Читать онлайн "Учитель, который обманывал смерть."

Название: «Учитель, который много раз обманул смерть»

Автор: Александр Секиров

Аннотация

«Я не профессиональный писатель — я учитель. Эта книга — беспощадная исповедь человека, который прожил жизнь «на грани» и выстоял там, где другие ломались.Я — преподаватель ОБЖ с 26-летним стажем. Но когда я говорю ученикам о безопасности, я не цитирую учебники. Мои знания оплачены ценой, которую не рискнет повторить никто. Это статистика выживания за гранью человеческих возможностей. Я решил подвести финальную черту и без купюр вывалить наружу всю грязь, скопившуюся за мои пятьдесят шесть лет. Нужна ли эта исповедь кому-то, кроме меня? Не знаю. Если прочитанное зацепит вас — дайте знак. Только так я пойму, стоит ли открывать вторую главу.Каждый день я вхожу в класс, и ученики видят обычного старика-ОБЖшника. Они смеются над банальными правилами безопасности из учебников и даже не подозревают, что перед ними стоит человек, обманувший смерть десятки раз. Под моей рубашкой скрыта карта дорог, по которым она годами ходила кругами. На моем счету двадцать три перелома, шесть автомобильных наездов на меня, и одна тяжелая авария с опрокидыванием машины. Я четыре раза тонул и дважды горел от ударов током.Мои девяностые — это жестокие драки почти очень частые, дипломатия.. Кровавый, жестокий бой за право быть уважаемым среди толпы, где за малейшую слабость тебя просто уничтожали. Но самое страшное ждало меня не на улицах, а за закрытыми дверями соседских домов. Я рос там, где одновременно, в одно и то же время, орудовали два жутких чудовища — Мерц и Гордовенко. Мерц жил со мной по соседству. А мать Гордовенко была моим классным руководителем с первого по третий класс. Удивительная женщина, настоящий ангел, которая отдавала нам всю душу. Она учила меня писать и верить в добро, пока в ее собственной семье рос настоящий, хладнокровный демон.В семнадцать лет мой нос собирали по частям, но сердце мне разбили гораздо раньше. Меня предавали столько раз, что я сбился со счета. Но до того как стать педагогом и застегнуться на все пуговицы, я был одним из "четырех мушкетеров". Мы прыгали по весенним льдинам и крутили самодельные гранаты из сифонов. Мы уцелели там, где обязаны были погибнуть. Сегодня я расскажу, почему их больше нет, а я — выжил, но едва не потерял душу».Как после армии, суровых 90-х и бесконечных схваток не стать злым? Это история о том, почему в 56 лет автору больше не страшно. Это гимн человечности, сохранившейся вопреки всему. О том, как выжить, когда тебя не один раз бьет разъяренная толпа, и как остаться Человеком, когда весь мир толкает тебя в пропасть.«Что бы ни случилось — живи». Это не просто девиз. Это право, выстраданное каждой минутой борьбы за следующий вдох.

Итак, начинаю рассказ.

ГЛАВА 1. Иммунитет к боли

Говорят, время лечит. Чушь. Наглая, утешительная ложь для тех, кому не хватало смелости заглянуть бездне в глаза. Время не лечит — оно закаляет. Делает это грубо, безжалостно, методично опуская тебя в раскаленный кузнечный горн, а затем швыряя под тяжелый молот судьбы. Оно выжигает из тебя все мягкое, оставляя лишь тугую, звенящую сталь.Когда мне исполнилось пятьдесят пять, я вдруг поймал себя на странной, почти пугающей мысли: мне больше не страшно. Вообще. Ни перед чем. Этот вывод не был вспышкой паники или бравадой. Он пришел тихо, как осознание очевидного факта — словно я посмотрел на термометр и увидел ноль градусов.Почему? Всё просто. Страх — это всегда ожидание неизвестного. Это липкая, удушливая тревога перед тем, что еще может случиться, перед темным углом, в который ты еще не заглядывал. А в моей жизни тайн, загадок и сюрпризов почти не осталось. Мир выложил передо мной все свои козыри, и большинство из них оказались краплеными.Когда ты двадцать шестой год подряд изо дня в день переступаешь порог школы, ты кожей ощущаешь этот груз. На твоих плечах мертвым, свинцовым весом висят сотни детских жизней, их хрупкое будущее, их сиюминутная безопасность. Это ответственность, от которой сводит зубы. Добавьте к этому звуковую память: когда ты двадцать три раза в абсолютно разные периоды жизни отчетливо, в полной тишине слышал сухой, ни с чем не сравнимый хруст собственных ломающихся костей. Когда ты трижды заглядывал в тот самый глухой, темный коридор, откуда живыми обычно не возвращаются, и чувствовал оттуда могильный сквозняк... Страх просто атрофируется. Он не может жить в таком режиме. Он выгорает дотла, до серого, невесомого, отработанного пепла. На его месте образуется вакуум. Иммунитет.Тот шестилетний мальчишка с разорванным лицом, который в далеком 1977-м бежал по грязной, раскисшей от дождя дороге, задыхаясь от собственного крика и пытаясь удержать ладонями хлещущую кровь, еще не подозревал, во что ввязался. Он бежал к маме, наивно веря, что ее объятия исправят этот мир. Он не знал, что этот первобытный ужас — всего лишь первый, робкий, пристрелочный аккорд в оглушительной, безжалостной симфонии будущих испытаний.Мальчик не догадывался, что всего через пять лет, когда ему исполнится одиннадцать, смерть заберет его детство окончательно. Она обоснуется у самого порога его дома и заберет соседскую девочку грязными, ледяными руками маньяка, оставив после себя шлейф липкого, ночного кошмара для всей округи.Он не знал, сколько предательств от самых близких, казалось бы, монолитных людей ему придется проглотить в будущем. Глотать молча, сухими кусками, не морщась и судорожно сжимая кулаки в карманах, просто чтобы никто не заметил его слабости.Он не знал, сколько раз в буквальном и переносном смысле ему придется собирать по винтику, по крошечным деталям не только изуродованный, разбитый в щепки металл своих автомобилей после очередных аварий, но и собственную, искромсанную в клочья, растоптанную веру в человечество.Сегодня я стою перед зеркалом. Вглядываюсь в свое отражение сквозь тусклый утренний свет. И вижу шрамы. Сеть белесых линий, отметин, неровностей кожи. Но для меня это давно не следы прошлых поражений и не поводы для жалости к себе. Это мои боевые ордена. Мои знаки отличия, выжженные на теле самой жизнью.Мой настоящий, чистый страх навсегда остался там — на залитом кровью, холодном клеенчатом столе в полутемной деревенской операционной. Я до сих пор помню этот мертвенно-холодный, слепящий свет ламп, бьющий по глазам, и свист собственного прерывистого дыхания. Всё, что случилось со мной после той страшной ночи — это уже не про ужас. И точно не про панику. Это про чистое, злое, убойное упрямство. Про то самое «выстраданное право жить», право дышать полной грудью, о котором я теперь каждый день твержу своим ученикам, намертво впиваясь взглядом в их удивленные глаза. Я пытаюсь передать им эту силу до того, как жизнь решит проверить их так же, как меня.Чтобы понять, как я в итоге пришел к этой звенящей, абсолютной, почти космической тишине внутри себя, нам придется перелистнуть страницы далеко назад. Туда, в те далекие и темные главы, где этот мир раз за разом бил меня наотмашь, с размаху, проверяя на излом хребет и волю. А я — к его великому изумлению, переходящему в бессильную злость — каждый раз упрямо, шатаясь, сплевывая кровь, поднимался на ноги.До той первой роковой секунды моя жизнь была легкой, невесомой и чистой, как солнечный блик, играющий на прозрачной воде. Шесть лет — это благословенный, святой возраст. Время, когда ты искренне веришь, что мир крутится вокруг тебя, а самой большой бедой кажется сбитая на бегу коленка или потерянная игрушка. Весь огромный, неизведанный мир кажется твоей личной, абсолютно безопасной и залитой солнцем игровой площадкой, где мама всегда рядом, а зло бывает только в сказках.Я навсегда запомнил это пьянящее, теплое ощущение беззаботности. Ощущение, которое оборвалось, разлетевшись на мелкие, острые осколки, в один короткий, оглушительный миг. Миг, разделивший мою вселенную на «до» и «после».

