Читать онлайн "Заболоть"

Отец кричал.

Не словами — звуком. Глухим, рваным, как будто внутри него что-то ломалось и никак не могло доломаться до конца. Крик упирался в стены тесной комнаты, полз по потолку, забивался в углы.

Коля сидел рядом на табуретке. Держал его за руку. Не сжимал — просто держал, чтобы отец чувствовал: кто-то здесь. Хотя отец, наверное, не чувствовал. Уже давно.

Три года.

Три года Сергей Иванович Серебряков не узнавал сына. Три года смотрел сквозь него мутными глазами, в которых иногда мелькало что-то — не узнавание, нет, скорее проблеск узнавания — и тут же гасло. Как спичка на ветру.

Ему было сорок пять. Выглядел старше, лет на шестьдесят. Лицо обвисло, щёки запали, руки — большие, рабочие руки строителя — лежали поверх одеяла, бесполезные. Он не мог застегнуть пуговицу. Не мог довести ложку до рта. Не мог вспомнить, как зовут единственного сына, который каждую ночь сидел рядом и держал его за руку.

Деменция. Третья стадия. Врачи говорили — необратимо. Лекарства замедляют, не лечат. Можно сделать комфортнее. Удобнее. Тише. Но не лучше. Никогда не лучше.

Коля не плакал. То есть — плакал пока никто не видел, но не за себя. Он чувствовал боль отца — через кожу, через пальцы, через эту сухую горячую ладонь, которая иногда сжималась в кулак, а иногда обмякала, как тряпка. Чужая паника передавалась ему физически: по спине пробегал холодный пот, сердце сбивалось с ритма, в груди замирал тяжёлый комок. Он чувствовал, как отцу страшно — там, внутри, в темноте, которая пожирала его по кусочку. Отец не понимал, где он. Не понимал, что с ним. Но боялся — это Коля знал точно. Чувствовал.

Он с детства чувствовал чужую боль — физически, через кожу, через прикосновение. Мать говорила: «Ты слишком много берёшь на себя, Коленька.»

Отец кричал. Потом замолчал. Потом задышал ровнее — захрипел, засопел, провалился обратно в сон.

Коля аккуратно положил руку спящего отца. Он продолжал сидеть на стуле рядом с его кроватью..

Утро было серое. Ноябрьское. Свет из окна — жидкий, неживой. Батарея еле грела. В квартире пахло лекарствами, кислым бельём и старостью, болезнью, безнадёжностью. Этот запах въелся в стены. Коля давно перестал его замечать, но иногда, возвращаясь с улицы, ловил его в дверях — и каждый раз останавливался на секунду, как будто входил не домой, а в больницу.

Он встал. Отец не шевельнулся.

Коля прошёл на кухню. Чайник. Вода. Газ. Спичка. Щелчок. Пламя.

Он стоял у плиты и ждал, пока закипит, и смотрел в стену. Не думал — просто стоял. Думать было не о чем. Всё уже было передумано. Врачи — были. Все, какие есть в этом городе. Таблетки — были. Уколы — были. Массажи, упражнения для памяти, карточки с картинками, которые отец разглядывал с вежливым непониманием, — всё было.

Ничего не помогло.

Чайник засвистел. Коля выключил газ. Налил кипяток в кружку, бросил пакетик чая. Пока чай заваривался — открыл шкаф.

Верхняя полка. За стопкой полотенец. Жестяная коробка из-под чая — старая, с облупившимися розами на крышке. Бабкина.

Он доставал её и раньше. Много раз. Перебирал содержимое: засушенный пучок какой-то травы, поблёкший, почти рассыпавшийся; моток выцветшей ленты; фотография — молодая женщина с косой, строгое лицо, глаза как у Коли, — бабка Аграфена, единственный снимок; и тетрадь. Тонкая. Школьная. В клетку. И несколько отдельных листков, сложенных вчетверо, засунутых между страницами.

Коля сел за стол. Положил тетрадь перед собой. Раскрыл.

Почерк корявый, буквы крупные, с наклоном вправо. Некоторые слова написаны так, как будто бабка забывала, как пишется, и выводила по памяти, на слух. Орфография хромала. Но читать можно было.

Он читал это уже раз двадцать. Может, тридцать. Знал почти наизусть. Но каждый раз — открывал снова. Как будто надеялся увидеть что-то новое. Что-то, что пропустил.

Первая страница:

«Заболоть. За болотами, в глуши. Колеса не пройдут — пешком только. Улица одна. Избы старые, почерневшие от времени. Крыши мхом поросли, как шубой. Не свисти. Не ври.»

Дальше — про людей:

«Матвяна — старшая. Глаза у неё старые, видят насквозь. Слово её — закон. Не перечить ей, не спорить. Слушать и кивать. Она лес слышит лучше нас.»

