судака. Дорога шла вдоль побережья, мимо Нового Света, мимо мыса Меганом, который представлял собой огромный каменный выступ, уходящий в море, голый и безжизненный, похожий на спину древнего ящера, окаменевшего миллионы лет назад. Солнце уже клонилось к закату, и его свет золотил скалы, и в этом золоте всё выглядело так, как будто кто-то наложил на пейзаж старую киноплёнку, с царапинами и зерном.

В Судак въехали к вечеру, когда солнце уже клонилось к Генуэзской крепости, и крепость, освещённая закатным светом, стояла над городом, как корона над головой старого короля. Узкие улочки, по которым они проехали к санаторию, были ещё в тени, и в этих тенях, как всегда бывает на юге, прятались прохлада и запахи — запах нагретого камня, можжевельника, моря и ещё чего-то, чего Виктор не мог определить, но что Аш-Шарим определил как «запах древнего города, который помнит больше, чем помнят его жители».

Санаторий «Горизонт» стоял на возвышенности, у самого обрыва, и был четырёхэтажным зданием сталинской постройки, выкрашенным в бледно-жёлтый цвет, с колоннами при входе и широкой мраморной лестницей, которая вела в холл. Перед зданием был разбит парк — старый, тенистый, с аллеями из крымских сосен и можжевельника, с каким-то фонтаном, в котором, судя по зелёной воде, давно никто не убирал. На площадке перед входом стояли несколько машин — две «Волги», «Жигули» и чья-то «Нива».

В холле их встретила заведующая — Нина Павловна Гранкина, подполковник милиции в отставке, строгая женщина лет пятидесяти двух, с седыми волосами, убранными в тугой пучок, и с таким лицом, какое бывает у людей, которые долго служили и привыкли не улыбаться без причины. Она была в строгом тёмно-синем платье с белым воротником, и на её груди висел орден «Знак Почёта».

— Мальцев и Селиванова? — спросила она, не поднимая глаз от журнала регистрации. — Из Кубинска?

— Так точно, — кивнул Виктор.

— Номер триста двенадцать, третий этаж, с балконом. Двенадцать дней, полный пансион. Завтрак с восьми, обед с двух, ужин с семи. Зарядка в семь тридцать, на площадке у фонтана. Необязательно, но желательно. Бассейн — по расписанию, узнаете у медсестры. Пляж — внизу, пять минут пешком. Машина — на боковой стоянке, не у парадного. Вопросы?

— Нет, — Виктор покачал головой.

— Приятного отдыха, — сказала она сухо, и в её голосе не было ни лишнего тепла, ни лишней холодности, а была то особенная профессиональная вежливость, какую Виктор знал по работе.

— Спасибо, — кивнул Виктор.

Они поднялись на третий этаж. Номер оказался просторным: две кровати, разделённые тумбочкой с лампой, на стене — ковёр с изображением горного пейзажа, в углу — старый радиоприёмник «Маяк», у окна — стол и два стула, на балконе — два плетёных кресла и маленький столик. Из окна открывался вид на море, а справа, на горе, возвышалась Генуэзская крепость, и в закатном свете она казалась нереальной, как декорация к историческому фильму.

— Идём на балкон? — предложила Юля.

— Идём.

Они вышли на балкон. Перед ними, внизу, лежала бухта с подсвеченным закатом морем, а справа, на горе, возвышала крепость, и от неё, по склону, спускались кривые улочки старого города. Где-то внизу, на набережной, играла музыка — старый магнитофон, из которого неслись песни Земляне «Трава у дома», и Юля, услышав, тихо запела вместе.

«Вот мы и на месте, лейтенант, — подумал Аш-Шарим, и мысль его была тихой, как шелест можжевельника. — Посмотри на это море. Посмотри на эту крепость. Посмотри на эту женщину, которая поёт. Скажи мне, лейтенант, есть ли во всём этом хоть что-нибудь, что не стоило бы увидеть?»

— У меня тоже, — мысленно ответил Виктор. — Но давай хотя бы один вечер без мёртвых тел.

«Договорились, — усмехнулся маг. — Один вечер. Завтра начнём работать».

Закат догорел. Море стало тёмным, и в его черноте загорелись огни судакских маяков, и где-то далеко, на горизонте, мигал огонёк какого-то корабля, который шёл, может быть, в Турцию, а может быть, в Новороссийск. Юля стояла у парапета балкона, и её волосы, развеваемые вечерним бризом, казались в свете заходящего солнца золотыми.

— Идём? — спросила Юля.

— Идём, — кивнул Виктор, и они пошли вниз, по широкой мраморной лестнице, в столовую, где их уже ждал накрытый стол.