ГЛАВА 2. Осколки февраля

Тот день пах едким печным дымом, колючим сибирским морозом и мокрой шерстью старых варежек. Самый разгар февраля тысяча девятьсот семьдесят седьмого года. Время, когда зима кажется вечной, а сугробы вырастают выше пацанского роста, превращая обычные деревенские дворы в лабиринты.Мне было шесть лет. Мир вокруг, несмотря на стужу, казался уютным, белым и абсолютно надежным. Из трубы нашего дома в чистое зимнее небо уходил плотный серый столб дыма — бабушка топила печь и возилась у плиты, готовя обед и разговаривала с мамой. На мне были тяжелые цегейковые шубейка, подпоясанная ремнем, наглухо завязанная шапка-ушанка и старые, подшитые дедом валенки. В кармане лежал нехитрый пацанский клад: плоская круглая батарейка и кусок цветного стекла, сквозь которое так здорово было смотреть на солнце.Я бежал по протоптанной в глубоком снегу тропинке, которая вилась вдоль забора к проезжей части дороги. Под валенками оглушительно, задорно скрипел плотный наст, а изо рта вырывались густые белые облачка пара. Я отлично помню это физическое ощущение чистого, детского восторга — когда ты прыгаешь с разбега в пушистый сугроб, задыхаясь от смеха, а впереди у тебя бесконечный день и целая жизнь. Внутри не было ни единой заботы, ни тени страха. Я был частью этой звенящей зимней тишины.Удивительно, как устроена вселенная. Именно тогда, в эти самые февральские дни — а может быть, даже в ту секунду, когда я штурмовал очередной сугроб — в этот мир пришла она. Где-то совсем рядом, под этим же холодным сибирским небом, раздался первый, робкий плач новорожденной девочки. Моей будущей, моей настоящей жены. Той самой, которая спустя много лет станет моим ангелом-хранителем. Той, которая будет безропотно собирать меня по частям после страшных драк, отогревать мою замерзшую душу и заново учить доверять людям. В ту минуту она только-только сделала свой первый вдох, чистый и безгрешный, а навстречу мне из-за угла уже летел мой первый персональный ад.Всё произошло мгновенно. Наперерез мне, прямо из-за калитки соседского подворья, вылетело нечто. В те секунды мой детский мозг даже не успел зафиксировать породу — это был просто огромный, лохматый вихрь из взъерошенной грязной шерсти, бешеного оскала и хриплого, утробного рыка. Огромная цепная собака, сорвавшаяся с поводка, не лаяла. Она шла на поражение.У шестилетнего ребенка в шубе нет рефлексов бойца, а тяжелая зимняя одежда сковывает движения. Есть только ступор, парализующий ноги, и инстинкт закрыться. Я помню, как белый снег вдруг резко качнулся и приблизился к самому лицу. Тяжелый удар повалил меня на спину, прямо в сугроб. В нос ударил резкий, зловонный запах псины, застоявшейся крови и горячего дыхания зверя.Первый укус пришелся в плечо, но плотная ткань шубы немного смягчила удар, и боль показалась глухой, далекой. А затем над моим лицом сомкнулась пасть.Звук. Самое страшное — это звук. Я до сих пор, спустя почти полвека, отчетливо слышу этот мокрый, чавкающий хруст, с которым чужие клыки ударили по лицу , в мягкую детскую плоть. Зубы с хрипом вошли под челюсть и прошлись по лицу, разрывая кожу. Белый, девственный снег под головой мгновенно окрасился в липкий, багровый цвет.Я не помню, как собака отпрянула — возможно, ее кто-то отогнал, или она просто потеряла ко мне интерес, посчитав, что дело сделано. Память сохранила лишь следующий кадр: я стою на коленях посреди разбитой зимней дороги. Из горла вырывался не крик — хриплый, прерывистый вой раненого зверька. Я поднялся на ноги и побежал назад, к дому, шатаясь от шока.Я ворвался в сени, тяжело дыша, рванул на себя дверь в теплую комнату и замер перед зеркалом. Мой взгляд упал на отражение, и этот кадр выжжен в моей памяти навсегда. На меня смотрело чудовище. Мой собственный нос был буквально разорван пополам, уродливые края плоти расходились в стороны, и сквозь них отчетливо, мертвенно-бело проглядывал обнаженный хрящик. Руки до самых запястий были густо залиты горячей, липкой кровью, которая продолжала струиться сквозь пальцы и капать на пол.В ту же секунду в комнату зашли мать со старой бабушкой. Увидев меня, они одновременно страшно, нечеловечески закричали. Этот крик двух самых близких женщин ударил по ушам сильнее, чем укус зверя. В их глазах застыл такой дикий, животный ужас, что я окончательно понял: случилось нечто непоправимое.Паника длилась всего мгновение, уступив место бешеной, спасительной решимости. Районная больница находилась в двенадцати километрах от нашей деревни — в поселке Балахта. В семьдесят седьмом году в деревнях машин почти ни у кого не было, это был страшный дефицит. Мама, не помня себя от испуга, прямо в чем была выскочила на мороз и побежала по заснеженной дороге искать хоть какую-нибудь попутку, трактор или совхозный автомобиль. Любую машину, способную преодолеть эти бесконечные, заваленные снегом двенадцать километров и довезти ее умирающего сына до операционного стола.В ту самую минуту беззаботный шестилетний мальчик умер там, перед зеркалом. Вместо него родился тот, кому суждено было пройти через ад Балахтинской хирургии, выжить, ожесточиться, но в конце концов встретить ту, чей первый крик прозвучал одновременно с его собственной трагедией.