«Велец — лекарь. Тихий, незаметный, словно мышь. Но руки у него тёплые, золотые. Берётся за тех, кого городские врачи списали. Если Велец взялся — живи.»

«Кудеяра — огонь. Рыжая, красивая, да ядовитая. Как мухомор: глядеть приятно, а тронешь — беда. С ней тише будь, глаз не отводи, но и не заглядывайся. Память у неё долгая, а злоба — липкая.»

Потом — про лес:

«В лес — с поклоном. Скажи: «Здорово, Хозяин. Дозволь пройти.» Не свисти — сочтёт за вызов. Не ври — лес чует ложь, как волк чует страх. Не бери, что у тропы лежит, — не твоё.

Дух Леса — не злой. Он — обиженный. На меня — обиженный. Помни это.»

Эта строчка всегда останавливала Колю. «На меня — обиженный.» Бабка не объясняла. Дальше шло про травы — названия, рецепты, способы приготовления. Некоторые Коля не мог даже прочитать — почерк расплывался, чернила выцвели.

И на одном из отдельных листков — строчка, которую Коля перечитывал чаще всего:

«Когда медицина бессильна, остаётся только Заболоть. Они берутся за безнадёжных. Но каждый вылеченный — должен отдать взамен. Равновесие нарушать нельзя. Цена всегда равна исцелению. И часто — выше.»

Коля закрыл тетрадь. Положил ладони на обложку. Посидел.

Бабка Аграфена умерла, когда ему было пятнадцать. Тихо, во сне, как будто просто решила — хватит. Она жила с ними последние годы: сухая, молчаливая старуха, которая пахла травами и редко выходила из своей комнаты. Отец с ней почти не разговаривал — Коля не понимал почему. Что-то было между ними — не ссора, не обида, а скорее стена. Тонкая, прозрачная, но непроходимая.

Бабка иногда рассказывала Коле про лес. Про деревню. Он слушал, как слушают сказки, — с интересом, но без веры. Потом она умерла, и сказки остались в тетрадке, а тетрадка — в жестяной коробке, а коробка — на верхней полке за полотенцами.

Отец тогда ещё не болел. Работал на стройке, пил по выходным — не запоями, но стабильно, — и постепенно превращался в того человека, которого Коля теперь кормил с ложки.

Деменция началась через два года после смерти бабки. Сначала — забывал мелочи: ключи, имена соседей, куда положил телефон. Потом — больше: не помнил, что ел на завтрак, путал дни недели, уходил из дома и не мог найти дорогу обратно. Потом — перестал узнавать сына.

Врачи сказали: ранняя деменция. Бывает. Генетика, алкоголь, стресс.

Томография показала — всё. Конец. Дальше — только хуже.

И вот теперь он сидел на кухне, в шесть утра, с кружкой остывшего чая, и смотрел на бабкину тетрадку. И думал.

Не о духах. Не о сказках. Думал — а что, если?

Просто — а что, если бабка не врала?

«Есть хвори, от которых городские врачи шарахаются. А наши — берутся.»

Бред. Конечно, бред. Записки старой женщины, которая верила в леших. Но что у него ещё есть? Томография? Таблетки, которые не помогают? Тишина, которая съедает отца живьем?

А что, если там — правда? Хоть какая-то?»

Коля допил чай. Холодный.

Встал. Подошёл к двери отцовской комнаты. Приоткрыл. Отец спал. Дышал ровно. Лицо — серое, чужое, старое.

Всего сорок пять лет. Через год — может не узнать собственные руки.

Коля закрыл дверь. Тихо.

Достал телефон. Набрал номер.

— Марья Ивановна? Доброе утро. Простите, что рано. Вы не могли бы посидеть с отцом? Мне нужно уехать. Нет, ненадолго, до вечера. Спасибо. Спасибо, Марья Ивановна.

Положил трубку. Постоял.

Потом сунул тетрадку в карман куртки. Прижал ладонь к нагрудному карману — почувствовал через ткань: верёвочка с гвоздём. Амулет. Бабка повесила ему на шею, когда ему было десять. Сказала — не снимай. Он не снимал. Не потому что верил — потому что обещал.

Вышел из квартиры. Закрыл дверь.

На лестничной площадке остановился. Посмотрел на дверь. За ней — отец, который его не узнаёт. Квартира, которая пахнет болезнью. Жизнь, которая никуда не ведёт.

Бред. Сказки мёртвой бабки.

Но что у меня ещё есть?

Коля спустился по лестнице. Вышел во двор. Сел в машину. «Жигули», девяносто девятого года, ржавые, с треснутым зеркалом. Повернул ключ. Двигатель кашлянул, подумал, завёлся.

Поехал.