ГЛАВА 3. Обещание ждать

В свои пятьдесят шесть я знаю одну непоколебимую истину: самые страшные раны наносятся не клыками разъяренных псов и не холодной сталью. Самые глубокие, незаживающие шрамы всегда оставляет тот, кто сначала научил тебя доверять. Тот, кому ты добровольно отдал ключи от своей брони.После февраля 1977 года, когда балахтинские хирурги по кусочкам собирали мое разорванное лицо, больничные коридоры превратились для меня в привычный, почти будничный маршрут. Именно там, среди белизны медицинских халатов и больничной тоски, я встретил её. Мы были всего лишь детьми, запертыми в угнетающих стенах травматологии. Но она казалась мне существом из другого, параллельного мира — чистого, солнечного и светлого. Хрупкая, милая девочка с удивительным, заразительным смехом.Она нравилась мне сильно, до замирания сердца — той первой, робкой детской влюбленностью, когда стесняешься посмотреть в глаза, но готов ради человека на всё. В те дни казалось, что её смех способен глушить боль лучше любого сильного наркоза. Мы взахлеб смеялись над нелепостями больничных будней, спасаясь от серых стен. Это была слепая, чистая вера в то, что добро монументально и неизменно.Но больничные дни подошли к концу — меня выписали раньше. День нашего расставания я помню до сих пор: унылый коридор, чемоданы и ее глаза, смотрящие на меня с грустью. Мы стояли у окна и наперебой давали друг другу обещания. В деревнях это обычное дело — дети из соседних сел часто пересекаются, вместе гуляют, ездят друг к другу в гости. Мы крепко пообещали встретиться сразу, как только её выпишут домой.Ожидание растянулось на три года. Набравшись смелости, я наконец приехал вместе с родителями в её деревню, предвкушая долгожданную встречу и радость в её сказочных глазах.Но чуда не случилось. Она просто не захотела меня видеть. Без объяснения причин, без капли прежнего тепла — она отвернулась и вычеркнула меня из своей жизни, словно нашей больничной дружбы никогда и не было. Она точно знала, что я приехал. Соседи передали ей, что я стою прямо здесь, за деревянным забором, спустя три года верности своей детской мечте. Но она не сделала навстречу мне ни единого шага.Я уезжал от этого глухого, чужого забора с разрывающей грудь болью и безмолвными, жгучими слезами в самой глубине души. В тот день вместе с дорожной пылью позади оставалось мое разбитое детство. Внутри выжженной пустыней оседало страшное, окончательное осознание: я больше никогда её не увижу. В семь лет ты уже чувствуешь себя почти взрослым, почти хозяином своего тела. Но вода — это стихия, которая не признает твоих планов. Она может быть ласковой и теплой, а через секунду превратиться в безжалостный капкан.Я отчетливо помню тот день на озере. Солнце, брызги, беззаботность. И слова соседской девочки, которые я до сих пор слышу далеким эхом: «Наступи, здесь мелко». Я поверил. Сделал шаг, ожидая почувствовать под ногами надежную твердь, но вместо этого провалился в ледяную пустоту.Там, под обманчиво спокойной поверхностью, скрывался невидимый шлюз — место, где вода из озера мощным потоком уходила в реку. Это было не просто течение, а гигантская воронка, которая в одно мгновение лишила меня веса и воли. Меня стремительно затягивало к бетонным плитам, туда, где рев бурлящей воды заглушал всё остальное. Бетон был скользким, холодным, а сила потока — абсолютной. В семь лет у тебя нет ни единого шанса против такой мощи.Мне казалось, будто сквозь этот рев меня мертвой хваткой схватил за ноги водяной из старых сказок и с чудовищной силой тянет на самое дно. Я до сих пор помню, как прямо перед глазами вода сначала была мутно-зеленой, потом стала стремительно темнеть, превращаясь в густые сумерки, а затем наступила полная, глухая темнота.Дети, которые были со мной на берегу, впали в ступор от ужаса. Вместо того чтобы позвать на помощь, они испугались и просто убежали. Отец был совсем рядом, на берегу, но он физически не мог меня увидеть — в тот роковой момент его кто-то отвлек. Я уходил под воду молча, в темноту, не в силах издать ни звука.Меня спасло чудо. Моя сестра, которая была всего на год старше меня, вовремя заметила, что я исчез под водой. Она истошно, изо всех сил закричала отцу. Только этот крик заставил его обернуться.Я не видел, как он прыгнул в эту бездну. Я просто почувствовал его руки. Сильные, надежные, они буквально вырвали меня из этой прожорливой водяной пасти, когда я уже перестал бороться и дышать. Он вытащил мое обмякшее тело на берег и несколько долгих, страшных минут откачивал меня, возвращая к жизни.Он вернул меня на свет, в мир, где снова был воздух. Тот случай должен был научить меня двум вещам. Первое — никогда не доверяй чужому «наступи», если не проверил дно сам. Второе — в жизни всегда должен быть кто-то, кто прыгнет за тобой в самый темный поток.Но в то время я этого не понял.Оглядываясь назад с высоты своих лет, я понимаю: этот случай на озере стал лишь началом. Всю мою жизнь меня словно вела невидимая рука — мне удивительно, ангельски везло, и кто-то постоянно оберегал меня в самые опасные моменты. Но главными моими хранителями на этой земле всегда оставались люди. Больше всего меня спасали мой отец и мои родные, чья любовь не раз вытаскивала меня из темноты, а также верные друзья, готовые протянуть руку в трудную минуту. Мой отец стал для меня тем самым первым и главным незыблемым берегом, к которому я всегда стремился. В тот день я не просто выжил. Я начал учиться ценить каждое мгновение, когда могу свободно дышать.Прошло много лет, но, вспоминая тот день, я хочу обратиться ко всем родителям. Вода забирает детей мгновенно и абсолютно бесшумно. Никогда, слышите, никогда не оставляйте детей у воды одних ни на единую секунду. Секунда невнимания может стоить целой жизни, которую потом никакое чудо не сможет вернуть.

ГЛАВА 5. Стеклянный смех и тень за спиной

В десять-одиннадцать лет жизнь кажется бесконечным, золотым летом. Это время, когда главная твоя забота — как выторговать у матери лишний час на улице, в какую игру превратить завтрашний день и как успеть ободрать все окрестные деревья с неспелой вишней. У нас была своя банда, тесный, нерушимый круг дворовых друзей, где каждый знал друг друга до последней царапины на локтях. И в самом центре этого маленького детского космоса была Лена.Она была подругой моей старшей сестры и нашей соседкой — нас разделяла всего лишь одна тонкая стена в доме на два хозяина. Но для меня, тогдашнего одиннадцатилетнего пацана, Лена была кем-то неизмеримо большим. Мне казалось, что она — самая красивая, самая хорошая и правильная девчонка на всем белом свете. Знаете, бывают такие редкие люди с особенной, удивительно светлой аурой? Когда Лена выходила во двор, мы, вечно чумазые, шумные мальчишки, невольно замолкали, выпрямляли спины и изо всех сил старались казаться лучше, взрослее и сильнее, чем мы были на самом деле.Я до сих пор, спустя десятилетия, отчетливо помню её смех — чистый, звенящий, как весенняя капель. Помню россыпь веснушек на её лице, которые в лучах солнца казались мне золотыми отпечатками самого лета. Она не была для меня просто «девчонкой из соседней квартиры». Она была неотъемлемой частью моего личного, незыблемого мира. Такой же вечной, надежной и привычной, как старый тополь под окном, как утренний крик петухов или ежедневный восход. Мы вместе бегали по пыльным деревенским дорогам, делили на всю ораву одну бутылку теплой воды, пекли в золе картошку и искренне, свято верили, что это счастье будет длиться вечно. Лена была для нас воплощением той самой абсолютной чистоты и милосердия, которые встречаются только в раннем детстве.А потом наш мир треснул. Громко, страшно, безвозвратно. Вот только что она была там, за стеной, — живая, напевающая какую-то песенку, хлопающая дверью, — и в один ужасный миг её не стало.Зло, о котором мы раньше читали только в книжках или слышали в пугающих взрослых новостях, пришло в наш двор в самом мерзком, кошмарном своем обличье. Смерть подошла к нам вплотную. Оказалось, что ужас обитал вовсе не в темных сказочных чащах и не в далеких криминальных городах. Он жил всего через два дома от нас, нося самую обыденную, серую и заурядную маску.Маньяк Александр Мерц — человек, мимо которого я проходил сотни раз, с которым здоровались наши отцы, чей дом светился в ночи так же мирно и спокойно, как и наш, — оборвал жизнь Лены. Её нашли в лесу. От страшных, леденящих душу подробностей, от осознания того, что эта светлая, беззащитная девочка умирала долго и в страшных мучениях, кровь стыла в жилах даже у видавших виды мужчин. Слово «маньяк» ударило по нашему поселку, как раскаленный свинец, выжигая остатки детской беспечности.Это не было просто убийством человека — для меня это стало жестоким, безжалостным уничтожением самой идеи безопасности. Веснушки, смех, наши общие игры, секреты — всё это в одно мгновение было растоптано, осквернено и уничтожено. Тяжелая, холодная тень от того, что произошло с моей соседкой, легла на всё моё дальнейшее детство, навсегда отравив вкус того самого «бесконечного золотого лета». Именно тогда, в одиннадцать лет, стоя у окна и глядя на опустевший двор, я впервые понял страшную истину: ад может находиться в паре десятков метров от твоего родного крыльца. Тьма может прийти и забрать самое красивое, чистое и светлое существо, не спрашивая разрешения, и никто — ни любящие родители, ни суровая милиция — не в силах это предотвратить.Смерть словно открыла проклятые, черные двери в ее дом, навсегда прописавшись в Лёниной семье. Пройдет время, и судьба безжалостно, методично добьет тех, кто остался. Сначала от невыносимого, разрывающего изнутри горя и рака сгорит её отец, так и не сумевший пережить гибель любимой дочери. А спустя годы случится еще один кошмар, который окончательно осквернит память о родовом гнезде: родной внук поднимет руку и лишит жизни собственную бабушку, Лёнину мать. Семья была стерта с лица земли.Но тогда, в мои одиннадцать лет, самым глубоким, кровоточащим шрамом на душе осталась Лена. Её гибель навсегда, на всю оставшуюся жизнь научила меня: самое страшное зло на земле не всегда рычит, исходит пеной и бросается в лицо с обнаженными клыками. Чаще всего оно заурядно, тихо и буднично улыбается тебе при встрече на пыльной деревенской улице.Я смотрел на свою старшую сестру и видел в её глазах ту же бездонную пустоту. Мы все внезапно осиротели. Улицы, которые еще вчера были территорией игр и свободы, в один миг превратились в зону смертельной опасности. Каждый шорох в кустах, каждая тень в сумерках теперь казались мне дыханием того самого зла, что поглотило Лену.Сегодня, когда мне пятьдесят шесть, я всё еще вижу перед собой её лицо. Ту самую «самую красивую девчонку» нашего двора. Веселую, радостную, я слышу её стук в стенку: «Сашка, выходите гулять!» — и понимаю, как чудовищно хрупок этот мир. Лена научила меня главному, пусть и самой страшной ценой: жизнь — это бесценный дар, который могут отобрать в любую секунду. И видимо именно тогда во мне начало зреть то самое упрямство — желание защищать, учить и выживать вопреки всему.

Вспоминая этот кошмар своего детства, я хочу кричать на весь мир, обращаясь к каждому родителю, к каждой матери и каждому отцу. Земля полна чудовищ, которые ходят среди нас в человеческом обличье, носят маски добропорядочных соседей, прохожих, знакомых. Никогда, ради всего святого, не теряйте бдительности. Ограждайте своих детей, знайте каждый их шаг, знайте, с кем они общаются и куда идут. Нам кажется, что беда происходит где-то далеко, с кем-то другим, но она может караулить прямо за вашим забором. Защищайте свое самое главное сокровище, пока не стало слишком поздно, ведь монстры не предупреждают о нападении.

ГЛАВА 6. Чай с маньяком. Обыденность зла.

Жизнь продолжала подбрасывать мне уроки, от которых кровь застывала в жилах. Спустя годы я узнал страшную правду еще об одной девушке, которую хорошо знал. Её тоже убил маньяк. Но парализующий, лишающий воли ужас был не в самом факте её гибели, а в том, что я годами знал этого убийцу лично. Это был уже второй кровожадный монстр, с которым меня лицом к лицу столкнула судьба в одном маленьком рабочем поселке.Самое жуткое — осознавать, что этот зверь действовал у нас почти в то же самое время, что и Мерц. Пока Александр Мерц ломал судьбы и забирал жизни на нашем конце поселка, на другом его конце уже разворачивал свой кровавый, безумный путь этот человек. Две черные тени накрыли наше детство одновременно. Они действовали параллельно, превратив тихий, мирный поселок в территорию скрытой, притаившейся смерти, и унесли жизни очень многих молодых девчонок.Его мать была моей первой учительницей, моим классным руководителем с первого по третий класс. Она была замечательным, по-настоящему хорошим педагогом и удивительно доброй, чуткой женщиной. Мы, её ученики, искренне её любили. В те светлые советские годы это было в порядке вещей — запросто зайти к любимому учителю домой на чай, проведать, поговорить. Я часто бывал у них в гостях. До сих пор помню ту квартиру, уютный кухонный свет, запах крепкой заварки в тяжелых кружках... и помню его.Он постоянно курил, неприкаянно и лениво слоняясь по комнатам в синих трико и выцветшей тельняшке. Самый заурядный мужчина, один из тысяч таких же парней в нашем поселке. Никаких рогов, никакого безумного оскала или дикого взгляда. Просто тихий, незаметный, серый человек, ходивший по коридору, пока мы на кухне весело обсуждали школьные дела и пили чай с конфетами, приготовленными руками этой доброй женщины.Тогда, будучи ребенком, я сидел в нескольких метрах от будущего зверя и не чувствовал ровным счетом ничего. Никакого предчувствия, никакого холода по коже. Только став взрослым и с содроганием узнав, кем стал Гордовенко, я осознал: абсолютное, беспощадное зло не носит маску монстра из голливудских фильмов ужасов. Иногда оно носит стоптанные домашние тапки и застиранную тельняшку. Оно может жить в соседней комнате у твоей учительницы, мирно дожидаясь своего часа.Они убили слишком много невинных душ, держа поселок в безмолвном страхе. Поймали его абсолютно случайно. Очередная жертва должна была пополнить этот страшный список, но у судьбы были другие планы: в самый критический момент веревка, которой маньяк связал девушку, оборвалась. Израненная, испуганная, но выжившая, она чудом сумела сбежать, добраться до людей и дать показания, которые навсегда засадили этого монстра за решетку.Это открытие стало одним из самых тяжелых, болезненных переломов в моей душе. Я окончательно и бесповоротно понял: маньяки не прилетают с других планет. Они растут на наших соседних улицах, играют в тех же песочницах и живут в соседних подъездах, порой ломая жизни даже самым близким и добрым людям, которые были рядом с ними.И именно это знание позже, когда я сам пришел работать в школу и встал у доски в качестве учителя, заставляло меня вглядываться в каждого «трудного» подростка не с осуждением или злостью, а с глубокой, мучительной, щемящей тревогой. Мое педагогическое прошлое навсегда отравлено этим воспоминанием. Глядя на мальчишек из неблагополучных семей, склонных к жестокости или правонарушениям, я всегда задавался и задаюсь одним вопросом: что там, внутри, за этими колючими, волчьими взглядами? Успеем ли мы еще что-то исправить, достучаться до детской души, вытащить человека из темноты? Или в этих «синих трико» уже просыпается и набирает силу та самая черная бездна, которую я когда-то видел на расстоянии вытянутой руки?

ГЛАВА 7. Игры со смертью. Ледяной азарт

После того кошмара, который мы пережили в одиннадцать лет, мой маленький поселок, казалось, выдохнул. Черная тень Гордовенко, страх и шепот взрослых постепенно растворились в повседневных заботах, серых буднях и наших новых увлечениях. Детская память милосердна — она пытается вытеснить ужас, заменяя его жаждой жизни. И мы, мальчишки, снова начали жить своей привычной жизнью — шумной, дерзкой, отчаянной и по-детски глупой.У нас была своя игра, наш собственный, опасный ритуал пацанской инициации. Каждую весну, когда река с грохотом вскрывалась и по мутной воде шли тяжелые, многотонные белые глыбы, мы сломя голову бежали на берег. В те годы река была глубокой, полноводной, своенравной и по-настоящему грозной стихией. Нашим главным, самым азартным развлечением было прыгать на проплывающие мимо льдины.Мы выбирали кусок льда побольше и прочнее, с разбегу запрыгивали на него и плыли вниз по течению, лихо отталкиваясь длинными толстыми палками от дна, словно заправские плотогоны. Мы могли проплыть так сотни метров по ледяной свободной воде, чувствуя себя великими первооткрывателями, бесстрашными полярниками и героями. Мы отчаянно гордились друг перед другом, совершенно не понимая, что в каждую из этих секунд балансируем на самой грани между жизнью и небытием.Один из таких весенних «рейсов» чуть не стал для меня последним.Я приметил очередную льдину, шедшую ходом недалеко от берега. Хорошо разбежался, оттолкнулся и прыгнул. Но в тот раз лед оказался предательски тонким, подмытым снизу невидимым течением. Стоило мне приземлиться, как монолит подо мной с сухим, страшным треском просто рассыпался на десятки мелких осколков, мгновенно уходя в темную, обжигающе холодную глубину. В одну секунду я по самую макушку оказался в воде.Ледяная река обрушилась на меня всем своим весом, мгновенно сковала легкие судорогой, намертво выбивая из груди остатки теплого воздуха. Закричать было невозможно. Намокшая, тяжелая весенняя одежда сразу превратилась в свинцовый балласт, который с огромной силой тянул меня вниз, на самое дно. Я пытался зацепиться за берег, но мокрая глина уходила из-под пальцев, руки беспомощно скользили по ледяной кромке. Вокруг не было никого, кто мог бы протянуть мне руку или позвать на помощь — в эту минуту я остался один на один со своей смертью.Я выбирался очень долго. Силы стремительно покидали тело, окоченевшие пальцы разжимались, а течение продолжало тянуть в бездну. Как вдруг, уже теряя надежду, я вслепую рванулся вперед и мертвой хваткой вцепился в куст прибрежного тальника. Это тонкое ветвистое деревце стало моей единственной ниточкой к жизни. Мокрые ветки гнулись, трещали, но тальник выдержал — он не оборвался. Только благодаря его удивительной, живой прочности, превозмогая жуткую боль в мышцах и дикий холод, я сантиметр за сантиметром вытащил себя из ледяного плена на твердый берег.Я не тонул в тот день так, как тонул в семилетнем возрасте на шлюзе озера. Но, лежа на жухлой прошлогодней траве, я отчетливо, до озноба понимал: сделай коварное течение хотя бы один лишний рывок, затяни оно меня под основное, идущее следом поле сплошного льда — и на этот берег я бы уже никогда не вышел. Живым меня бы оттуда не отпустили.Но у судьбы на мой счет, очевидно, снова были совсем другие планы. Я стоял на пронизывающем весеннем ветру, мокрый до последней нитки, зубы отчаянно стучали от холода, а я просто смотрел на уплывающие вдаль льдины. После разъяренной собаки, после страшной истории Лены, после спасения отцом из бездны шлюза я всё яснее и глубже осознавал: смерть всегда ходит где-то рядом. У неё тысячи разных масок. Она может прийти в образе соседа, который улыбается тебе при встрече, а может — в образе треснувшего под ногами мартовского льда, где спасти тебя может только случайный куст тальника на краю обрыва.

ГЛАВА 8. Игры со смертью. Опасный возраст

После случая на реке наши игры с опасностями покатились дальше, по нарастающей. Мы вообще не задумывались о страхе. Его просто не существовало в наших пацанских головах — он будто атрофировался под действием уличной свободы. Мы искали адреналин повсюду, балансируя на тончайшей грани между весёлым дворовым азартом и инвалидностью. Подростковый возраст стирал любые инстинкты самосохранения.Наша изобретательность не знала границ, как и наше тотальное, глухое безрассудство. Мы «бахали» карбидом, засыпая его в пустые жестяные баллоны из-под дихлофоса. Это было громко, весело и дико опасно. Мы взрывали их до тех пор, пока прямо на наших глазах одному пацану из компании с мясом не оторвало палец. Кровь, крики, скорая... Казалось бы, это должно было нас остановить. Но едва утих первый шок, мы переключились на новые игрушки.Мы мастерили самодельные поджиги. Находили подходящие железные трубки, намертво крепили их к деревянным рукояткам, туго забивали стволы серой, счищенной со спичечных головок, и палили по мишеням. Эти кустарные орудия были настоящими бомбами замедленного действия в наших детских руках. Мы стреляли из них до тех пор, пока очередному дворовому умельцу не разорвало ствол прямо у лица — парню начисто выбило глаз мощной отдачей и раскаленными металлическими осколками.Летом, когда становилось совсем скучно, мы придумывали развлечения погорячее — в буквальном смысле слова. Мы «пускали драконов». Набирали в рот едкую, пахучую солярку и со всей дури дули через зажженную спичку, вырывая в воздух огромные, ревущие столбы оранжевого пламени. Мы чувствовали себя всемогущими магами, заигрывая с огнем.Однажды это огненное шоу едва не обернулось страшной трагедией. Одежда загорелась на Атосе. Мы потащили его в речку и сбросили туда.Наше счастье, что совсем рядом была речка. Я до сих пор, спустя годы, не могу понять, какому богу молились наши матери и каким чудом мы выжили. Мы могли заживо сгореть прямо там, на берегу речки.Но даже этого адреналинового безумия нам казалось мало. Мы объявляли друг другу настоящую войну. Сами вытачивали луки из гибких веток,(после фильма Робин Гуд), гнули стрелы, а наконечники для них мастерили из рваных, острых кусков жести от консервных банок. Это были бои не понарошку. Надо было обладать звериной реакцией, чтобы успеть прыгнуть за спасительный ствол тополя, пока в твою сторону с глухим свистом летит этот кусок ржавого железа. Любое попадание, любая глубокая царапина в тех диких условиях могли запросто вызвать столбняк и досрочно отправить пацана на местное кладбище. Но мы только задорно смеялись, утирали пот и снова до предела натягивали тетиву.Однако самым главным, запредельным полигоном для нашего коллективного бесстрашия был местный завод. Когда рабочие в литейном цеху заканчивали свою тяжелую смену и уходили домой, огромная территория литейки превращалась в нашу личную, смертоносную игровую площадку. Мы лазили абсолютно везде, нагло игнорируя любые строгие запреты, заборы и предупреждающие знаки. Высота нас не пугала — она нас пьянила, кружила голову, лишала остатков разума.Наш главный заводской «аттракцион» заставил бы мгновенно поседеть и лишиться дара речи любого инженера по технике безопасности. Мы хитростью подсматривали, где уставшие рабочие оставляют ключи, тайком пробирались к пульту управления и с тяжелым лязгом щелкали огромным промышленным рубильником. В ту же секунду гигантская кран-балка под потолком цеха оживала, глухо и мощно гудя на всю округу. Мы привязывали к ней обычные старые автомобильные ремни безопасности, мертвой хваткой цеплялись за них руками и с разбегу катались на огромной высоте, пролетая прямо над остывающими, но все еще дышащими невыносимым жаром литейными котлами. Одно сорвавшееся звено цепи, один гнилой, порванный шов на старом ремне — и ты камнем летишь вниз, на безжалостный бетон или прямо в раскаленное, плавящееся нутро металла. Но мы абсолютно не думали о последствиях. Мы просто летели сквозь темноту цеха и истошно орали от дикого восторга.Сегодня, оглядываясь назад из высоты своих пятидесяти шести лет, я отчетливо понимаю: мы выжили вопреки всем мыслимым и немыслимым законам физики и биологии.Одно только то, что мы ходили по крыше из простых рам на 4 этажной высоте-загадка. Нас хранил на этой земле кто-то гораздо больший, чем просто слепое, глупое везение. Жизнь методично, шаг за шагом пропускала меня через все круги этого жестокого дворового экстрима, словно заранее готовила к чему-то очень важному. Словно она знала, что спустя десятилетия я сам встану перед целым классом точно таких же отчаянных, диких, ничего не боящихся пацанов. Встану для того, чтобы посмотреть в их колючие глаза и попытаться защитить, уберечь их от моих собственных, чуть не ставших фатальными ошибок.

Глава 9. Мушкетеры.

И раз уж я вспомнил про нашу неразлучную четверку дворовых мушкетеров, стоит рассказать и о других наших «шалостях». Сегодня, оглядываясь назад из своего возраста, я отчетливо понимаю: у нас в головах вообще отсутствовал тумблер самосохранения. Мы не думали об опасности, не просчитывали последствия даже на шаг вперед — нам просто было безумно, до дрожи в руках, интересно жить, исследовать этот мир и испытывать его на прочность.Насмотревшись советских приключенческих фильмов про отважных дворян и королевскую гвардию, мы распределили роли и примерили на себя образы легендарных героев. И всё это было не просто так: мы не просто играли — мы действительно изо всех сил старались соответствовать своим персонажам, да и по характеру были поразительно на них похожи.Наш Олег безоговорочно стал Атосом — он всегда отличался какой-то удивительной, бесшабашной рассудительностью, сочетая холодный ум с готовностью ввязаться в любую авантюру. Андрей примерил на себя роль Арамиса — он был утонченным романтиком, который безумно любил петь и привносил в нашу дворовую компанию нотку возвышенности. Толику, конечно же, досталась роль Портоса: добродушный, полненький, он точь-в-точь копировал характер своего книжного тезки — был таким же надежным, прямолинейным и готовым постоять за друзей горой. Ну а мне, как самому неуемному и горячему, досталась роль д’Артаньяна.Мы твердо решили, что нашему дворовому ордену нужно настоящее, грозное оружие. И мы его смастерили из того, что валялось под ногами. На задворках местной автобазы и заготовительного пункта мы находили длинные, тяжелые стальные пруты. Часами, до ломоты в суставах, мы старательно затачиваются их концы о шершавые бетонные плиты, превращая обычную арматуру в смертоносные, острые рапиры. Вместо гарды — чтобы хоть как-то защитить пальцы — мы насаживали на эти прутья обычные жестяные крышки от банок для домашней консервации. Играя в рыцарей,из крышек от баков, выходили отличные рыцарские щиты, дома строгали мечи из реек.И тогда начинался бой. Мы самозабвенно, до седьмого пота кололи друг друга этими самодельными мечами, отчаянно защищая честь своего полка. Это не были бесконтактные, безопасные театральные взмахи для красивой картинки — мы рубились всерьез, с диким пацанским азартом, с яростными криками, прыжками и резкими выпадами. Металл со скрежетом бился о металл, ржавая жесть гнулась и отлетала от ударов всего в паре сантиметров от незащищенных лиц .Как мы тогда не выкололи друг другу глаза, как не проткнули кому-нибудь из четверки легкое, горло или живот — это еще одна неразрешимая, мистическая загадка моего детства. Любой неточный выпад, любая случайная осечка на скользком от пота ржавом пруте могла в долю секунды превратить детскую игру в кровавую трагедию и навсегда поставить крест на чьей-то юной жизни.Но высшие силы, которые, видимо, закрепили за нашей отчаянной четверкой персонального, очень усталого ангела-хранителя, всякий раз в самый последний момент отводили стальное острие в сторону. Мы отделывались лишь крупными синяками и глубокими, сочащимися царапинами. Мы гордо смывали грязь и кровь прохладной речной водой,прикладывали подорожник, хвастались отметинами, как настоящими боевыми орденами, и искренне, свято верили, что наш девиз «Один за всех, и все за одного» делает нас абсолютно бессмертными.

Позже, когда мы немного подросли, простые стальные прутья и луки из консервных банок перестали удовлетворять наш аппетит к опасности. Нам захотелось настоящего, огнестрельного оружия. И мы начали его изобретать. В ход пошло всё, что можно было достать на задворках и в гаражах. Из толстых медных трубок мы мастерили самодельные поджиги, наглухо забивая один конец и пропиливая запальные отверстия.Но на этом наше безрассудство не остановилось. Из пустых стальных баллончиков для бытовых сифонов мы делали настоящие шрапнельные гранаты. Мы часами сидели с напильниками, методично делая на металлическом корпусе баллона глубокие пропилы — сетку, чтобы при взрыве он разлетался на ровные, смертоносные осколки. Мы создавали вокруг себя персональный ад, совершенно не осознавая этого.Главная проблема была в том, что мы действовали абсолютно вслепую. Ни один из нас не имел ни малейшего понятия о баллистике, физике газов или правильных пропорциях. Сколько горючего вещества нужно засыпать в трубку, чтобы она выстрелила, но не превратилась в ручную бомбу? Мы не знали. Засыпали «на глаз», от души, поглубже утрамбовывая опасный заряд самодельным шомполом.Наше слепое везение закончилось внезапно, на одном из таких «испытаний».После нескольких успешных выстрелов подошла очередь Атоса — нашего рассудительного Олега. Он вскинул свое очередное самодельное оружие, прицелился и нажал на спуск. Давление внутри кустарного ствола оказалось колоссальным. Некачественный металл не выдержал — медную трубку разорвало прямо у него в ладони с оглушительным, яростным хлопком.Секунду назад это был наш бесстрашный, гордый гвардеец, а в следующий миг — крик, шок и разорванный палец. Руку мальчишки искалечило в долю секунды. Этот жуткий вид хлынувшей крови, обожженного рваного мяса и дикого, животного крика моего лучшего друга навсегда врезался в память.Именно в тот день наш вымышленный мушкетерский орден получил свой первый сокрушительный, отрезвляющий удар. Мы впервые по-настоящему осознали: смерть и инвалидность — это не строчки из чужих газетных рассказов. Они ходят с нами по одним пыльным улицам, сидят с нами на корточках во дворах и прячутся в наших собственных карманах.

Четыре мушкетера. Рассудительность и щит

Если Олег-Атос был нашим мотором и стратегом эмоций, то Андрей, которого мы прозвали Арамисом, стал мозговым центром и самым рассудительным звеном нашей четверки. Он никогда не лез на рожон ради пустой бравады. Андрей всё просчитывал наперед, взвешивал риски и просто так подставлять голову под удар не хотел.

У него был свой, особенный багаж знаний, который в те годы ценился выше любого школьного учебника. Благодаря природному аналитическому складу ума Андрей всерьез увлекался психологией, но его главной «университетской» базой была суровая правда жизни. Его отец прошел через тюрьму, и Андрей не понаслышке знал о неписаных тюремных правилах, о законах улиц и о том, как нужно фильтровать слова и поступки.

Именно у него мы учились «дипломатии» — искусству обходить те опасные углы, где одной физической силы было мало. Арамис учил нас видеть ситуацию насквозь, понимать, когда нужно стоять до конца, а когда — грамотно уйти от конфликта, не потеряв лица. Его рассудительность часто становилась тем невидимым щитом, который оберегал наш мушкетерский орден от непоправимых ошибок. Мы были разными: один — огонь, другой — сталь, третий — холодный разум. Но именно это сочетание позволяло нам выживать там, где другие ломались.

Четыре мушкетера. Сила и преданность

И, конечно, какой же мушкетерский орден без своего Портоса? Анатолий был плоть от плоти этого литературного героя. Крепкий, полноватый, внешне добродушный, он обладал удивительным качеством — ему было на всё «пофиг», причем в самом лучшем смысле этого слова. Если мы, остальные, могли сомневаться или просчитывать риски, Толя просто шел за друзьями. Куда угодно: в самую безнадежную драку, в любую авантюру, в любой скандал.

Его преданность была абсолютной и не знала границ. При всей своей внешней невозмутимости, в моменты опасности Анатолий превращался в человека «без башни». Я до сих пор помню, как он мог в одиночку выскочить с тяжелым ломом в руках на целую толпу озверевших противников. Его спокойный, почти равнодушный голос, обещающий, что сейчас он «кого-нибудь точно продырявит», действовал на врагов лучше любого оружия. В его глазах не было паники — только готовность стоять за своих до конца. И эта его первобытная, честная решимость заставляла бояться даже тех, кто превосходил нас числом.

Так мы и жили, дополняя друг друга. Бесшабашный Атос, рассудительный Арамис, сокрушительный Портос... Мы были не просто друзьями — мы были монолитом. Каждый из нас привносил в эту дружбу что-то своё, и вместе мы чувствовали, что этот мир, со всеми его маньяками, ледяными реками и взрослыми предательствами, всё-таки не сможет нас сломить. Мы построили свою «сарайку», создали свой мир и свято верили: что бы ни случилось впереди, мы встретим это плечом к плечу.

Четыре мушкетера. Как закалялось братство

В нашей четверке мне по праву досталась роль д’Артаньяна. Я был тем самым «чужаком», который последним ворвался в их уже сложившийся, тесный мир. Когда я только переехал на их улицу, Атос, Портос и Арамис уже были не разлей вода — со своими тайнами, общими играми и неписаными правилами.

Естественно, новичка не ждали с распростертыми объятиями. Прежде чем мы стали братьями по духу, мы прошли через всё, что положено пацанам в этом возрасте: были и колючие взгляды, и откровенная ругань, и, конечно же, первая драка. В те времена дружба часто начиналась с проверки на прочность — ты должен был доказать делом, что достоин стоять рядом.

Тот бой на пыльной дороге стер все недопонимания. Мы выплеснули агрессию, посмотрели друг другу в глаза и вдруг поняли: мы одной крови. С того самого дня наша вражда испарилась, уступив место преданности, которую не смогли разрушить ни годы, ни опасности. Мы стали единым целым. И если раньше они были просто троицей, то с моим приходом наш орден стал полным и непобедимым. Теперь, когда кто-то один из нас попадал в беду, за его спиной мгновенно вырастали остальные трое, готовые идти до конца.

Четыре мушкетера. Наследие выживших

Я не просто так выделил для своих друзей отдельную главу. Сегодня их уже нет в живых. Они ушли один за другим, оставив в моей душе неизгладимый след и пустоту, которую невозможно заполнить. Но я верю: пока я помню их, пока я пишу эти строки — они всё еще здесь, за моим плечом.

Мои «мушкетеры» стали моими главными учителями задолго до того, как я сам вошел в школьный класс. От них я научился главному искусству — искусству баланса. От Олега я перенял умение продумывать каждое свое действие на несколько шагов вперед, превращая риск в стратегию. От Анатолия я взял ту самую «безбашенность» — способность не прятаться от страха, а смотреть ему прямо в глаза и идти напролом, когда этого требует честь.

Но, пожалуй, самый ценный урок мне преподал Андрей. Он научил меня, что даже в мире, где правит сила, самым мощным оружием остается слово. Умение вести диалог, слышать собеседника и находить выход там, где другие видят только тупик, — это наследие, которое помогает мне до сих пор.

Мои друзья научили меня выживать, оставаясь человеком. И сегодня, когда мне пятьдесят шесть, я понимаю: их характеры сплавились в моем собственном, как сталь в том самом кузнечном горне. Я — это и их осторожность, и их ярость, и их мудрость. Они научили меня жить так, чтобы за свои поступки никогда не было стыдно, и теперь я стараюсь передать эту науку своим ученикам. Мои друзья ушли рано, не дожив и до 48, но их уроки бессмертны.

Глядя на этот кошмар сквозь призму прожитых лет, я хочу обратиться ко всем родителям, которые думают, что их дети просто мирно гуляют во дворе. Запомните: пацанская изобретательность в поисках адреналина не имеет границ, а тяга к запретному оружию и взрывам заложена в них самой природой. Регулярно проверяйте карманы своих сыновей, заглядывайте в их тайники в гаражах и сараях. Не думайте, что ваш ребенок «слишком умный» для таких глупостей — мы тоже считали себя рассудительными и взрослыми. Интересуйтесь, чем именно они заняты, когда пропадают часами на задворках. Ваша строгая проверка и вовремя проявленная бдительность могут спасти их пальцы, глаза, а порой — и саму жизнь.

ГЛАВА 11. Наш замок из досок и стали.

Случаев, когда мы балансировали на грани жизни и смерти, в нашем детстве было много — так много, что для их описания не хватило бы и десяти толстых книг. Обо всех не расскажешь, да и многие из них теперь кажутся незначительными на фоне настоящих трагедий. Хотя погибнуть или остаться калекой можно было в любой обычный день.Чего стоили одни наши дикие катания на верхушках деревьев, когда мы раскачивались и сгибали мощные стволы до самой земли. В один из таких дней ствол под Арамисом предательски лопнул не у корня, а прямо посередине, и Андрей с огромной высоты камнем рухнул в густые, колючие кусты дикого шиповника. В другой раз Портос, залезший на самую макушку крупной березы, полетел вниз вместе с ней — дерево со страшным треском раскололось надвое под его весом. Нам снова фантастически повезло: мы отделывались испугом, синяками и порванной одеждой, хотя могли запросто переломать хребты.Время шло. Олега мы прозвали Атосом не просто так. Он и вправду был на него похож: бесшабашный, но при этом удивительно рассудительный. Именно он оставался нашим бессменным стратегом — продумывал каждый следующий день так, что тот неизменно приносил нам охапку новых, сумасшедших эмоций. Его раненая разорванным поджигом рука со временем зажила. Она оставила глубокий, грубый шрам не только на его коже, но и в нашей общей истории, сделав нашу четверку еще ближе и сплоченнее.Когда нам исполнилось по пятнадцать-шестнадцать лет, дворовые игры окончательно остались позади. Мы повзрослели, и нам потребовалось своё личное, закрытое от чужих глаз пространство. Наш штаб. Мы единогласно решили построить собственную сарайку. В те годы бесхозные стройматериалы — добротные доски, тяжелые столбы, брусья — можно было при желании найти повсюду. Мы начали дружно стаскивать их к выбранному месту.Это не был хлипкий мальчишеский шалаш из веток. Мы строили на совесть, по-мужски, на века. Своими руками возвели крепкое, глухое сооружение с добротными засыпными стенами для удержания тепла и даже вырыли внутри настоящий глубокий погреб. Это был наш первый общий дом, наш неприступный замок, пахнущий свежей стружкой, соляркой и свободой.Зимой, когда наш рабочий поселок по самую крышу засыпало пушистым снегом, а сибирский мороз трещал так, что в тайге лопались деревья, в нашей сарайке становилось по-особенному уютно. Мы докрасна раскаляли самодельную железную буржуйку. Жар от неё шел такой, что можно было спокойно скинуть тяжелые громоздкие фуфайки и остаться в легких рубахах.В эти долгие, глухие зимние вечера мы пропадали в штабе часами. Мы азартно резались в карты, до хрипоты спорили обо всем на свете и слушали кассетную музыку, которая тогда казалась нам лучшей на всем белом свете. Именно там, в тепле нашей берлоги, я впервые осознанно взял в руки гитару. Струны робко звенели в такт мерному гудению пламени в печи, пальцы привыкали к аккордам, и в те мгновения, среди сизого табачного дыма и чистых подростковых мечтаний, мы чувствовали себя по-настоящему свободными людьми.Мы еще не знали, какие суровые испытания приготовила судьба для каждого из нас впереди. Не знали, как раскидает нас взрослая жизнь. Но там, в засыпанной сугробами маленькой сарайке, под прикрытием досок и стали, мы были абсолютно бессмертными, преданными друг другу и непобедимыми мушкетерами.

Эпилог Первой части: Наследие моего поселка.

Оглядываясь назад, я понимаю: моё детство не было обычным. Оно было похоже на полосу препятствий, где каждый этап проверял меня на излом. Собака научила меня инстинкту выживания. Река и ледяные льдины — уважению к стихии. Опасные игры с карбидом и поджигами — осознанию того, что цена ошибки может быть слишком высокой.

Но главные уроки преподнесли люди. Лена, чей свет погас слишком рано, и те двое, что прятали звериный оскал за масками обычных соседей, научили меня видеть тьму. А мои друзья — Атос, Портос и Арамис — научили меня тому, что в этой тьме можно не просто стоять, но и побеждать, если рядом есть верное плечо.

Мы были «четырьмя мушкетерами» не из книжек Дюма, а из суровой реальности рабочих поселков. Мы делили один хлеб, одну гитару в заснеженной сарайке и одну веру в то, что мы выстоим. Сегодня их уже нет рядом, но их черты — рассудительность, безбашенность и умение держать удар — навсегда сплавились в моем характере.

«Детство научило меня многому. Мы выжили на льдинах, на заводах и в драках на шпагах из прутьев. Мы думали, что мы бессмертны. Но когда мне исполнилось 17, жизнь решила проверить это на практике. В тот вечер я шел на встречу, не зная, что через несколько часов окажусь в реанимации, а мир, который я считал понятным, рухнет навсегда. Но об этом — в следующей части..»

Продолжение следует....